Дожили до улучшений

Глава 10. Улыбнитесь для достоверности

На четвёртый день без адреса во двор приехала служба измерения счастья.

Микроавтобус был жёлтый. На боку улыбалась семья из четырёх человек, причём отец выглядел так, будто ему только что сообщили: кредиты семьи рисованные. Из машины вышли две девушки с планшетами и мужчина в белых кроссовках.

— Мы хотим услышать ваше мнение! — объявил мужчина.

— Сочувствую, — сказал Шурупов.

Мужчину звали Филипп Николяевич Витринцев. Он руководил проектом «Счастливый Складень», хотя жил в соседнем городе, где качество жизни пока не измеряли с такой настойчивостью.

Витринцев объяснил, что изучает удовлетворённость жителей текущими изменениями. Жители окружили его с готовностью, которая профессионалу должна была показаться опасной.

— Первый вопрос, — начал он. — Стало ли вам комфортнее взаимодействовать с городской средой?

— Свет вернули, — сказала Зоя Ильинична. — Комфортнее.

Девушка поставила галочку.

— Но его сначала отключили! — добавила Зоя Ильинична.

— Это будет в комментарии.

— А в результате?

— В результате стало комфортнее.

Семён подошёл ближе.

— От какого момента вы считаете?

— От начала мероприятий.

— То есть отключение света — начальная точка?

— Мы фиксируем динамику.

— А если сначала отобрать у человека ботинки, а потом вернуть один?

Витринцев улыбнулся.

— Некорректное сравнение. Наша система учитывает сезонность.

Во дворе засмеялись. Мужчина принял смех за успех коммуникации.

Анна попросила показать анкету. Вариантов ответа было четыре: «Да», «Скорее да», «Пока не ощутил» и «Затрудняюсь оценить масштаб положительных изменений».

— А «нет»?

— Отрицание предполагает завершённость процесса. Процесс не завершён.

— Значит, «да» тоже рано.

— «Да» предполагает доверие.

Шурупов повернулся к соседям.

— Слышали? Кто не доверяет, тот грамматику портит.

Витринцев предложил провести глубинное интервью с наиболее вовлечёнными представителями сообщества. Семён уже собирался отказаться, но Анна наступила ему на ногу.

Интервью решили записывать у яблони. Камера смотрела на скамейку, а дом оставался за спиной оператора. Витринцев попросил Нину Сергеевну сесть чуть правее, чтобы в кадр попали хризантемы.

— А что мне говорить?

— Как меняется ваша жизнь.

— Хорошо. У меня раньше был адрес, а теперь хризантемы.

Оператор опустил камеру.

— Давайте позитивнее.

— Хризантемы хорошие.

— Прекрасно. С этого и начнём.

Семён почувствовал знакомое желание вмешаться, защитить мать от неловкости. Но она сидела совершенно спокойно. Анна незаметно включила запись на своём телефоне, предупредив об этом всех присутствующих. Витринцев не возражал: дополнительные каналы распространения приветствовались.

Нина Сергеевна погладила рукав платья.

— Цветы хорошие, — сказала она в камеру. — Но мне хотелось бы, чтобы мой дом тоже остался. Здесь семьдесят три человека. Одним нужны новые квартиры, другим — ремонт. Всем нужно, чтобы с ними разговаривали до того, как их посчитают переселёнными.

— Очень содержательно, — сказал Витринцев. — А теперь короткий дубль: «Я чувствую заботу».

— Чью?

— Города.

— Город вчера через удлинитель заботился. Слесарь Виктор Сергеевич организовал.

Шурупов, стоявший за камерой, сделал руками протестующее движение. Нина Сергеевна его проигнорировала.

— Сын мой раньше тоже говорил: всё решается. А теперь ходит и решает. Это я чувствую.

Семён опустил глаза.

Витринцев некоторое время смотрел на свои кроссовки. Потом сказал, что в материале обязательно отразят сложность переходного периода.

— Только не отрежьте вторую половину, — попросила мать.

— Мы работаем профессионально.

— Именно этого я и боюсь.

К вечеру на городском сайте появился ролик. Нина Сергеевна говорила: «Цветы хорошие… Здесь семьдесят три человека… Я чувствую». Между фразами шли кадры светлого парка, которого ещё не было.

Подпись сообщала: «Жители Речной благодарят за заботу и с нетерпением ждут перемен».

Семён смотрел ролик в машине и чувствовал, как в груди поднимается горячая, почти детская злость. Он позвонил Анне.

— У вас полная запись?

— Да.

— Надо выложить.

— Мать спросите.

— Она же сама…

— Семён. Это её лицо и её слова. Вы только что возмущались, что ими распорядились без неё.

Он замолчал.

Позвонил матери, всё объяснил. Она долго не отвечала.

— Выкладывайте, — сказала наконец. — Только там я в конце волосы поправляю. Это можно убрать?

— Можно.

— Вот это и уберите. Остальное пусть будет как было.

Глава 11. Квартира с видом на согласие

Служебная квартира находилась на восьмом этаже нового дома. Лифт поднимался бесшумно, что Нине Сергеевне не понравилось.

— Едет вообще?

— Едет, мам.

— Дома хотя бы понятно: кряхтит — значит, живой.

Специалист по расселению, представившаяся Татьяной Давыдовной Протоколовой, держала ключи на красной ленте. Она была моложе Семёна, но носила лицо человека, который устал от жилищных вопросов ещё до собственного рождения.

Квартира оказалась хорошей. Не роскошной, не подозрительно дешёвой, не такой, в которой обязательно должен обнаружиться символический недостаток для удобства нравственного выбора. Две комнаты, светлая кухня, низкий порог в ванную, балкон. Из окна было видно поликлинику.

Нина Сергеевна прошла по комнатам, открыла шкафчик, потрогала батарею.

— Тёплая.

— Индивидуальная регулировка, — сказала Протоколова.

— То есть можно самой решить, жарко мне или нет?

— Да.

— Удивительно.

Семён стоял в дверях кухни и ждал, когда обнаружится подвох. Подвох не обнаруживался. От этого было неуютно.

— Условия? — спросил он.

Протоколова протянула договор. Временное пользование, компенсация коммунальных платежей, освобождение прежнего помещения для обследования. Срок — до урегулирования статуса территории. Пункт седьмой предусматривал отказ от препятствования работам на освобождённом участке.

— Что значит «участке»?

— Прилегающая территория.

— Кто её определяет?

— В рамках проекта.

— То есть мать переезжает, и это считается согласием на работы возле всего дома?

— Она соглашается только за себя.

— В договоре этого нет.

Протоколова вздохнула.

— Я не составляла договор.

Нина Сергеевна села на подоконник, хотя в квартире стояли стулья.

— Татьяна Давыдовна, а если я подпишу только то, что переезжаю?

— Так не предусмотрено.

— Ну и предусмотрите. Вы же не зря образованная.

Протоколова неожиданно рассмеялась. Коротко, устало, почти против воли.

— Если бы образование давало такие полномочия, я бы уже министром была.

Она позвонила кому-то и отошла на балкон. Семён посмотрел на мать.

— Нравится?

— Да.

— Можно добиться другого договора.

— Добивайся.

Он замолчал. Ему хотелось, чтобы мать сказала: никуда не поеду, пусть сначала дадут всем. Это сделало бы его собственное положение ясным и красивым. Она вместо этого смотрела на тёплую батарею.

— Мам, я не хочу, чтобы это выглядело…

— Как что?

— Как будто мы договорились за себя.

— А если я останусь в холоде, ты будешь выглядеть лучше?

Семён покраснел.

Мать потянулась и поправила ему воротник, как в детстве. Он не отстранился.

— Я не против твоего дела. Я за него. Но не делай из меня знамя. Знамя можно вынести на мороз, а мне потом суставы лечить.

Из соседней комнаты донёсся щелчок выключателя. Свет зажёгся сразу, без разрешения комиссии.

— Отец бы что сказал? — спросил Семён.

— Он бы сначала проверил трубы. Потом предложил свою прокладку, потому что заводские у него все были неправильные. А вечером сказал бы мне: Нинка, если тут легче, давай сюда.

— Ты уверена?

— Семён, я с ним сорок лет прожила. Не мешай мне знать человека, которого тебе удобно помнить.

Протоколова вернулась. Красная лента с ключами была накручена на палец.

— Можно исключить пункт седьмой. Но тогда понадобится отдельное решение комиссии.

— Сколько времени?

— Два дня. Если подпишут.

— Давайте, — сказала Нина Сергеевна.

Она ещё раз прошла по кухне, остановилась у окна.

— Лимону здесь будет хорошо.

Семён хотел возразить, что лимон едва ли способен оценить условия. Но промолчал. Было бы странно защищать человеческий дом и не дать человеку выбрать, где жить.

На обратном пути мать попросила заехать в магазин за тёплыми носками для жены Крючкова.

— Ты её знаешь?

— Теперь знаю.

— Ей тоже предложили квартиру?

— Да. Только хуже. Первый этаж, у мусорной площадки.

— Почему?

— Потому что у неё сын не в управлении.

Мать сказала это без упрёка. Просто назвала устройство мира. Семёну стало легче дышать только после того, как он опустил стекло.

Глава 12. Вода не читает

К старой насосной станции вела дорожка вдоль реки. В городском приложении она была обозначена как перспективный прогулочный маршрут, поэтому на местности приходилось обходить крапиву и дважды пролезать под трубой.

Шурупов шёл первым, неся связку ключей. Семён — за ним. Анна замыкала шествие с папкой старых схем, завёрнутой в пакет.

— Ты откуда ключи взял? — спросил Семён.

— От Палыча остались.

— Он же умер.

— Вот именно. Пока был жив, не давал.

Дверь станции открылась не сразу. Шурупов приподнял её плечом, повернул ключ и толкнул ногой. Внутри пахло сыростью, железом и старым машинным маслом — запахом работы, которую перестали замечать задолго до того, как прекратили делать.

На стене висел календарь двадцатилетней давности. На фотографии улыбающиеся люди вручали друг другу ключ. Семён не стал смотреть, кто кому.

В главном зале стояли два насоса. Один был разобран. Второй выглядел исправным, что у старого оборудования означало лишь отсутствие наружных признаков отчаяния.

— Они нужны? — спросила Анна.

Семён осмотрел щит, потом трубы.

— Вода из нижнего коллектора. Во время паводка поднимают в основное русло. Если затвор закрыт, без насоса будет подпор.

— По проекту здесь музей, — сказала Анна.

Шурупов кивнул.

— Удобно. Не работает — экспонат. Работает — интерактивный.

Семён развернул схему на кожухе. В старом проекте насосная и жилой дом составляли один комплекс. Под двором шёл резервный водоотвод, который в новой схеме отсутствовал. На его месте планировали площадку для выступлений.

— Они его не нашли, — сказал Семён.

— Может, потому что не искали? — предположил Шурупов.

— Надо проверить отметки.

Он включил фонарь на телефоне и спустился на нижний уровень. Анна осталась наверху: ступени были скользкими. Шурупов пошёл следом.

Под потолком проходила старая труба, покрытая крупными каплями. На стене виднелись отметки уровней воды, нанесённые краской в разные годы. Самая высокая была чуть ниже головы Семёна.

Он остановился.

На бетонной поверхности сохранилась надпись отцовским почерком: «Не закрывать до запуска второго».

Семён узнал его сразу. Узнавание оказалось физическим — как будто кто-то тронул за плечо из темноты.

— Отец здесь работал, — сказал он.

— Знаю, — ответил Шурупов. — Мы с ним половину этой радости перебирали.

— Почему мне не рассказывал?

— Ты не спрашивал.

Семён провёл пальцем по буквам. Краска слегка осыпалась. Отца не было семь лет, а он всё ещё кому-то пытался не дать затопить помещение.

— Второй потом запустили?

Шурупов отвёл взгляд.

— Временно. Пока новый не поставят.

— Новый поставили?

— Ты его наверху видел. Разобранный.

Они вернулись. Семён сравнил отметки старой схемы с текущим проектом и понял, что ситуация хуже, чем казалась. Открытие парка само по себе не должно было затопить дом. Проектировщики правильно рассчитали обычный уровень. Но в расчёт не вошли перекрытый резервный отвод, неработающий насос и сильный дождь. По отдельности всё выглядело допустимым. Вместе — нет.

— Значит, проект плохой? — спросила Анна.

— Нет. Неполный.

— Разница для жильцов?

— В том, что его можно исправить. И парк оставить. И воду вернуть. Только сначала нужен насос, обследование отвода и нормальный запас по уровню.

Шурупов сел на бетонную тумбу.

— Нормальный запас — это сколько?

Семён назвал предварительную величину и сразу добавил, что без замеров это оценка.

— Во, — сказал слесарь. — Хороший признак.

— Какой?

— Ты сказал, что не знаешь. Раньше сразу начинал объяснять, почему всё учтено.

На обратном пути они увидели рабочих. Те укладывали плитку на будущей площадке. Под плиткой был свежий бетон, а под бетоном, по схеме, находился смотровой люк резервного отвода.

Семён подошёл к прорабу.

— Здесь нельзя закрывать доступ.

Прораб поднял глаза. На лице у него было написано, что эту фразу он слышит обычно после того, как доступ уже закрыт.

— У вас есть предписание?

Семён показал копию документа Строгорад.

— Это по дому, — сказал прораб. — Я дом не трогаю. У меня площадь.

— Под площадью водоотвод.

— У меня под площадью основание. Всё по проекту.

— Проект не учитывает старый коллектор.

Прораб протянул ему планшет.

— Покажите.

На новой схеме коллектора не было.

Несколько секунд они молча смотрели в экран. Потом прораб убрал планшет.

— Я вам верю, — сказал он неожиданно. — Но остановлю без бумаги — меня за простой вычтут. Продолжу по бумаге — отвечает тот, кто бумагу дал. У меня трое детей. Давайте быстрее свою бумагу.

Семён мог бы возмутиться. Вместо этого он достал телефон и набрал Строгорад.

За спиной уже снова зашумела бетономешалка.

Глава 13. Общее дело с отдельными выходами

Предписание по коллектору пришло к вечеру. К этому времени рабочие залили бетон, убрали инструмент и ушли домой. Прораб прислал Семёну фотографию площадки и сообщение: «Бумагу получил. Дальше не делаем». Семён долго смотрел на ровную серую поверхность.

Раньше ему нравились такие фотографии. По ним удобно было отчитываться: никаких людей, сомнений и торчащих краёв. Завершённый этап.

Анна позвонила через пять минут.

— Нужны все согласия на переселение. Крючков принёс своё. Там не то, что ему объясняли.

Они встретились в квартире Крючкова. Его жена Вера Андреевна сидела на диване, укрыв ноги клетчатым пледом. На столе стояли таблетки и ваза с яблоками. Одно яблоко было разрезано на тонкие дольки, чтобы ей удобнее было есть.

Крючков разложил договоры перед Семёном, но рук от них не убрал.

— Сразу говорю: переезжать я буду.

— Я не против.

— Вчера был против.

— Вчера я ещё не видел вашей стены.

Он посмотрел на тёмное пятно у пола. Обои отходили ровной полосой, словно сама комната пыталась раздеться и высохнуть.

Вера Андреевна улыбнулась.

— У нас здесь климат. Аркадий говорит, курорт, только море внутри стены.

Крючков не улыбнулся. Он слишком долго шутил об этом, чтобы шутка ещё помогала.

Анна прочитала первую страницу, вторую. На третьей задержалась.

— «Согласен с прекращением использования объекта капитального строительства». Вы думали, это о квартире?

— Так и сказали.

— Здесь весь дом. Квартира называется помещением. Объект — здание.

— Я что, должен юридический окончить, чтобы из сырости съехать?

— Нет, — сказала Анна. — Не должны.

Она произнесла это без продолжения, и Крючков впервые разжал руки.

Согласий было восемь. Все подписаны жильцами первых этажей, уставшими от воды и обещаний. В приложении к проекту восемь подписей превратились в «поддержку решения активной частью населения». Количество не лгало. Лгало то, что ему поручили обозначать.

— Они написали, что мы за весь дом? — спросил Крючков.

— Прямо — нет. Так, чтобы можно было прочитать именно это.

Семён знал приём. Сам применял его, когда надо было помирить несовместимые замечания двух отделов. Формулировка получалась такой, что каждый видел в ней свою победу. Он называл это согласованием интересов.

Теперь интересы сидели перед ним в носках поверх бинтов.

— Я поговорю с Протоколовой, — сказал он. — Договоры можно разделить. Переселение — отдельно, работы — отдельно.

— А если после этого квартиру не дадут?

Семён открыл рот и закрыл. Он не мог гарантировать, что дадут.

— Тогда я пойду с вами, — сказала Анна. — На каждый приём. Но обещать результат не стану.

Крючков посмотрел на жену. Она кивнула.

— Нам и так всё обещали. Хоть вы не надо.

Вечером во дворе собрали людей снова. На этот раз стол был большой: Руслан принёс столешницу, Шурупов нашёл опоры. Получилось сооружение, которое не значилось ни в одном плане и поэтому пока служило назначению.

Семён объяснил, что не собирается добиваться сохранения дома любой ценой.

— Нам нужно, чтобы каждый мог выбрать. Кто хочет переехать — получает безопасное жильё и понятный договор. Кто остаётся — свет, вода и обследование здания. Работы на реке — после проверки.

— А кто платить будет? — спросили из темноты.

— Пока не знаю.

— Отличная программа.

Семён кивнул.

— Да. Слабое место.

Кто-то засмеялся. Он дал смеху закончиться.

— Но если я сейчас назову вам деньги, которых нет, мы получим ещё одно красивое собрание. Их уже достаточно.

Зоя Ильинична подняла руку.

— Я остаться хочу. Но если дом аварийный, тоже не хочу. Мне в понедельник к стоматологу. Есть планы.

— Поэтому обследование, — сказал Семён.

Руслан спросил, будут ли учитывать съёмщиков. Протоколова, которую Семён всё-таки пригласил, начала объяснять разницу между правом собственности и правом пользования. Люди загудели.

— Подождите, — сказала она. — Я объясняю не для того, чтобы от вас избавиться. Разные основания — разные документы. Если смешать, откажут всем.

Анна поддержала её. Семён удивился, потом понял, что снова начал делить людей по тому, на какой стороне стола они сидят.

Они составили три отдельных списка: собственники, зарегистрированные жители, фактически проживающие. Рядом — общую ведомость нужд, где не было разницы между паспортом и ребёнком, которому негде спать.

На последнем листе Семён написал: «Подпись под настоящим обращением не означает согласия на снос, отказа от переселения или отказа от иных требований».

— Длинно, — заметил Шурупов.

— Зато понятно.

— Понятно как раз, что нас уже учили.

Когда все разошлись, Анна осталась помогать убирать стол. У неё дрожали руки от холода. Семён предложил куртку. Она отказалась, потом взяла.

— Вам же холодно будет.

— Я пойду двигаться. У меня машина через дорогу.

Они замолчали. Между ними вдруг появилась не бумажная, не общественная, а обычная неловкость. После всего случившегося она показалась Семёну почти роскошью.

— Спасибо, — сказала Анна.

— За куртку?

— За то, что сегодня не обещали спасти всех.

Он посмотрел на светящиеся окна. В одном из них Нина Сергеевна ставила на подоконник лимон, подальше от сквозняка.

— А очень хочется.

— Знаю.

Анна вернула ему пустую чашку. Больше ничего не сказала.

Глава 14. Не тот человек в кадре

Полная запись разговора с Ниной Сергеевной набрала двадцать шесть тысяч просмотров. Для Складеня это было много: местные новости обычно читали те, кто в них попал, и те, кто проверял, не попал ли.

Комментарии разделились на четыре группы. Первые требовали разобраться. Вторые утверждали, что всё постановка. Третьи спрашивали, где купили хризантемы. Четвёртые давно не любили Фанфарова и радовались любому несчастью, которое подтверждало их правоту.