Записки психолога, который старше богов

ЗАПИСКИ ПСИХОЛОГА,

КОТОРЫЙ СТАРШЕ БОГОВ

Философско-психологический роман

АЛЕКСАНДР ЛОГВИНОВ

ПРОЛОГ

До того как у страха появилось имя

Сначала была энергия.

Это утверждение позднее понравилось физикам. Они заключили его в формулы, снабдили индексами и решили, что первыми заметили очевидное. Давид не возражал. Он давно понял: человеку легче принять истину, если дать ему возможность считать её собственной.

В ту пору не существовало ни человека, ни слова «пора». Свет ещё не отделился от тьмы, время не научилось двигаться вперёд, а пространство не выбрало, в какую сторону ему расширяться. Сознания возникали как короткие напряжения в беспредельном поле. Они чувствовали друг друга, сближались, отталкивались и исчезали.

Давид был одним из них.

Имени у него не было. Имя требуется тому, кого могут перепутать. Тогда спутать было почти не с кем.

Первым существом, обратившимся к нему, стал дрожащий сгусток голубоватого света.

«Мне кажется, я исчезну», — передал он.

«Когда?»

«Не знаю».

«Значит, ты боишься события, для которого ещё даже не придумано время».

Сгусток задумался. В первичной Вселенной размышление выглядело как замедление внутреннего света.

«Теперь мне страшно ещё и потому, что это глупо».

Так Давид провёл первую психологическую консультацию. Она закончилась неудачно: пациент разделился на семь частей, три из которых стали звёздами, две — законами природы, а оставшиеся впоследствии утверждали, что никогда его не знали.

Давид сделал первый вывод: объяснение страха не всегда уменьшает страх. Иногда оно выдаёт ему удостоверение личности.

Второй пациент возник значительно позже, когда материя уже научилась держать форму. Он назвал себя Мавером. В нём впервые соединились память, желание и способность сравнивать настоящее с тем, чего хотелось бы.

— Я страдаю, — сказал Мавер.

— От чего?

— Мир не соответствует моим ожиданиям.

— А откуда у мира сведения о ваших ожиданиях?

Мавер обиделся. Обида оказалась новым чувством и сразу показала большие перспективы.

Он хотел перестать страдать. Давид предложил ему принять несовершенство мира, но Мавер предпочёл более практичное решение: избавиться от всего, что причиняет боль.

— Если убрать страх, я стану свободным.

— Без страха ты перестанешь замечать опасность.

— Тогда уберу опасность.

— Для этого придётся убрать неизвестность.

— Уберу и её.

— Потом любовь. Она делает утрату возможной.

— Значит, и любовь.

Давид впервые почувствовал то, что через миллионы лет назовут профессиональным беспокойством.

Мавер ушёл в молодую Вселенную. За ним осталась область абсолютной тишины, в которой энергия больше не сталкивалась, материя не менялась, а будущее не наступало.

Перед уходом он сказал:

— Однажды ты согласишься со мной. Когда устанешь хоронить тех, кого полюбишь.

Давид не ответил.

Тогда он ещё никого не хоронил.

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

Человек, который опоздал на три миллиона лет

ГЛАВА 1

Последняя запись на четверг

Давид Лонгин принимал в небольшом кабинете на Таганке. Дом был старым, лифт — нравственным испытанием, а сосед сверху играл на трубе так, будто хотел вызвать падение Иерихона повторно.

На двери висела табличка:

«Психолог-консультант. Предварительная запись обязательна. Боги принимаются вне очереди только при угрозе конца света».

Большинство клиентов улыбалось. Двое фотографировали. Один потребовал уточнить, считается ли развод локальным апокалипсисом.

В четверг последней была записана София Миронова, сорок два года, клинический психолог, преподаватель, специалист по памяти и последствиям травмы. В примечании она написала: «Личная консультация. Возможен бред величия у консультанта».

Давиду она заранее понравилась.

Она вошла ровно в восемь вечера. Высокая, коротко стриженная, в тёмно-зелёном пальто. Не оглядывалась, не выбирала кресло, не спрашивала, куда повесить одежду. Люди, привыкшие работать с чужими кризисами, обычно быстро занимают пространство: иначе пространство занимает их.

— Давид Лонгин?

— Последние сто сорок лет — да.

— Хорошее начало для постановки диагноза.

София положила на стол глиняную пластину размером с ладонь. На ней тянулись углубления, похожие одновременно на письмена и следы когтей.

— Это нашли при строительстве в Москве, — сказала она. — Слой нарушен. Возраст установить не смогли. Геологи говорят, материал старше самой местности. Археологи говорят, геологи сошли с ума. Геологи отвечают взаимностью.

Давид не притронулся к пластине.

Надпись была сделана до появления письменности. До появления рук, способных держать резец. До появления глины.

«Когда люди добровольно откажутся от боли, Мавер вернётся. Найди женщину, которая помнит чужое».

Ниже стоял знак Давида.

— Вы можете это прочесть, — сказала София.

Это не был вопрос.

— Почему вы так решили?

— Потому что испугались.

— Психологи не ставят вывод по одному движению лица.

— Плохие — ставят. Хорошие ждут второе.

Давид поднял глаза.

— Откуда она у вас?

— Её держала моя пациентка, когда выпрыгнула из окна.

— Погибла?

— Встала и пошла домой. С восьмого этажа.

За стеной раздался протяжный трубный звук. Давид подумал, что конец света всё-таки решил записаться без очереди.

ГЛАВА 2

Женщина без горя

Пациентку звали Елена Баранова. Три месяца назад она потеряла шестилетнюю дочь. Первые недели плакала, не спала, винила врачей и себя. Потом однажды проснулась совершенно спокойной.

София сначала решила, что сработала психическая защита. Оцепенение после утраты бывает спасительным: разум выдаёт боль малыми порциями, иначе человек может захлебнуться ею целиком.

Но Елена не оцепенела. Она прекрасно работала, шутила, строила планы. Из квартиры убрала детские вещи, фотографии и рисунки.

— Она не подавила горе, — сказала София. — Она потеряла способность понимать, почему должна горевать. Помнит дочь как факт. Не чувствует связи.

— И поэтому выпрыгнула?

— Хотела проверить, осталось ли чувство опасности.

— Результат?

— Не осталось. Как и переломов.

Давид взял пластину. Глина была тёплой.

— Где Елена сейчас?

— Исчезла. Перед уходом сказала, что нашла место, где лечат навсегда.

— Люди особенно доверяют слову «навсегда». Оно освобождает их от необходимости читать условия.

София достала телефон и показала фотографию визитной карточки. Белый прямоугольник без адреса. Серебряными буквами было написано: «Центр окончательного покоя. Мы избавим от того, что болит».

— Телефон не существует, — сказала она. — Адрес появляется только после полуночи. Сегодня это Ордынский тупик, дом ноль.

— Такого дома нет.

— Поэтому я пришла к человеку, который старше московской адресной системы.

Давид улыбнулся.

— Вы уже решили, кто я?

— Нет. Среди вариантов мошенник, психопат, участник секретного эксперимента, бессмертный и очень одинокий мужчина с чрезмерно сложной биографией.

— Какой вариант лидирует?

— Одинокий мужчина. Остальные обычно лучше одеваются.

Давид посмотрел на рукав старого пиджака. Этот фасон вошёл в моду при Александре Втором, вышел при Александре Третьем и с тех пор ожидал реабилитации.

— Встретимся в половине двенадцатого, — сказал он. — У метро «Третьяковская».

— Вы согласны помочь?

— Нет. Я согласен проверить адрес.

— Разница?

— Помощь создаёт обязательства. Проверка создаёт факты.

— А факты?

— Обычно создают обязательства.

Когда София ушла, Давид открыл нижний ящик стола. Там лежали журналы наблюдений: кожа, папирус, береста, бумага, электронные накопители. Самая старая запись существовала в кристалле, который помнил тепло первой звезды.

На его поверхности загорелись слова:

«Мавер начал лечение».

ГЛАВА 3

Дом номер ноль

Ордынский тупик оказался короче, чем помнил Давид. Москва вообще умела менять длину улиц в зависимости от цены земли и исторической необходимости.

В половине первого между домами появилась узкая белая дверь. До полуночи там была кирпичная стена. Камера телефона показывала стену по-прежнему.

— Галлюцинация? — спросила София.

— Совместная галлюцинация обычно называется культурой. Но это дверь.

— Откуда уверенность?

— У неё петли наружу. Галлюцинации редко уделяют внимание столярному делу.

За дверью находилась приёмная. Белые стены, белый пол, девушка в белом костюме. Даже воздух казался выглаженным.

— Доброй ночи, — сказала девушка. — Какая боль мешает вам жить?

— Чужая глупость, — ответил Давид.

— Такой услуги нет.

— Я знаю. Проверял в разных эпохах.

Девушка не улыбнулась. На её лице отсутствовали мелкие напряжения, которыми человек бессознательно сопровождает разговор. Не было любопытства, раздражения, настороженности. Лицо выполняло функцию интерфейса.

София заполнила анкету вымышленными данными. Вопросы начинались привычно: сон, тревога, утраты. Затем становились страннее.

«Есть ли воспоминание, ради которого вы готовы сохранить боль?»

«Считаете ли любовь достаточным основанием для страдания?»

«Согласны ли вы отказаться от свободы выбора, если выбор перестанет причинять беспокойство?»

— Последний вопрос прячется под видом согласия на обработку данных, — заметила София.

— Человечество давно приучили соглашаться с тем, чего оно не читает.

Из коридора вышла Елена. Увидела Софию, вежливо кивнула.

— Вам лучше уйти. Здесь хорошо.

— Где ваша дочь? — спросила София.

— Умерла.

— Как её звали?

Елена задумалась.

— Какая разница?

София побледнела.

Давид шагнул к Елене и коснулся её виска. Он увидел чисто вырезанное пространство памяти. События сохранились, чувства исчезли, связи между ними были аккуратно рассечены.

В глубине пустоты стоял Мавер.

Теперь он выглядел человеком: высокий мужчина с бесцветными глазами. На нём был современный костюм, скроенный безупречно и потому незапоминающийся.

«Ты устал», — произнёс он внутри памяти.

«Нет».

«Тогда почему столько веков не открывал свои записи?»

Давид отдёрнул руку.

Белая приёмная исчезла. Они с Софией стояли в тупике перед кирпичной стеной. Рядом плакала Елена.

— Я не помню её имя, — повторяла она. — Господи, я не помню имя дочери.

Давид впервые за много тысяч лет почувствовал, что опоздал.

ГЛАВА 4

Титан, который хотел быть прав

Первых титанов люди позднее представили великанами. Это было удобно: большую ошибку легче простить существу большого размера.

На самом деле титаны были первыми устойчивыми разумами, способными придавать себе любую форму. Они строили горы, меняли течение морей и спорили так долго, что материки успевали разойтись.

Одного звали Ормас. Он пришёл к Давиду после ссоры с братом.

— Он неправ, — сообщил титан.

— В чём?

— Во всём. И особенно в том, что не признаёт этого.

Давид попросил рассказать о предмете спора. Ормас объяснял шесть лет. За это время вырос лес, высохло озеро и возникли три религии, каждая из которых считала паузу в его речи знаком свыше.

— Чего вы хотите? — спросил Давид, когда титан закончил.

— Истины.

— Или победы?

Ормас поднялся. Небо потемнело.

— Это одно и то же.

— Только когда истина совпадает с вами.

Титан ушёл, разрушив по дороге горный хребет. Через столетие вернулся.

— Брата больше нет, — сказал он.

— Вы победили?

— Да.

— Почему тогда вы здесь?

Ормас долго молчал.

— Теперь некому признать, что я был прав.

Именно тогда Давид понял: спор редко служит поиску истины. Чаще человек защищает в нём своё место среди других. Если лишить противника возможности сохранить достоинство, он будет держаться за ошибку крепче, чем за жизнь.

Мавер наблюдал за разговором издалека.

— Я могу избавить его от потребности быть правым, — предложил он.

— Вместе с ней исчезнет способность выбирать убеждения.

— Зато исчезнут войны.

— Нет. Останутся причины, а люди перестанут замечать, зачем воюют.

Мавер рассмеялся. Тогда смех ещё не означал веселья. Он означал: «Я услышал тебя и не собираюсь меняться».

Теперь, стоя в московском тупике рядом с плачущей женщиной, Давид вспомнил Ормаса. Мавер не уничтожал чувства случайно. Он повторял старый замысел: удалял причины внутреннего конфликта одну за другой.

— Кто это был? — спросила София.

— Мой второй пациент.

— Насколько второй?

— До него ещё не существовало тел.

София посмотрела на него без улыбки.

— Хорошо. Допустим. А первый?

— Первый боялся исчезнуть.

— И исчез?

— Частично стал звёздами.

— Почему я не удивляюсь?

— Профессиональная деформация.

Елена подняла мокрое лицо.

— Аню звали Аня, — прошептала она.

Связь вернулась вместе с болью. Елена закричала.

София обняла её. Давид стоял рядом и знал, что сейчас делает меньше всех. Иногда лучшая помощь не требует мудрости. Требует рук.

ГЛАВА 5

Память Софии

Утром они отвезли Елену в клинику, где работала София. Давид подписал бумаги именем, указанным в паспорте. Паспорт был настоящим. Давид всегда тщательно относился к документам; несколько цивилизаций погибли от пренебрежения формальностями, хотя историки предпочитали более героические объяснения.

— Теперь рассказывайте всё, — потребовала София в ординаторской.

— Это займёт около четырёх миллионов лет.

— Начните с сокращённой версии.

— Я живу долго. Мавер тоже. Он считает страдание дефектом сознания и хочет его устранить.

— А вы считаете страдание необходимым?

— Я считаю необходимой способность его переживать. Боль сообщает о нарушенной связи. Удалить её проще, чем восстановить связь, но результат обычно хуже.

— Это относится к психической боли. А бессмысленные мучения? Травма ребёнка? Пытки? Война?

— Они не становятся полезными оттого, что человек может из них чему-то научиться. Романтизация страдания — удобная жестокость наблюдателя.

София впервые посмотрела на него с одобрением.

— Значит, вы не собираетесь рассказывать, что всё происходит зачем-то.

— Происходящее чаще имеет причины, чем смысл. Смысл человек создаёт после, если остаётся жив.

Она отвернулась к окну.

— Я знаю эту фразу.

— Только что её сказал.

— Нет. Я слышала её в детстве. Во сне.

София рассказала, что с шести лет видит чужие воспоминания. Женщина у костра, прячущая младенца от вооружённых мужчин. Девушка в храме, спорящая с жрецом. Лекарь в городе, охваченном чумой. Учительница, которую ведут на казнь за ересь. Каждый сон заканчивается одним и тем же мужским голосом: «Смысл создают те, кто остался».

— В нашей семье это называли женской болезнью, — сказала она. — Мать видела то же самое. Бабушка тоже. Мы обращались к врачам, священникам и однажды к экстрасенсу. Последний оказался самым дорогим и наименее удивлённым.

Давид почувствовал знакомое движение памяти.

Лиора.

Женщина первого человеческого поселения. Та, которая научила его, что присутствие рядом иногда важнее правильного ответа. Та, которую он похоронил у реки двести восемьдесят тысяч лет назад.

— Вашу прародительницу звали Лиора, — сказал он.

— Откуда вы знаете?

— Я был рядом, когда началась ваша память.

— Вы её любили?

Он мог солгать. За миллионы лет Давид научился делать это без единого внешнего признака.

— Да.

София кивнула, словно услышала подтверждение давно известного диагноза.

— Тогда постарайтесь не перепутать меня с ней.

ГЛАВА 6

Лиора и первое молчание

Когда Давид впервые принял человеческое тело, оно показалось ему неудобным. Оно мёрзло, требовало пищи, уставало и настойчиво напоминало о себе болью. Зато объятие в теле имело смысл, которого энергия не знала.

Лиора была дочерью женщины, умевшей находить воду. Она не считала Давида богом: бог, по её мнению, должен был лучше ориентироваться в лесу и реже наступать в костёр.

Люди её племени ещё не имели слов для большинства чувств. Страх обозначался звуком, похожим на выдох. Гнев — ударом ладони по груди. Горе не обозначалось никак. Его просто переносили вместе.

Однажды на поселение напала другая группа. Погибли семеро, среди них брат Лиоры. Она сидела рядом с телом до рассвета.

Давид говорил ей о естественном круге жизни, сохранении памяти и необходимости продолжать путь. Это были разумные мысли. Каждая делала ей хуже.

— Замолчи, — сказала Лиора.

Он замолчал.

Через некоторое время она положила голову ему на плечо.

Так Давид открыл молчание, которое не являлось пустотой.

Мавер пришёл ночью.

— Я могу убрать её боль.

— Нет.

— Ты предпочитаешь смотреть, как она страдает?

— Я предпочитаю, чтобы решение принадлежало ей.

Мавер спросил Лиору. Она долго смотрела на него.

— Если ты заберёшь боль, я забуду брата?

— События останутся.

— А любовь?

— Она больше не будет ранить.

— Значит, станет чем-то другим.

Лиора отказалась.

Спустя годы она умерла от раны. Давид держал её за руку и впервые просил Мавера о помощи.

— Убери мою боль, — сказал он.

— Вместе с любовью?

— Делай что хочешь.

Мавер коснулся его сознания, но отступил.

— Не могу. Ты слишком крепко держишься.

Тогда Давид сам отделил часть памяти, заключил её в потомках Лиоры и запретил себе к ней возвращаться. Он называл это сохранением. На самом деле это было избегание, которому он придумал благородное имя.

Перед смертью Лиора сказала:

— Когда-нибудь одна из нас вернёт тебе то, что ты спрятал.

Теперь эта женщина сидела напротив него в московской ординаторской и просила не путать её с умершей.

— Не буду, — пообещал Давид.

София протянула ему чашку кофе.

— Вы уже перепутали. Она, наверное, готовила лучше.

Кофе был чудовищным.

Давид выпил весь.

ГЛАВА 7

Клиника спокойных людей

К полудню в приёмное отделение поступили двенадцать человек. Никто не жаловался. Один сломал руку и терпеливо наблюдал, как кость выпирает под кожей. Женщина с ожогом спокойно объясняла, что не убрала ладонь с плиты, потому что не видела причины прерывать приготовление ужина.

У всех отсутствовал страх. У троих — чувство боли. У пятерых — привязанность к близким.

— Это распространяется, — сказала София.

— Не как инфекция. Как предложение.

В телефонах пациентов Давид нашёл одинаковое приложение — «Тише». Оно обещало измерять уровень тревоги. Пользователь отмечал болезненное воспоминание, слушал минутную запись и получал облегчение.

Разработчик значился как ООО «Мера».

— Мавер, — сказала София.

— Он всегда любил анаграммы. Считает их доказательством тонкости.

Они открыли запись. Мягкий голос предлагал представить боль в виде предмета, отойти от неё и наблюдать без оценки. Начало напоминало обычную практику дистанцирования. Потом возникал почти неслышимый второй голос:

«То, что не принадлежит тебе, можно оставить».

— Опасная подмена, — сказала София. — Наблюдать чувство — не значит отказываться от него.

— Мавер берёт рабочие методы и доводит их до окончательности. Любой инструмент становится оружием, если им пытаются решить всё.

На экране появилась надпись: «Обновление завершено. Следующий этап — вина».

В тот же миг в коридоре закричала медсестра. Мужчина со сломанной рукой поднялся и ударил врача, пытавшегося его остановить.

— Зачем вы это сделали? — спросила София, когда его удержали.

— Он мешал мне уйти.

— Вам не стыдно?

Мужчина прислушался к себе.

— Уже нет.

Давид посмотрел на Софию.

— Началось.

ГЛАВА 8

Бог с идеальной самооценкой

Бога звали Астэр. Он управлял грозами, урожаем и мнением окружающих о собственном величии. Последнее занимало большую часть рабочего времени.

— Люди меня разлюбили, — пожаловался он Давиду.

— Что произошло?

— Они стали поклоняться моему брату.

— Почему?

— Он послал дождь.

— А вы?

— Послал им засуху, чтобы они поняли, кого потеряли.

У Астэра была безупречная самооценка: настолько безупречная, что реальность воспринималась как личное оскорбление. Давид объяснил ему разницу между достоинством и необходимостью постоянного подтверждения превосходства.

— Значит, я не обязан быть лучше всех?

— Не обязаны.

— А они обязаны это признавать?

Работа предстояла долгая.

Мавер предложил убрать у бога стыд. Астэр согласился. На следующий день объявил себя создателем мира, потребовал поклонения и начал войну с небом за недостаточно торжественный закат.

— Верни ему стыд, — потребовал Давид.

— Зачем? Теперь он уверен в себе.

— Уверенность без способности сомневаться превращается в разрешение на любую жестокость.

Мавер пожал плечами.

— Люди всё равно будут мечтать о ней.

Он оказался прав. Во все последующие эпохи Давид встречал людей, желавших навсегда избавиться от стыда, вины и сомнений. Они считали эти чувства слабостью. Некоторые становились правителями.

Другие — руководителями отделов.

В современной Москве приложение «Тише» начало удалять вину у сотен тысяч пользователей.

Давид понял план Мавера. Он шёл по базовым связям личности. Страх предупреждал об опасности. Вина удерживала от повторения вреда. Горе сохраняло значение утраченной связи. Стыд сообщал о разрыве между человеком и группой. Эти чувства могли становиться разрушительными, чрезмерными, ложными. Их следовало понимать и регулировать.

Мавер предлагал ампутацию вместо лечения.

Телефон Софии зазвонил. Она выслушала несколько фраз и медленно опустила руку.

— Что случилось?

— Моя мать установила «Тише» месяц назад. Сегодня ушла из дома. Оставила записку: «Материнство оказалось навязанной привязанностью».

Давид закрыл глаза.

— Мы её найдём.

— Не обещайте того, чего не знаете.

— Это не прогноз.

— А что?

— Решение.

ГЛАВА 9

След материнской любви

Мать Софии звали Надежда Петровна. Семьдесят два года, бывший преподаватель литературы, гипертония, привычка звонить дочери после каждой передачи о здоровье и сообщать, что врачи опять всё скрывают.

Из дома она ушла в лёгких туфлях. На улице шёл мокрый снег.

София просматривала записи камер, Давид стоял у окна и пытался не вспоминать всех матерей, которых видел за долгую жизнь. Материнство часто описывали как безусловную любовь. Он знал, что это красивая неточность. Материнская любовь состояла из тысячи условий: чтобы ребёнок дышал, ел, вернулся до темноты, не связывался с неподходящими людьми и надел шапку. Безусловным было другое — готовность продолжать заботу, даже когда все условия нарушены.

Камера у подъезда показала Надежду Петровну. Она остановилась, сняла шарф и оставила его на скамейке.

— Мамин любимый, — сказала София. — Я подарила.

Давид коснулся экрана. Эмоциональный след вещи был слаб, но не исчез. Он увидел белый коридор и знак станции метро.

— «Китай-город».

— Вы читаете отражение на стекле?

— Нет. Шарф помнит направление.

— Это звучит хуже, чем бессмертный психолог.

Они нашли Надежду Петровну в подземном переходе. Она сидела у стены рядом с другими пожилыми людьми. Все ожидали автобус, который должен был отвезти их в Центр окончательного покоя.

— Мама.

Надежда посмотрела на Софию спокойно.

— Ты всё-таки пришла.

— Почему ушла?

— Устала бояться за тебя. В сорок два года ты всё ещё звонишь слишком редко, работаешь слишком много и выбираешь мужчин, которых приходится объяснять подругам.

— Поэтому решила перестать быть моей матерью?

— Нет. Перестать тревожиться.

— Вместе с тревогой исчезла связь.

Надежда отвела взгляд. Внутри неё ещё оставалась тонкая нить привязанности. Мавер не успел закончить работу.

Давид сел рядом.

— Вы помните первый день Софии в школе?

— Конечно.

— Чего боялись?

— Что она останется одна. Другие дети… Она всегда говорила странные вещи. Про чужие жизни, древние города.