Системный Пожарный II

Он вернулся к столу и принялся писать распоряжения — много, быстро, скучным канцелярским перечнем: усилить пригляд за подворьем у Оружейной; мальчишек нищих более не трогать — порка показала себя убыточной, — а заместо того пустить меж ними своих, помельче и попригляднее, и платить вдвое против горевского калача; за балкой, что за Упой, где по донесениям тепло, — глядеть, но не трогать: пусть ходит, целее будет к сроку; самого недоросля — также не трогать ни под каким видом, граф о том писал особо: «мальчик дозреет сам, зелёным не рвать»; к Страстной приготовить: дрова сухие, столб железный, цепи...

Хозяйственную часть представления Ефим Ильич взял на себя лично — доверять такое серым было нельзя, серые умели жечь и стирать, а тут требовалось умение иное: купить так, чтобы покупки не сложились ни у кого в голове в одну картину. Настил заказывался плотницкой артели от имени управы — «под торговые весы». Столб — кузнецу Томилину от маклера Гусака, «для заводского дела, крепёжный». Дрова — через хлебный ряд, «на просушку амбаров». Глашатаи нанимались от губернской канцелярии. Шесть человек покупали шесть вещей, и только седьмой — он сам — знал, что покупается казнь. Так Ефим Ильич работал всегда, и в этой раздробленности был его почерк и его гордость: никто никогда не видел целого.

Он не знал — и в этом незнании уже жила вся его будущая погибель, — что в Туле завёлся человек, который целое собирает из обломков по ремеслу: пожарный дознаватель читает сгоревший дом по гвоздям. Настил, столб, цепи, дрова, глашатаи — для шестерых покупателей это были шесть покупок. Для человека с гусаковской конторской книгой они сложатся в одну строку за один вечер.

На слове «цепи» перо его на миг остановилось.

— Жалко, — сказал Ефим Ильич искренне. Он действительно жалел — он всегда искренне жалел тех, кого вписывал в свои перечни, и считал эту жалость доказательством, что душа у него жива. — Ну да служба.

И дописал: «...цепи двойные, понеже одинарные он пережигает».

Кончив распоряжения, Ефим Ильич оделся и вышел пройтись — он позволял себе это раз в день, в сумерки, для здоровья и для пригляда. Тула вечерняя была хороша: морозец, дымки́, огни в окнах, из кузнечного конца тянуло жилым железным теплом. Ефим Ильич шёл не спеша, ласково уступая дорогу встречным, и любовался — он не лгал себе: он действительно любил этот город, как любил и Калугу, и Орёл, и все города, какие прошли через его перечни. Любить объект работы Ефим Ильич считал признаком мастера: столяр любит дерево, скорняк — мех, а что дереву от столяровой любви не легче — так на то оно и дерево.

У съезда к торгу мимо него пробежал мальчишка-нищеброд — из тех самых, шнырких, — и Ефим Ильич проводил его благожелательным взглядом, отметив про себя: бежит с Посольской, от моего дома, стало быть — глядел за мной, доложит недорослю, что серенький гуляет и любуется... Пусть доложит. Пусть мальчик привыкает, что Ефим Ильич — вот он, рядышком, гуляет открыто, никого не ест. К сроку это пригодится: страшен не тот, кто прячется. Страшен тот, к кому привыкли.

Он купил у сбитенщика кружечку, погрел о неё ручки, не допил и пошёл домой — топить, думать и ждать четвёртого числа. Снег поскрипывал. Город топился. Всё, голубчики, шло своим порядком-с.