В зоне прикосновения

Скажи мне о любви

Я только путник, пилигрим, не пророк, ни грешник, ни судья. Мы можем не понять друг-друга.

Ты спросишь – почему?

Потому, что мы не умеем жить, как живете вы – земляне. Мы так не любим, как привыкли вы, нам непонятна ваша любовь. Ваша любовь только рассвет, в крайнем случае - весна, так они скоротечны. Любовь не стала вашей жизнью. Ваша любовь – только продолжение рода. Вы делите ее на детскую, взрослую, мужскую и женскую, праведную и грешную и еще, невесть, какую. Вы ее раздробили так, что она превратилась в пыль, в хаос, физические наночастицы, вместо духовной вечности и бесконечности.

Вам стало трудно заглянуть в себя, ибо вы там ничего не можете увидеть, кроме пыли и хаоса. Вы не понимаете, что разнесенная на атомы любовь ничего не сотворит в вашей душе. И вы пытаетесь творить умом, руками, головой, забывая, что яблоко познания ведет к изгнанию из рая, в котором вы живете. Но вы даже этого не в состоянии понять, и листаете Библию в поисках Рая.

Вы продаете и покупаете любовь, вернее то, что называете любовью. Вы заключаете сделки со своей совестью и разумом. Вы ищите оправданий. Вы пытаетесь найти выход…

Не способные жить - пытаются имитировать жизнь. Для чего?

Не проще ли, любить не оглядываясь: мир, человека, детей, стариков – всех, одной большой любовью, не разделяя, не прицениваясь, не соревнуясь. Каждый достоин любви, она необходима всем. Ограничивая другого – ограничиваешь свой мир, а значит и себя.

Не ограничивай себя, ибо забираешь у всех. Люби, попирая земное: законы, традиции и приличия, понимая, что они придуманы кем-то, дабы оградить вас всех от истины. Уничтоженное в твоем сердце – невосполнимая утрата для всего любящего. Не прячь и не выставляй напоказ – люби…

У кого ты должен спрашивать тайну любви, кроме как у своего сердца, единственного вместилища любви. Никто другой и ничто другое не знает ответа на твои вопросы. Но если твоя любовь за границами сердца, – какие ответы ты хочешь там найти? Их там нет. Если твое сердце закрыто для любви – там вообще ничего нет. Любовь – причина Бытия, все остальное – следствие.

Любовь не жертва, не отречение, любовь не требует жертв. Есть лишь условности, вами созданные, посредством которых вы пытаетесь набить себе цену или острее ощутить жизнь, попытаться ощутить себя живым или заставить себя жить. Все это тоже из области имитации чувств, реальности, жизни.

Если нет условностей – нет преград, нет необходимости жертвовать чем-то или кем-то. Не создавайте условности, это не от Бога. Это от вас.

Никто никого не сможет заставить себя любить. Вы не можете заставить себя любить: хоть кого-то отдельно, хоть мир в целом. Любовь не терпит насилия, даже самого минимального, - она сразу рушится. Вы не можете себя заставить. Вы не можете принять решения: буду любить, - и последовательно добиваться поставленной цели.

Ты не можешь управлять любовью потому, что любовь не часть мира, или часть жизни. Управлять можно только частностями, оторванными от целого. Можно управлять машинами, чувствами, эмоциями, толпой. Но, любовь – не чувство, как многие думают, любовь – божество. Не оно в тебе, а ты в нем. Ты можешь прибывать в нем или нет, но управлять им – свыше твоих сил. Ты можешь испить его до дна, испить сердцем, а не устами, а можешь и не узнать никогда о его существовании.

У любви, всегда распахнутые двери. Но ты не войдёшь в них, не распахнув своей души для познания себя и мира.

Любовь - ключ ко всем замкам, как собственного познания, так и познания мира. Ты не можешь назначить любовь, но принимая ее, уже делаешь к ней первый шаг.

Принять может тот, кто познал. Я сказал тебе о любви, но это мое познание и тебе оно может и не сгодится. Оно может тебе понравится или нет, но не в этом дело. Просто, это не твое. В мире духовности ничего невозможно присвоить, можно только постичь. Постичь, опираясь на небо, воду, землю, ветер. Самостоятельно.

Я только ветер, наполняющий паруса твоей лодки, а штурвал в твоих руках.

2022 г.

Я так люблю тебя

Я так люблю тебя, что если бы тебя не было – я бы тебя придумал. Я люблю тебя, как любят богиню, небо и солнце, тепло огня и покой земли.

Это так естественно: любить тебя, идти за тобой по миру, ждать тебя, даже если ты рядом, в соседней комнате; искать тебя во встречных глазах, улыбках, цветах; вдыхать тебя встречным ветерком, вслушиваться в плеск твоих слов, растворяться в восторге твоих впечатлений, засыпать рядом с дыханием твоей души, осторожно входить в твои сны и уже безмолвно, не размыкая уста, а лишь одним легким усилием полусознания повторять как молитву: «Я так люблю тебя…".

Удивительное чувство. Такое большое, бесконечное, такое легкое и светлое, что ничего не может удержать его у земли. Оно живет у нас, а мы в нем, мы есть… и нас нет… мы вокруг, вокруг, во всем; нас подхватывает и несет, крутит и завихряет, но нам все равно: куда, зачем. Пусть хоть куда, чтобы вместе, рядом, постоянно.

В нем сила, расправляющая птичьи крылья и вращающая землю, тепло сжигающее зиму.

Создатель смотрел на тебя, задумывая женщину, а создав ее, смял недовольно глиняную заготовку, и пустил на землю тебя, воплотив в босоногую деревенскую девчонку.

Как хорошо, что полевые дороги такие узкие, как хорошо, что бескрайние степи, как на ладонях, держат на виду одинокий силуэт, как хорошо, что даже когда дороги не пересекаются, можно идти напрямик. Как хорошо, что степь так широка, что идя рядом, мы не страдаем от низких потолков небосвода. Как хорошо, что степным дорогам нет конца.

Когда же они расходятся и я остаюсь наедине с собой, моя душа открывает завесу пространства-времени и несется к тебе, и уже там, вдали и выси, неподвластная разуму и воле, ищет твоих милых рук, усаживается тебе на колени и уже оттуда, с небес, падает ко мне вместе с твоим образом, и я удивляюсь и радуюсь счастливому случаю, как будто это впервые и больше никогда такого не будет, и спешу рассказать тебе обо всем, что было со мной, пока я искал тебя. Ты улыбаешься и молчишь, и смотришь в небо, как будто тебе уже время, как будто ждет тебя, где-то там, небесный троллейбус, и вскоре нам придется уже расставаться; а иногда заглядываешь мне в глаза и будто спрашиваешь: «Любовь… это путь в вечность? И… если это вечность, то почему люди так боятся ее? Или они не знают, что такое любовь?»

Я ищу ответа и не нахожу. И тогда мне кажется – я начинаю терять тебя. Нет, ты еще здесь, возле меня, но уже маленький холодный ручеек вкрадывается между сплетенных пальцев, я знаю, что если я не найду ответа, он ежесекундно будет наполняться моим ничтожным молчанием, углубляться, расширяться, будет наливаться злостью и темнеть так, что поглотит нас обоих. И тогда уже ничего не останется, как вместе пойти ко дну, или спасаться в одиночку. Это такое его условие: хочешь выжить – отрекайся, спасайся сам и не думай о ней, а нет – гибель для обоих.

Всё это уже было…

Мы сидели на краю Земли и ласковые волны ожидали ответа на твои вопросы. Только тогда я был еще совсем зеленым мальчишкой, а ты рассудительной, спокойной и уверенной женщиной. И мое сердце лежало в твоих ладонях, и ты играла им, как морской ракушкой, так же пытаясь открыть его, как невинное морское создание. Я чувствовал твое превосходство и от этого терялся еще больше. Чувство собственного несовершенства вдавливало меня в песок Атлантидного пляжа по самые уши. Я готов был нырнуть с головой в эту барханный белесый шорох веков, чтобы хоть на минуту овладеть собой, своим умом и найти ответы на твои вопросы.

Но молчание еще не имело веданты завершения. Я не успел опомнится, как золотистые солнечные блики волн превратились в темно-зеленую змеиную кожу: скользкую и холодную, как всевозрастающая скорость прилива раскачала водную гладь, как волны, набегая все чаще, все настойчивее стали хватать нас за ступни, голень, колени, брызгать в лицо, застывая солеными белыми пятнами в уголках губ. И невозможно было уйти, - ибо, зачем, потому что ответ, казалось, вот уже - здесь! Сейчас вынырнет из этой пены, и уже не нужно будет искать пути к твоему сердцу, оно упадет рядом с моим и я великодушно позволю тебе подержать наши сердца в твоих руках. И от того стану выше, стану вровень с тобой. Это мгновение казалось вот-вот наступит. Ощущение твоей близости держало нас в оцепенении, в тревожно-радостном ожидании: еще секунда, еще мгновение и исчезнет неизвестность, непонимание, боязнь и застенчивость и будет говорено, и будет услышано, и все остальное уже не будет иметь смысла, потому, что уже сейчас оно колышется на грани существования, еще мгновение и не останется ничего, кроме нас двоих.

Две волны, догоняя друг друга, образовали огромную змеиную пасть, которая взвилась, вздыбилась как кобра и в тот момент, когда она уже готова была упасть на нас, пришло простое и ясное осознание: «Напрасно искать ответы в бесконечности, все ответы в каждом из нас…»

Наши души, последним человеческим взглядом еще прощаются в поднебесье, но каждую ждет свой путь, свой Круг Жизни и свои обязанности. Два длинных разных пути к новой встрече…

…Нет, я не позволю этому ручейку разростись и поглотить нас. Это все уже было и будет множество раз, в другом месте, при других обстоятельствах, снова и снова я буду стоять пред этой змеиной пастью. Пожалуй, время…

Пора отпустить свою душу. Лети, душа…

Пусть она прикоснется к твоей, здесь, на земле. Пусть ее фиолетовое сияние сольется с лилейным сиянием твоей души и станут они одним целым: с собой, с небом и землей, ветром и огнем, с вечностью и бесконечностью. Ибо не ответа, не слов ждет твоя душа. Здесь, на земле, она ждет только мою душу. И я дарю ее тебе: она твоя...

И мы уже никогда не расстанемся, потому что вечность и бесконечность уже теряются в единстве наших душ, как одинокая цельность песчинки с Атлантидного пляжа, теряется в океанской пучине.

2012 г.

Неотправленное письмо

С вечера пятницы, нарядился дождь. Как-то незаметно, со сплошной мрячной завесы, - не то тумана, не то ползущей по небе тучи, стали отделяться дождевые капли, барабанить по земле под собственные ритмы незамысловатых этюдов, соединятся в ручейки, лужицы, маленькие грязные озерца. Вначале это не привлекало внимания. Исписанные слезами дождя, оконные стекла надежно ограждали от холодной слякоти и весеннего разгуляйства своевольного бродячего ветра, безнаказанно терзающего верхушки тополей под моими окнами.

Разнообразие проплывающих внизу зонтиков удивляло: маленькие, большие, черные, цветастые… Дрейфующие островки чьих-то жизней, такие одинаковые и такие разные, схожие и в тоже время отличные, как и те люди, которые прячутся под ними, как их дела и заботы, выгнавшие их на улицу в такой час.

К вечеру субботы дождь, то усиливающийся, то на минуту утихающий, становился уже просто злым янычаром, стерегущим у дверей подъезда.

Воскресный день погоду не исправил. Как и его субботний собрат с самого утра плелся в фарватере дождя и ветра, словно бурлака, тащил по извечному кругу набухшие стрелки часов, топил в лужах последнюю надежду на прогулку весенним сквером, безжалостно крошил на асфальт первую сиреневую невинность и моросил, моросил…

Нет, надо хоть как то разорвать эту скуку и серость, запершую меня в квартире. Уже испытаны все способы отвлечения, осталось только одно: бежать из этого плена. Хоть несколько минут, пусть под дождем, по лужам, но все же побродить по аллеям ближайшего парка, а потом вымокшему, промозглому, снова вернуться в тишину и покой квартиры. Может быть тогда место домашнего заточения снова превратится в милый сердцу уютный уголок.

Впрочем, дождю и ветру не слишком долго пришлось убеждать меня в этой истине. Небольшой тополино-кленовый скверик на Холодной горе: одна аллейка – три скамейки, уже заканчивался и я готов был повернуть домой, в очередной раз уверовав в квартирный рай, как вдруг, на последней скамейке я заметил небольшой конверт. С фотографии, на размокшем конверте, мудрыми глазами глядело чье-то почти знакомое лицо, но не это было важно. Конверт…, письмо.… В наши дни? Удивительно.

Мысленно я уже был у дверей квартиры, а рука машинально тянулась к находке. Содержимое – несколько тетрадных листов, основательно промокло, особенно на изгибах. Некоторые слова вообще читались с трудом, к тому же начало письма пестрело замысловатыми закрутками затушованных фраз. Первые четыре строки вообще было никак не разобрать. Промокшая бумага грозила вот-вот расползтись под моими пальцами. Кое-как, приспособив зонтик между шеей и плечом, я принялся читать, машинально отмечая, что дождь бьёт как раз с той стороны, которая оставалась неприкрытой. Впрочем, я не собирался задерживаться, так… просмотреть, пробежать глазами: это что-то важное, или так, белиберда забытая или оброненная проходящим растяпой. Но то, что открывался за первыми разборчивыми фразами, как-то сразу заслонило и дождь, и сырость, и неуютность, и неприкаянность. Зонтик, сперва соскользнувший с плеча, а потом, благополучно отправленный мною на скамейку, покорно замокал на ее холодных ребрах. Я читал…

«…Откуда у Вас это желание, увидеть меня, встретиться? Ну, что Вы в самом то деле…, нам нельзя встречаться. Более того, если когда-нибудь, Вы увидите меня, даже случайно, где-то в толпе, - не окликайте. Бегите!

Почему? Знаете, я только начинаю думать о Вас, как сладкий дурман заползает в мою душу, туманит разум и я чувствую, как становлюсь безвольным и бессильным. Я уже не владею собой, я плыву, плыву по волнам моей памяти, я вновь возрождаюсь в том времени, где Вы снова та, самая милая, самая красивая и желанная девчушка на свете. И я, задыхаясь от волнения и восторга, шепчу: «Как же я люблю тебя…».

Да, я по-прежнему люблю Вас. Я знаю, я уверен, что и Ваши чувства не угасли и потому не дай нам бог, встретиться опять. Потому, что тогда Вы будете моей и ничто, ничто не помешает, - далее строка терялась в сплошном фиалете.

Я оглянулся по сторонам. Откуда-то пришло странное ощущение, словно кто-то подсматривает за мной. Но скверик по-прежнему был пуст и я продолжил…

“Помешает… Господи, какое смешное, глупое слово. Какое ничтожное, против того чувства, которое живет в наших душах, я же знаю, что нет в этом мире ничего большего, чем та сила, что живет в нас двоих. Она дремлет, потому, что между нами время и расстояние. Но если мы встретимся, если мы станем на расстоянии вытянутой руки, фактор времени перестанет существовать. Время остановится. Нет, оно исчезнет, как тогда, в ту единственную ночь, когда я держал Вашу ладошку в своей руке, ночь напролет. Стоит, только, мне снова прикоснуться к Вашей руке… Вы сможете назвать кого-то или что-то, способное нас остановить, удержать нас у обрыва, спасти, наконец. Можете? Я – нет!

Вы были временем, в котором я жил, Вы были воздухом, которым я дышал. Когда Вы уходили - мир низвергался в бездну, когда Вы появлялась, он воскресал из пепла. Вы были во всем и везде. Я ловлю себя на мысли, что наделяю Вас божественными свойствами, но так оно и было: Вы были моей богиней. Но…

Со временем я все больше убеждался, что никогда не осмелюсь не то что поцеловать, даже обнять Вас. Я смущался и робел в Вашем присутствии, я не находил слов, а Вы великодушно прощали и искали встречи со мною. Но Ваше великодушье все больше становилось для меня унизительным. Я понимал, что я никогда, никогда, за всю свою жизнь, так и не смогу сравнится с Вами, дотянуться до Вас, как бы не старался! Наверное, это и стало причиной моего бегства. В сущности, я был еще пацан и в то время Вы были для меня чем-то слишком недосягаемым. Я мог бы восторгаться Вами всю жизнь, но всю жизнь, как я думал, чувствовал бы свою ущербность. Я чувствовал, что я ниже Вас, как бы мог я с этим жить..

Как смешны мне теперь эти полудетские беды и проблемы. Как будто я не понимал, как меняюсь, как тянусь за Вами в эту манящую и желанную высоту любви, высоту человеческих отношений. Наверное, оставалось совсем немного времени до того часа, чтобы я смог сбросить мою «лягушечью кожу» и стать вровень с Вами. Но не судилось.

Ныне я другой. Искушен жизнью, искушен женщинами. Знающий цену и знающий толк… Я мог бы наговорить о себе кучу гадостей или приписать себе кучу достоинств, в зависимости от высоты или низменности моих побуждений, но я хочу быть прежним: чистым и откровенным. Поэтому, не вникая в мою сущность, просто послушайтесь меня.

Не думайте обо мне, не ищите встречи со мной, даже не надейтесь на встречу, а увидев меня – бегите! Иначе то, что живет в нас, разрушит Ваш мир, да и мир вообще.

Все уже станет по-другому. Жизнь свою, Вы начнете делить на время до этой встречи и после. Ваша душа, преступившая границу приличия, вечно будет маяться и казниться минутной слабостью, Ваша благовоспитанная совесть никогда не даст вам покоя.

Вы будете жить с вечным чувством вины перед своим мужем, разрываемая между желанием покаяться перед ним и желанием навечно забыть, стереть с памяти все, что случилось.

Неужели, Вы этого хотите?

Вообще, было страшной глупостью, с Вашей стороны, заговорить со мною в этом интернетно-виртуальном мире. Ловлю себя на мысли, что это хоть и социальные, но все же сети. Сети – какое подходящее слово для такой ситуации…

Не скрою, мне были приятны эти Ваши слова ни о чем. Это были даже не слова – так, легкое дыхание на моей щеке, навеянный заплутавшим ветром запах Ваших волос, мимолетно брошенный взгляд из дальнего далеко. Но даже этого оказалось достаточно, для того, чтобы всколыхнуть прошлое, чтобы заговорила память, чтобы проснулось вдохновение, а взбудораженное воображение уже искало тропинку в ад.

Это как внезапное пробуждение ранним утром, когда все еще спят, кода вокруг тихо и светло и ты, проснувшись, вслушиваешься в тишину, внезапно пронизан ощущением прелести мира вокруг тебя. Тебя переполняет неукротимое чувство радости и любви ко всему вокруг; счастья оттого, что солнце светит, что тишь и благодать вокруг. Что она сродни с гладью утреннего озера, такая же, никем не тронутая: и не всплеска, ни ряби на ней, только высокое небо и солнце в каждой соте этой божественной тишины. И даже маленькая тучка, там, в самой низине, чуть-чуть касаясь этого заповедного пруда покоя и света, никак не портит ощущения счастья, а совсем даже наоборот: воспринимается как невесомый занавес маленькой тайны. Тайны, которая обязательно должна присутствовать в этом волшебном мире, которого никто кроме тебя не видит. И хочется, чтобы этот момент длился и длился, чтобы его никто не вспугнул, не потревожил, не вторгся внезапно.

Да, я хотел, я надеялся, я верил, что когда-нибудь Вы скажите Слово и оно будет моим. Я и сейчас хочу, чтобы продлилось это чудо, этот сон наяву, это рассветное ощущение счастья. Но всему есть придел.

Я знаю, что нам надо снова забыть друг друга. Под спящей поверхностью зеркального озера слишком быстрое течение. Стоит, только окунуться, и нас потянет, закружит, и мы уже ничего не сможем сделать, мы слишком любим, чтобы противится этому водовороту…, слишком. Мы слишком много претерпели и потому легко найдем оправдание. Вы – чтобы успокоить свою совесть, убедить разум, пойти на компромисс с сердцем. Это же так просто.

Я же..., что - я… Даже, не хочу говорить об этом. Не хочу, что бы Вы читали этот рецепт. А тем более употребили это лекарство, спасающее от ожидания, но уничтожающее Ваш благопристойный мир, как и спокойствие в Вашей невинной душе.

Нет, нам лучше не встречаться, не общаться в Инете, не говорить, да что там – не думать друг о друге, даже не надеяться на случайную встречу…

Давайте оставим в душе это вечное ощущение самого счастливого, тихого, солнечного утра, со спящем утренним озером посредине.

Давайте…

Иначе утонем…

P.S.

Вы не скажете, - стоит ли жить, если никогда не тонул в собственных чувствах? Да и вообще: можно ли назвать это жизнью, если никогда не тонул в водовороте любви. Это жизнь, или это один большой сон, ты человек ли просто тело, поросшее мхом, как спиленное старое бревно под забором. Чем этот сон отличается от вечного сна? И что есть основа мирозданья: вечный покой или безумие любви?

Можно ли умереть, не родившись, а жить не любя. Не любя истово, безнадежно, отрицая все правила и устои, не умирая от предчувствия счастья…

Можно, ли?

Да можно, можно…

Наплюйте на мои заморочки. Это все так…, наваждение майской ночи.

Спите спокойно.

Покой и порядок – основа мирозданья. Мы же знаем об этом, мы же верим в это. Мы же любим это и чтим. И нас за это почитают, и мы гордимся этим…

Боже праведный, ты посмотри: какая мягкая словесная цепочка тут выстраивается. И как непринуждённо. Сама собой. И можно продолжать и продолжать, до тех пор, пока она, такая золотаво-шелковистая, не обовъет тебя всего, как удав, пока не сожмет тебя в своих смертельных объятиях, медленно, постепенно, убаюкивающее, так, что ты и не поймешь: уснул ты или умер.

Я думаю, Вы и дальше читали бы это, как и я, - будь Вы, так благосклонны, что написали бы мне…

Мы бы слушали друг друга, будь это произнесено, или читали бы, будь это написано, Вами или мной. Это ведь не важно, что сказано и что написано. Важно, что там: за бессмыслицей слов, главное где-то там…, между ними, в нелепости, ненужности, даже пустоте этих слов и фраз. И не важно о чем разговор, когда каждое слово подвигает две души: ближе, ближе… Еще шаг, еще…, и дальше уже не разобрать слов, не осознать происходящего. Дальше только полет в бездну, в бесконечность, в ничто. Где не за что ухватится, удержаться, где нет никаких ощущений, кроме ощущения тепла Вашей засыпающей ладошки в моей руке. Вы здесь, со мною. Этого достаточно…»

На этом письмо заканчивалось. Я вертел в руках измокшее откровение неизвестной мне души и постепенно понимал: это письмо, скорее всего, нарочно оставлено здесь. Не забыто, не потеряно. Написав, и так и не решившись отослать его адресату, автор просто оставил его здесь, не в силах уничтожить.

Ведь это откровение!

Он просто оставил его здесь, в надежде на то, что кто-то его найдет. Кто-то, - кому оно будет нужно. Он надеялся, что слепой случай, судьба, распорядятся так, что оно попадет в руки тому, кто сейчас в этом испытывает потребность. Кто, как он, мучится и страдает от невозможности забыть, как и от невозможности быть вместе. Это письмо ныне уже адресовано Миру или Человеку. А может, еще только писаное где-то в глубине комнаты, ночи, времени, - оно уже тогда не предназначалось получателю. Может, он писал это, чтобы не завыть по-волчьи в своем убежище, чтобы выплеснуть из себя эту муку: тихо, потаенно, - не напугав ни близких, ни соседей.

Родившись, это послание могло рассчитывать только на то, чтобы в такой же ночной тиши превратится в пепел, но его творец смилостивился над ним, даровав ему судьбу подкидыша.

Так что же мне с ним делать?

Наверное, это письмо в никуда, о вечности и вечном и должно принадлежать вечности. Пожалуй,- подумал я,- будет самым разумным увековечить его в незамысловатом рассказе.

Ну, что же, несчастное послание, ты попало по назначению. Немного сумбурное и путанное, но искреннее, оно уже разливалось во мне сюжетом нового рассказа.

Да, пусть будет так…

Я сложил размокшую бумагу, размышляя куда ее положить, в свою насквозь промокшую одежду, и уже мысленно воображал себя сидящем в своей теплой уютной квартире, занятый его переписыванием, как вдруг, кто-то коснулся моего плеча.

- Простите, вы читали…, только что…, это… письмо…

- Письмо? – В моих руках уже ничего не было, я просто бросил его под рубашку. Сознание уже сложило простенький пазл и мне подсказывало, что этот невысокий, худощавый человек, неопределенного возраста, и есть ни кто иной, как сам автор письма. Я еще готовил в уме варианты ответов, на случай если он попросит вернуть письмо, но он все уже прочитал в моих глазах. Он уже понял, что я дорожу своей находкой, как кладоискатель кладом и скорей всего не стану делиться, а тем более возвращать, даже владельцу то, что уже считаю своим то, что для меня дороже, чем для него. Видимо он был удовлетворен таким поворотом событий, а может, втайне и рассчитывал на такого кладоискателя.

- Простите, еще раз простите, - он говорил, немного растягивая слова, как бы размышляя, продолжать дальше или не стоит. В уголках его карих глаз мелькнула понимающая проникновенность, лицо преобразилось, теряя маску серой безликости, - простите, меня…, - помолчав, он все-таки подобрал нужное слово, - мне… показалось...

Он улыбнулся и эта его улыбка: смесь понимания, сострадания, прощения и снисхождения, еще долго стояла у меня перед глазами. Я направился домой, прикрывая свое продрогшее тело, уже, в общем-то, ненужным зонтиком и думал, что такими глазами на свет смотрит Бог или мученик, что впрочем, судя по жизни Христа, - одно и то же. И, внезапно, мне стало стыдно.