- -
- 100%
- +
Глава 1
Ритмичный, монотонный писк кардиомонитора — единственный звук в этом стерильном аду, который держит меня на самом краю зияющей пропасти. Зеленая ломаная линия на черном экране отмеряет удары сердца моей сестры, доказывая, что она все еще борется. Соня лежит на больничной койке, такая крошечная, бледная, почти прозрачная на фоне белоснежных больничных простыней. Ей всего десять лет, но сейчас, опутанная проводами и прозрачными трубками капельниц, она кажется совсем невесомой, словно готовой раствориться в воздухе от любого моего неосторожного вздоха.
Я боюсь даже моргать.
Я сижу на жестком пластиковом стуле, крепко сжимая ее тонкую, ледяную ладошку двумя руками. Отчаянно пытаюсь передать ей хотя бы каплю своего тепла, которого во мне самой почти не осталось.
Спина ноет от чудовищной усталости.
Страх стал моим постоянным, липким спутником в этот проклятый последний месяц. С того самого дня, как отцовский бизнес рухнул в одночасье, а сам он погиб при тех самых странных обстоятельствах, о которых так сухо и равнодушно сообщил мне следователь. В ту секунду моя жизнь беспечной студентки закончилась, и началось жестокое выживание на руинах, где каждый новый день приносит лишь свежую порцию боли и новые угрозы от кредиторов.
Внезапно оглушительный грохот разрывает тишину палаты.
Дверь распахивается с такой дикой силой, что металлическая ручка с противным лязгом впечатывается в окрашенную стену. Я вздрагиваю всем телом, инстинктивно роняя руку Сони, и резко вскакиваю со стула.
Ноги мгновенно становятся ватными.
К горлу подступает горький, удушливый ком паники. В палату тяжелым, уверенным шагом входят двое мужчин. Их здесь категорически не должно быть. Это отделение реанимации, сюда пускают только по специальным пропускам, но этим двоим плевать на любые правила и замки. От них отвратительно веет сыростью осенней улицы, дорогой кожей и явной, ничем не прикрытой угрозой.
Люди Артура Завьялова.
Я узнаю эту породу сразу, инстинктивно считывая их звериную, расслабленную наглость. Один из них, бритый наголо, с массивной квадратной челюстью и потухшим, совершенно мертвым взглядом, даже не смотрит в мою сторону. Он направляется прямиком к кровати моей сестры, оставляя грязные следы на безупречно чистом линолеуме.
Я слежу за каждым его шагом.
Внутри меня все сжимается в тугой, болезненный узел. Липкий, ледяной ужас заползает прямо под кожу, парализуя нервные окончания и лишая способности мыслить рационально. Мужчина останавливается у аппарата жизнеобеспечения, его огромная фигура нависает над хрупким телом Сони, как черная туча.
Его волосатая рука тянется к оборудованию.
– Что вы делаете? – мой голос предательски дрожит, звучит жалко и надломленно.
Мужчина не обращает на мои слова ни малейшего внимания. Его толстые пальцы медленно, почти лениво ложатся на толстый черный шнур питания. Тот самый шнур, который уходит в розетку и питает машину, непрерывно качающую кислород в легкие моей маленькой сестры.
– Твой папаша крупно задолжал Артуру Эдуардовичу, куколка, – произносит бритый. Его голос звучит как скрежет ржавого металла по стеклу, низкий и вибрирующий откровенной угрозой. – Месяц прошел. Время вышло. Завьялов не благотворительный фонд.
– У меня ничего нет! – кричу я, отступая на полшага, чувствуя, как невидимая удавка сжимается на моей шее. – Вы забрали все! Счета арестованы!
Бритый ухмыляется, обнажая неровные, прокуренные зубы. Эта улыбка не предвещает ничего, кроме абсолютного кошмара. Его пальцы еще крепче сжимают черный провод. Одно движение. Всего один резкий рывок, и экран погаснет.
Пульс бьет в висках набатом.
– Значит, найдешь, – бросает он с абсолютным, леденящим кровь равнодушием. – Иначе эта гудящая коробка заткнется навсегда. Я просто выдерну вилку, и твоя мелкая тихо отойдет. Врачи спишут на сбой в сети.
Этот человек не шутит.
Осознание обрушивается на меня безжалостной лавиной. Мой воспаленный мозг фиксирует картину с пугающей, кристальной четкостью: его напряженная рука, натянутый шнур, мертвенно-бледное лицо Сони. Если он потянет на себя эту резиновую змею, моя сестра просто перестанет дышать. Мой единственный родной человек умрет на моих глазах.
Животный инстинкт самосохранения отключается мгновенно.
На его место приходит слепая, первобытная ярость и отчаянное, иррациональное желание защитить свое любой ценой. Я не думаю о последствиях. Не думаю о том, что он весит в два раза больше меня и может переломать мне кости одним ударом. Я просто действую.
Я срываюсь с места.
– Не смей ее трогать! – дикий вопль вырывается из моей груди хриплым, сорванным рыданием, обжигая связки.
Мои руки с размаху врезаются в его широкую грудь, обтянутую жесткой кожаной курткой. Я отчаянно, изо всех оставшихся сил отталкиваю его от аппарата. Пальцы скользят по гладкой поверхности его одежды. Удушливый запах чужого пота и терпкого, дешевого парфюма бьет в нос, вызывая болезненный спазм в пустом желудке. Отвращение смешивается с парализующим ужасом.
Я вклиниваюсь между ним и прибором.
Раскинув руки в стороны, я закрываю собой мигающие датчики и спасительный шнур, превращаясь в живой щит. Моя спина вжимается в холодный металл медицинской стойки. Я тяжело дышу, грудная клетка ходит ходуном, а сердце бьется так бешено, словно готово проломить ребра и вырваться наружу.
– Убирайтесь в ад! – шиплю я, глядя прямо в его бесцветные, жестокие глаза. – Я найду ваши проклятые деньги!
Лицо бандита мгновенно искажается от первобытной злости.
Наглое веселье исчезает без следа, уступая место холодной, расчетливой жестокости уличного пса. Ему не понравилось мое сопротивление. Ему не понравилось, что какая-то сопливая девчонка посмела поднять на него голос и встать у него на пути. Он делает резкий, неуловимый выпад.
Жесткие пальцы мертвой хваткой впиваются в мое предплечье.
Острая боль пронзает мышцы, заставляя меня глухо вскрикнуть. Мужчина с пугающей легкостью, словно я ничего не вешу, отрывает меня от аппарата. В его глазах вспыхивает садистское удовольствие, когда он с силой швыряет меня в сторону.
Полет длится ничтожные доли секунды.
Моя спина с чудовищным размахом врезается в стену, покрытую холодным, твердым кафелем. Воздух со свистом выбивает из легких. Острая, пронзительная боль вспыхивает между лопаток и оглушительно отдается в затылке. Я беспомощно сползаю по гладкой стене на пол, инстинктивно сжимаясь в комок.
Я судорожно хватаю ртом воздух.
Перед глазами пляшут черные мушки, а во рту появляется отчетливый металлический привкус крови. Второй бандит, который до этого молча стоял у двери, преграждая выход, лениво достает из кармана зажигалку и начинает раздражающе щелкать ею. Звук бьет по моим натянутым нервам, как удары молотка.
Бритый тяжело нависает надо мной.
– Значит так, Скворцова, – цедит он сквозь зубы, брезгливо разглядывая меня сверху вниз. – Артур Эдуардович дает тебе сутки. Ровно двадцать четыре часа, чтобы вернуть два миллиона. Иначе мы вернемся. И поверь, то, что мы сделаем с тобой и твоей сестрой, тебе очень не понравится.
Они выходят из палаты, даже не прикрыв за собой дверь.
В палате снова воцаряется звенящая тишина, нарушаемая лишь мерным, равнодушным писком кардиомонитора. Соня продолжает спать под действием седативных, не ведая, что только что смерть дышала ей прямо в лицо. А я остаюсь сидеть на ледяном полу, прижимая дрожащие колени к груди.
Полное, сокрушительное поражение.
Удушающая безысходность наваливается сверху невидимой бетонной плитой, расплющивая меня, лишая последней воли к сопротивлению. Два миллиона долларов. Сутки. Где студентка может взять такие деньги? Ответ бьется в голове птицей, попавшей в силки: нигде. У меня больше нет друзей. Нет союзников. Я абсолютно одна в этом жестоком городе, который с удовольствием пережевывает таких, как я.
Слезы отчаяния жгут глаза.
Но я грубо стираю их тыльной стороной дрожащей ладони. Плакать нельзя. Слезы не спасут Соню. Если я останусь здесь и буду жалеть себя, они вернутся и убьют ее. Я должна найти того, кто сильнее Завьялова. Того, кто сможет вырвать нас из этого кошмара.
Я с трудом поднимаюсь на ноги.
Бросаю последний, полный болезненной нежности взгляд на сестру, обещая ей безмолвно, что вернусь. В дикой панике я выбегаю из палаты. Я мчусь по длинным, ослепительно белым коридорам больницы, не разбирая дороги. Толкаю тяжелые стеклянные двери главного входа и вырываюсь на улицу, прямо в холодный, пронизывающий осенний ливень, готовая броситься в объятия самого дьявола, лишь бы спасти ее.
Глава 2
Ледяной осенний ливень обрушивается на меня с яростью дикого зверя, стоит только вырваться за тяжелые стеклянные двери больницы. В лицо летят жесткие, хлесткие капли, мгновенно ослепляя и забивая дыхание.
Холод пронзает до самых костей.
На мне только тонкий, давно растянутый шерстяной свитер и старые тканевые кеды, которые промокают в первую же секунду, громко чавкая по грязным лужам больничного двора. Я физически ощущаю свою ничтожность и уязвимость перед этим городом. Мокрое полотно свитера прилипает к ледяной коже, но я даже не пытаюсь закрыться от пронизывающего ветра.
Я судорожно, непослушными от мороза пальцами листаю контакты в разбитом телефоне.
Экран предательски мерцает, заливаемый потоками воды, пока я ищу хоть одно имя, способное стать спасением. Вчерашние друзья, обеспеченные однокурсники, деловые партнеры отца — все они испарились, словно их никогда не существовало, стоило только нашему семейному счету обнулиться. Я нажимаю на контакт лучшей подруги, поднося ледяной кусок пластика к уху, отчаянно вслушиваясь в длинные гудки.
– Да? – раздается недовольный, слегка сонный голос Маши.
– Машка, умоляю, это Алиса! – кричу я в трубку, надрывая связки, чтобы перекрыть монотонный шум ливня. – Мне срочно нужна помощь, Соне угрожают убийством прямо в реанимации!
– Алиса, я же просила больше мне не звонить, – ее тон мгновенно становится ледяным, отрезая мою последнюю надежду. – Мой отец запретил с тобой общаться. У тебя проблемы с очень плохими людьми, мы не хотим быть втянутыми. Прости и прощай.
Короткие гудки бьют по барабанным перепонкам жестоким набатом.
Она сбрасывает вызов. Я стою посреди пустой, темной улицы, совершенно одна, прижимая бесполезный, потухший телефон к груди. Внутри меня разрастается черная, всепоглощающая пустота, вытесняя даже остатки страха. Мне совершенно некуда идти и не к кому больше обратиться. Мы с сестрой оказались выброшены на обочину жизни.
Внезапно темноту улицы разрывает оглушительный визг тормозов.
Из-за крутого поворота, поднимая высокие фонтаны грязной воды из луж, вылетают два огромных черных «Гелендвагена». Наглухо тонированные, тяжелые и зловещие, они похожи на два стальных гроба на колесах. Машины резко, с агрессивным скрипом шин по мокрому асфальту, тормозят прямо передо мной, наглухо блокируя любой путь к отступлению.
Сердце ухает куда-то в пустой желудок.
Ядовито-желтый свет мощных галогеновых фар бьет мне прямо по глазам, безжалостно ослепляя. Я инстинктивно вскидываю дрожащие руки к лицу, пытаясь защититься от этого агрессивного вторжения. Во рту моментально пересыхает, несмотря на потоки воды, заливающие лицо.
– Нет, нет, только не это... – шепчу я побелевшими, трясущимися губами.
Животный, парализующий ужас заползает прямо под кожу липкими щупальцами. Мой воспаленный мозг моментально рисует самую страшную картину из всех возможных. Это люди Завьялова. Они передумали. Они не дадут мне никаких обещанных суток на поиск денег. Они приехали забрать меня прямо сейчас, чтобы бросить в какой-нибудь грязный подвал.
Я чувствую, как мои колени подкашиваются.
– Оставьте меня в покое! – в отчаянии кричу я в слепящую пустоту света, и мой голос срывается на жалкий, сорванный хрип. – У меня ничего нет! Я все отдам, просто дайте мне время!
Никто не отвечает на мои крики.
Из первой машины, словно сошедший с экрана криминального триллера, медленно и неотвратимо выходит человек. Огромный, невероятно широкий в плечах мужчина в черном тактическом костюме, который совершенно не скрывает гору литых, натренированных мышц.
Настоящий шкаф смерти.
Свет фар на мгновение выхватывает его суровое лицо, и я едва сдерживаю истеричный вскрик. Через всю его правую щеку, от виска до подбородка, тянется жуткий, уродливый шрам, искажающий черты. Он не произносит ни единого слова. Его движения пугающе плавные и экономные для таких габаритов.
Вся его фигура источает абсолютную, несокрушимую угрозу.
Я понимаю, что если останусь стоять на месте — мне конец. Этот человек сломает меня пополам одним движением. Паника толкает меня на безрассудство.
– Не подходи ко мне! – визжу я, резко разворачиваясь на скользких подошвах кед.
Я бросаюсь в сторону, отчаянно надеясь проскользнуть между массивным бампером внедорожника и мокрой бетонной клумбой, чтобы сбежать в спасительную темноту узкого переулка. Но мои жалкие попытки выжить обречены на провал с самой первой миллисекунды.
Он делает всего один короткий шаг.
Мужчина перехватывает меня за локоть с такой пугающей легкостью, словно я ничего не весящий дворовый котенок. Захват жесткий, стальной, но удивительно — он не причиняет мне физической боли. Он просто лишает меня любой, даже минимальной возможности двигаться. Я бью его свободной рукой по груди, но это все равно что колотить кулаками по монолитной бетонной стене.
– Пусти меня, ублюдок! – прошипела я, дико извиваясь в его железной хватке.
– Тихо, девочка, – басит он глухим, рокочущим голосом, который вибрирует в груди. Он жестко, но без лишней жестокости разворачивает меня к задней двери машины. – Не дергайся. Тебя ждут.
Задняя дверь внедорожника плавно отъезжает в сторону.
Из густого полумрака салона, отделанного безупречной, дорогой черной кожей, на меня обрушивается волна сухого, комфортного жара. Но этот жар не согревает мое промерзшее тело, он обжигает изнутри. В нос ударяет терпкий, тяжелый и до боли властный мужской запах — глубокие ноты сандала и агрессивная резкость черного перца.
Этот аромат проникает в самое сознание.
Он подавляет волю, заставляя мелкие волоски на моих замерзших руках встать дыбом. В непроглядной тени роскошного салона внезапно вспыхивают глаза.
Ледяные. Стальные. Безжалостные.
Мое прерывистое дыхание со свистом вырывается из груди, обжигая горло. Я узнаю этот взгляд из тысячи. Узнаю этот хищный, высокомерный наклон головы и идеальную, жесткую линию челюсти, которую так часто видела на страницах форбс и в кошмарах своего отца.
– Ты... – выдыхаю я, чувствуя, как земля окончательно уходит из-под ног.
Руслан Волков.
Глава самого жестокого криминального синдиката в столице. Новый патриарх огромного клана. Человек, имя которого боятся произносить вслух даже такие отморозки, как Завьялов. Человек, которого я считаю главным и единственным виновником краха моей семьи. Тот самый расчетливый монстр, из-за чьих грязных интриг мой отец потерял бизнес, влез в долги, а затем и лишился собственной жизни.
И сейчас этот дьявол во плоти сидит передо мной.
Он вальяжно откинулся на спинку кожаного сиденья, совершенно спокойно наблюдая за моей бьющейся в истерике фигурой. В его глазах нет ни капли сочувствия, лишь холодный, препарирующий расчет.
– Здравствуй, Алиса, – произносит он.
Его голос — темный бархат, скрывающий острые бритвенные лезвия.
– Какого черта тебе от меня нужно?! – выплевываю я слова вместе с дождевой водой, заливающей лицо, не в силах сдержать жгучую ненависть. – Вы уже все забрали! Мой отец мертв из-за тебя!
Я начинаю отчаянно вырываться из рук молчаливого гиганта.
Инстинктивно я подаюсь назад, прочь от зияющей пасти черного автомобиля, от этого запаха сандала и подавляющей ауры чудовища. Паника захлестывает меня с головой, превращаясь в слепую, неконтролируемую истерику.
– Я лучше сдохну прямо здесь, на этом грязном асфальте, чем сяду к тебе в машину! – кричу я в салон, глядя прямо в эти нечеловеческие, пустые глаза Волкова. – Ненавижу тебя!
Из густой темноты машины резко высовывается рука.
Словно бросок смертоносной кобры. Мой расширенный от ужаса взгляд цепляется за его крупные костяшки — они сбиты в кровь, покрыты свежими, багровыми ссадинами, которые жутко контрастируют с безупречной белизной манжеты дорогой шелковой рубашки. Кого он сегодня избивал этими руками?
Руслан перехватывает мое тонкое, дрожащее запястье.
Моя рука кажется хрупкой, сухой веточкой в его огромной, горячей ладони. Контраст наших размеров настолько чудовищен, что я замираю от физического осознания его абсолютной, доминирующей власти надо мной.
Он тянет меня на себя.
Рывок настолько мощный и безапелляционный, что мои кеды скользят по асфальту. Я влетаю в салон, с тихим вскриком падая на мягкое кожаное сиденье. Я тяжело дышу, грудная клетка ходит ходуном, а тело содрогается от первобытного ужаса. Дверь за моей спиной немедленно захлопывается с глухим, дорогим щелчком, навсегда отрезая шум спасительного дождя.
– Не смей прикасаться ко мне! – я вжимаюсь в противоположную дверь.
Мои непослушные пальцы отчаянно пытаются нащупать гладкую ручку, чтобы открыть замок и выброситься наружу, прямо на ходу, если потребуется.
Руслан не двигается с места.
Он даже не пытается меня удержать или схватить снова. Он просто смотрит на меня своим тяжелым, подавляющим взглядом хищника, загнавшего добычу в угол. В замкнутом, наглухо тонированном пространстве машины его мужская аура ощущается почти осязаемо. Она давит на мои хрупкие плечи, безжалостно выбивая последние крохи кислорода из легких. Он медленно, с ленивой грацией хищника склоняет голову набок.
– Садись ровно, Скворцова, и слушай меня очень внимательно, – его низкий, пугающе спокойный голос легко разрезает звенящую тишину салона. – Или аппараты жизнеобеспечения твоей сестры отключат ровно через десять минут.
Мое сердце сбивается с ритма, пропуская болезненный удар.
– Что?.. – одними онемевшими губами шепчу я, не веря своим ушам, чувствуя, как мир вокруг начинает вращаться. – Вы... вы не посмеете... она же ребенок...
– Долги твоего покойного отца теперь полностью принадлежат мне, – Руслан подается немного вперед, выходя из тени.
Теперь я могу в деталях разглядеть каждую черточку его холодного, скульптурно-идеального лица. В нем нет ни капли жалости. Только чистый, ледяной прагматизм.
– Ты прямо сейчас подписываешь контракт на фиктивный брак со мной, – продолжает он, чеканя каждое слово, словно вколачивая гвозди в крышку моего гроба. – Или я открываю эту дверь и выставляю тебя обратно под дождь, прямиком к твоим кредиторам.
Его глаза вспыхивают темным, опасным огнем.
– И поверь мне, Алиса. Если ты откажешься, рубильник в палате выключит не Завьялов. Это сделаю я.
Воздух в моих легких мгновенно превращается в толченое стекло.
Я смотрю в его стальные глаза, не в силах отвести взгляд, и чудовищное осознание обрушивается на меня смертоносной лавиной, уничтожая последние крохи надежды на спасение. Мой внутренний голос кричит от ужаса и горькой, ядовитой иронии.
Этот жестокий человек.
Этот расчетливый монстр, уничтоживший мою семью.
Глава 3
Я сижу во главе огромного стеклянного стола, идеально гладкая поверхность которого отражает свинцовое, тяжелое московское небо за широкими панорамными окнами. Мой сшитый на заказ темный костюм ощущается как вторая кожа, как безупречная, непробиваемая броня, за которой я привык надежно прятать любые свои эмоции. В огромном зале заседаний царит гробовая, удушливая тишина, нарушаемая лишь сухим, монотонным шелестом плотной бумаги. Семейный нотариус, потеющий, бледный и явно нервничающий в моем присутствии, зачитывает последнюю волю моего отца, внезапно погибшего в автокатастрофе месяц назад. Каждое его слово падает в напряженный, наэлектризованный воздух тяжелым камнем, но мое лицо остается абсолютно непроницаемым, словно высеченным из цельного куска арктического льда.
Голос нотариуса предательски дрожит, когда он наконец доходит до главного пункта завещания. Того самого абсурдного, безумного условия, которое отделяет меня от немедленного вступления в законные права наследства и получения полного контрольного пакета акций нашего синдиката.
– '...основной пакет голосующих акций переходит под единоличное управление Руслана Викторовича Волкова при неукоснительном соблюдении следующего условия...' – нотариус нервно сглатывает, судорожно поправляя съехавшие на потный нос тонкие очки. – '...при условии его вступления в официальный, зарегистрированный брак в течение тридцати календарных дней с момента официального оглашения данного документа'.
Я медленно, контролируемо вдыхаю холодный, кондиционированный воздух переговорной. Тридцать дней. Брак должен быть не просто штампом в паспорте или фиктивной бумажкой в сейфе. Он должен быть абсолютно безупречным для алчной прессы, идеальной, глянцевой картинкой для наших иностранных инвесторов и партнеров.
Старик решил поиграть со мной даже из могилы.
Даже после своей внезапной смерти отец умудряется дергать за невидимые ниточки, пытаясь контролировать мою жизнь и навязывать свои правила. Он всегда считал меня слишком жестоким, слишком холодным, слишком оторванным от пресловутых 'семейных ценностей', на которых строилась старая империя. И теперь он решил привязать меня к совершенно чужому человеку брачным контрактом. Я физически чувствую на себе десятки цепких, выжидающих взглядов членов совета директоров. Они затаили дыхание. Они ждут моей реакции. Ждут внезапной вспышки неконтролируемого гнева, ярости, потери моего знаменитого самообладания. Но я не доставлю этим стервятникам такого удовольствия.
Я – абсолютный монолит.
На противоположном конце длинного стола вальяжно, с показной расслабленностью откидывается в дорогом кожаном кресле Артур Завьялов. Мой главный конкурент. Влиятельный член совета. Тот самый человек, чьи грязные, непомерные амбиции я легко читаю в каждом нервном движении его холеных рук. Тот самый ублюдок, который, как я подозреваю, и подстроил ту аварию.
Завьялов медленно растягивает тонкие, бескровные губы в снисходительной, откровенно стервятничьей улыбке. Он чувствует фантомный запах крови в воде. Он искренне уверен, что этот безумный пункт завещания – мой окончательный приговор и его личный триумф. Артур слишком хорошо знает мою репутацию в этом городе: жесткий, абсолютно закрытый бизнесмен, не терпящий никаких компромиссов, слабостей и сентиментальной чепухи. В моем упорядоченном мире нет, и никогда не было места для женщин, кроме как на одну короткую, ничего не значащую ночь. Завьялов думает, что он наконец-то загнал меня в глухой угол.
Слишком наивный, предсказуемый идиот.
– Какая злая ирония судьбы, Руслан, – голос Завьялова звучит вкрадчиво, с показным, тошнотворным сочувствием, за которым скрывается смертельный яд. – Всего тридцать дней на поиски верной и любящей жены.
Он демонстративно поправляет золотые запонки на своих дорогих часах, принципиально не глядя на меня, словно уже открыто празднует свою безоговорочную победу. В его блеклых глазах пляшут торжествующие, злые искры.
– Будем реалистами, господа, – продолжает Артур, медленно обводя взглядом притихший, настороженный совет директоров, который ловит каждое его слово. – Ни одна уважающая себя девушка из высшего общества, из нужной нам семьи, никогда не согласится на такой подозрительный, скоропалительный брак. Тем более с тобой, Руслан. С твоей... скажем так, весьма специфической и пугающей репутацией. А это значит, что контрольные акции, согласно уставу нашей компании, перейдут под временное управление Совета.
Под его личное управление.
Мой внутренний монолог предельно спокоен и холоден. Я смотрю на Завьялова сквозь призму абсолютного равнодушия. Я хладнокровно разбираю его жалкие амбиции на атомы, просчитывая каждый его следующий шаг, как предсказуемое, примитивное поведение насекомого под стеклом микроскопа. Внутри моей груди нет ни единой капли гнева или возмущения. Гнев – это опасная слабость. Это непозволительная роскошь в моем безжалостном бизнесе, которая приводит к фатальным ошибкам. В моем разуме сейчас лишь чистый, кристальный, математический анализ текущей угрозы.
Большой палец моей правой руки привычно ложится на тяжелую, массивную золотую печатку с древним гербом нашего клана. Мой личный сенсорный маркер.
Я медленно, с легким нажимом прокручиваю холодное кольцо на пальце. Один плавный оборот. Второй. Третий.