В зоне прикосновения

Я невольно стал свидетелем чужой муки и страданий, я держал в руках чужую душу, ищущую понимания. Понимания и только… Но не присвоения, даже кражи. Он видел в моих руках это письмо, он великодушно простил мне мое вранье, он, вроде бы, даже подарил мне это письмо. Но ведь, все это только потому, что у него не оставалось выбора. Это я не оставил ему выбора. Что еще он мог сделать, как только подарить и простить? Что? Врезать мне покрепче и потребовать вернуть? Так он на это просто не способен. Не способен! Я просто воспользовался его слабостью.

Я машинально потянулся к прилипшему к телу конверту.

Нужно вернуться, догнать его и вернуть письмо. Какими бы расчетами он не руководствовался, написав это письмо или оставив его на произвол случая, - меня это не интересует. Это не мое! Я не имею права! А еще солгал... Как низко, Господи, как же это все не достойно!

Ноги сами несли меня к злополучной скамейке. Нужно поскорее покончить с этим делом и домой, домой: в тепло и уют. Слишком затянулась эта странная прогулка с ее этическими ребусами и шарадами. Достаточно.

Силуэт незнакомца уже таял в конце аллеи. Сейчас он свернет на улицу и смешается с толпой, тогда мне его не догнать. Да…, наверняка, поздно, он уходит с этого парка, да и с моей жизни, наверное. Не гнаться же за ним…

Решение пришло неожиданно. Я уже поравнялся со знакомой скамейкой. Что ж тут думать: здесь я его нашел, здесь и оставлю. Я достал конверт и положил его на скамейку.

Может он еще вернется, а может, его найдет кто-то другой. Зачем мне, действительно, чужое откровение. И какое мне дело до чужих радостей и горестей, до чужой боли или счастья. Я заглянул в чужой мир, став невольным, а может и не нужным свидетелем, при этом, притянул себе в оправдание кучу домыслов и фантазий. Нет, это нехорошо, это как подглядывать втайне в замочную скважину. Зачем я, вообще, читал это письмо? Оставил его кто, или потерял, какая разница. Чужое, ведь!

Я оторвал взгляд от сиротливой белизны конверта и посмотрел вокруг: не видит ли кто моего падения. Я ощущал себя вымоканным в луже. Впрочем, мое душевное состояние вполне соответствовало телесному. Я только что зубами не стучал от пронизывающей меня сырости. Холод, казалось, поселился в каждой клеточке моего организма. Я старался идти быстрее, чтоб хоть как-то согреться и почти бежал, петляя между широченными лужами, балансируя по гребешку узенького тротуарного бордюра, рискуя оступится, и, для полного счастья, попасть ногой в лужу. Когда я добрался домой, мне показалось, что прошла целая вечность, этакая серая, промозглая и ничтожная по своей сути и такая же грязная, как половая тряпка на пороге нашего подъезда.

Чай с лимоном, сухие шерстяные носки и даже вид недавно заклеенных щелей на оконной раме, вернули мне телесное тепло и душевный покой. Отпивая чай, я с нескрываемым превосходством смотрел на заоконную жизнь. Мои чувства в эти минуты были, наверное, сродни чувствам пассажиров, спасенных с «Титаника». Для меня все уже было позади. Тепло и сухо. Что может быть лучше. Я прислонился лбом к оконному стеклу.

…Какая хрупкая граница между уютом и неприкаянностью.

Где-то там, в сквере, - размытые дождем листы уже превратились в бумажную твань. Никто за ними не вернется, никто их не подберет, крик отчаянья, сброшенный со скамейки набежавшим ветром, утонет в грязной луже.

Где то там, в огромном доме, в пустой квартире, чужая надежда еще будет жить. Наивная и слепая, не верящая в печальный финал, она все еще будет улыбаться восходящему солнцу, и благословлять новый день, несущий частицу ее души в копилку вселенского света.

Блажен, кто верует!

Черт! Я опять поступил неправильно, глупо, не по-человечески. Да, я ничего не обещал, а потому, ни к чему не обязан, но невольно соприкоснувшись с чужой душой, я стал соучастником, совладельцем, а значит и соответственным за дальнейшую судьбу этого творения. А потом, я же видел, видел, как он уходил: спокойно, словно с чувством выполненного долга. Словно передал «черную метку» и теперь возвращается домой. А, ведь, он тоже пришел домой таким же вымокшим и прозябшим, и, наверное, только мысль об удачно сложившихся обстоятельствах сегодняшнего дня грела его душу.

Да что же за денек у меня сегодня!

…Луна, полноликая и светлая, заглядывала в мое окно. К ночи дождь прекратился и ветер, играючи разметал тучи, очистив дорогу лунному сиянию. Где-то там, за пеленой ночи уже зарождался новый день. Солнце, такое долгожданное и живительное уже готовилось к своей премьере, а город только-только начинал пробуждаться, с трудом прогоняя остатки сна, позванивая на безлюдных улицах первыми троллейбусами.

…Странно, но мне почти не пришлось напрягать свою память, чтобы вспомнить и изложить на бумаге все, недавно прочитанное. Это, немного старомодное послание, с трогательным обращением на «Вы», как в старинных романах, лилось с моей памяти почти непрестанно. Передо мной живо всплывали строки, написанные чужой рукой, словно это я, в далеком-далеко, когда-то, написал их, а теперь, вспоминаю и веду строкою по чистым листам. Будто возвращаюсь в свое прошлое.

Я почти дословно изложил чужое послание, перечитал и остался доволен. Может где то и допущены текстовые погрешности, но смысл передан точно. Странно, но я чувствовал некое удовлетворение собой: за возрожденные строки, за дарованный судьбою случай. Мне пришлось нелегко, но я чувствовал некое моральное очищение, удовлетворение. Да, я не сверхчеловек, я могу падать, но я чувствую боль и не только свою, но и чужую. Может в этом и состоял экзамен, который мне устроила жизнь. Не знаю. Да и стоит ли сосредотачиваться на самоанализе.

Да, нужно жить. Просто - жить. Быть самим собою, вслушиваясь в шум ветра за окном, в дождливую монотонную дробь по металлу подоконника, в чужие послания; всматриваясь в лица прохожих, в лицо времени, в лицо бесконечности.

2017 г.

Прелюдия

Ночью долго ворочался и не мог уснуть. И не то чтобы больно или тревожно, а так: пусто и темно на душе. Да и души как будто нет, ничего нет, есть какой-то невидимый круг и ты посредине и это твоя бытность. Не жизнь, а исполнение долга, Два длинных года, - за что, зачем? Какая необходимость для Родины-страны чтобы он – Сашка, вот так: вдали от дома, от родных тянул солдатскую лямку. Да, полгода, с головой хватит, чтобы все усвоить и понять.

За окном - полуночный дождь и только его ласково-монотонный шепот как-то разбавлял, размывал этот невидимый круг, что как обруч охватил душу и давит, давит, давит…

Конечно, армия хорошая школа, утверждение избитое, но правильное и Родину защищать – первое дело. И в армии есть своя привлекательность. Сейчас, по истечении почти двух лет, когда на горизонте уже отчетливо просматривается «дембель», приходили мысли – что дальше? И все чаще звучал тихий и робкий голосок, - может пойти в школу прапорщиков? Служба Родине не хуже работе в колхозе. Что меня там ждет, в родном колхозе? Старенький трактор, разорванный плуг…

Но, Господи ты, Боже мой! Как же пахнет свежескошенная стерня, как дышит весной разбуженная земля, а соловьи в садах, а жаворонки в поле. Устанешь перечислять; там – жизнь, а здесь…

Сашка, оттрубив два года, влез, вжился в солдатскую шкуру и, вроде бы, как свыкся. Удивительно, но при мысли, что через месяц-полтора на дембель, подступала к сердцу, какая-то непонятная мутка. Выстрадано, вымучено немало. Немало пройдено и постигнуто, и в солдатском строю он далеко не последний.

«Да и кто легко может расстаться со своими страданиями», - прав Халиль Джебран, прав.

Не решил еще Сашка, - ничего не решил: возвращаться в родные места или здесь остаться, - не решил.

В полудреме отматывал пленку последних двух лет, проводы, пересылка в областном военкомате, промозглая сырость Старгарда, встретившая его на польской земле.

Далекая и все-таки чужая страна. Хотя, поначалу рвался за границу, как же – мир увидеть. Много тут увидишь: плац, казарма, полигон. Второй год службы, а в городе раз бывал, да и то - со старшиной. Теперь вот – госпиталь и беда вроде бы, и радость. Нарадовался…

Пацаны в палате десятые сны видят, а ему…

Болячка была не страшной, небольшая рана на ноге, не долеченый вовремя термический ожег, что уже превращался в язву. И процедуры несложные: подсушили да повязку стерильную приложили и гуляй. Хотя, какое-там гуляй, практически та же служба, с нарядами на кухню, дневальным. Та же уборка территории, хозработами и прочей ерундой, лишь бы не слонялся солдат без дела. Вот уж попал, - думалось, лучше бы в полку, ходил бы себе в медсанбат, да и все дела. Но где-то к исходу недели Лешка Герасименко, для сослуживцев просто Гера, отвел его в сторонку и доверительно, почти на ухо, пролепетал: - Сань, меня послезавтра выписывают, пойдешь на мое место?

Место у Геры было завидное – дневальный на КПП. В наряд каждый день, но служба только днем, ночью отдых. Да и что там за служба, два раза в день ворота закрыть-открыть да полы помыть. Но основное преимущество этого поста совершенно другое. В помещении КПП располагался узел телефонной связи, и дежурили на нем гражданские, и не просто гражданские, а женщины. Многие госпитальные пацаны-солдаты с завистью посматривали в сторону КПП. И не то, что бы отношения какие завести, а хотя бы поговорить с гражданским человеком без всех этих «есть» и «так точно», без всеобщего всепоглощающего мата и брани, просто так, по-человечески, как на гражданке.

…Лешка смотрел на него своими голубыми глазами и в них читалось, - ну что Сашка, хороший я тебе подарочек приготовил. Он еще и до пол-года не дотянул свою солдатскую службу и в других бы условиях Сашка, в соответствии с солдатской сословностью, не стал бы водиться с «молодым», но здесь, в госпитале, правила были менее суровые, все вперемешку, одно подразделение, которое, к тому же, постоянно меняло личный состав: одни приходили, другие уходили, кто-то на неделю, на две, кто-то на месяц. Постоянное движение. Воспитанное в строевых частях уважение к старослужащим действовало и здесь, никого не интересовало какое у тебя звание, в звании все были равны. Все в больничных пижамах, все солдаты, а вот строк службы, даже здесь, в госпитале, был основным преимуществом и вызнавался беспрекословно.

Гера оказался Сашкиным соседом по койке и как то с первых дней проникся к нему почти братскими отношениями. Может потому, что Сашка поставил на место Грушу, - Мишку Григорьева. Тот всего лишь на полгода старше Геры, но гнобил его нещадно. Как только Гера возвращался вечером с КПП, начинались представления. Старослужащие смотрели на все с ухмылкой, сквозь пальцы, молодые - украдкой, - лишь бы их не трогали, а Гера, - то показывал дембельский поезд, то спящего кота, то утреннего петуха. Он всячески старался приходить в палату после отбоя, но у дежурных телефонисток на КПП было четкое указание – дневального отпускать до вечерней поверки. Вольнонаемные женщины вроде бы и не имели воинской власти над солдатами, но были как бы за старших. К тому же, действовало, негласное распоряжение начальника госпиталя: дневальный по КПП частично подменял телефонистку на коммутаторе. Надо же ей покушать, например. Кто-то из телефонисток додерживался требований, кто-то нет, поэтому Гера через раз, но все же попадал на представления.

Сашка только первый вечер молчаливо наблюдал за тем, как корячится Гера. Тот вроде бы старался во всю, но на его покорном красном и потном лице в какой-то миг блеснули слезы. Сашка отвернулся, - может, показалось.

В ту ночь он также долго пытался уснуть. А перед глазами стоял варочный цех, …он в наряде. Драит уже давно чистые полы. Повар-«чурбан», пинает его, сидящего на полу, уже практически без сил и еле выговаривая на русском орет: «Бистрээ, чурка! Бистрээ!!!». Уже третий час ночи, уже все сделано, но его не отпукают. «Бистрээ!!!» через каждые десять–пятнадцать минут подзатыльник или пинок сапогом под ребра, чтоб не уснул. Причина понятна, за день до наряда нагрубил деду, - это расплата… и так всю ночь. Снова и снова. Это уже не служба, не наряд, - месть, пытка.

Да и до того, сколько было унижений, насмешек, порой неприкрытого издевателства, тычков и толчков, под-дых и по почкам: «Служи, воин! Защищай Родину!».

И от кого терпеть? Тупых и ограниченных, полуалкашей-полузеков…

В очередную десятиминутку мелькает мысль, - может повесисться, ну его все к черту. Эту службу. Дедов. Чурбана-ару, не понимающего, что он сам чурбан. Бросил тряпку и машинально нащупал солдатский ремешок на брюках. Пойду, в картофелечистке есть за что зацепится, да и пусто там. Пацаны уже ушли.

Даже мысли ворочал, как мешки. Тяжело и натужно. Зачем это все…, пойду… хватит…

Подполз, прислонился к холодной кафельной стенке варочного цеха. Собирался с силами. Сейчас, только соберу себя и пойду… Может только на секунду закрыл глаза и вдруг, - Нинка. Стоит, улыбается, как тогда, на вечеринке.

…Провожали в армию одноклассника. И что тогда случилось с ними? Вроде бы два года в одном классе, школу закончили и ничего, никаких чувств. А тут, вдруг вспыхнуло. Закружило, понесло, может быть, атмосфера веселья и какого-то школьного братства, вдруг разогрела, растормошила чувства более высокого плана. Может то была и не любовь. Но что-то чистое, доброе. Теплое. Держал в ладонях ее ладошку а казалось весь мир обнял. Танцевали, просто смотрели в глаза друг другу, искали в толпе гуляющих, а находя, словно через пространство и время чувствовали единение двух душ.

- Что за черт, это же Нинка! Я ее сто лет знаю, - мелькало в сознании. - Она - да не она, - отзывалось луною в сердце. Уже потом, после того вечера намеревался несколько раз поехать к ней. Да все останавливался. Что я ей скажу. Тогда все было без слов понятно, легко и просто. Празднично. Праздник минул, о чем говорить. Вроде бы и не угасло, но и гореть вроде бы ни к чему. А может, пусть останется вот таким недосказанным, нетронутым, нецелованным… пусть.

Она и раньше приходила в его уже солдатские сны мелькала, как далекое отражение гражданки, мира, покоя и почти мгновенно исчезала. Утром он иногда с благодарностью вспоминал этот образ, иногда вскакивал от резкого «Подъем!», понимая, что на какие то секунды задержался в этих ночных видениях, которые странное дело, длились одно мгновение, но как-то ухитрялись удержать его в момент утренней побудки. Боковым зрением схватывал, как пацаны уже стучат по полу сапогами, клял себя за то, что все еще путается в брюках и Нинка уходила, исчезала без его мысленного «прощай» и долго потом не являлась. Иногда он даже просил показаться, присниться, - хоть как-то разбавить своим присутствием этот чадный непонятный и бессмысленный мир команд, подчинений, куража и безправности.

В этот раз она не улыбалась. Картинка была четкой и казалась реальной. Она смотрела как бы в сторону. Она всегда так смотрела. Немного в сторону, но в уголках ее глаз стояли слезы. Она плачет! Словно удар, вспышка. Один момент на осознание происходящего, а потом опять удар, - уже реальный, сапогом под дых: - Спишь чурбан!!! Бистро работать!»

И где только силы взялись. Как сидел, не поднимаясь, подсек под ноги горбоносого ару. Тот рухнул на намытые полы. Поварской колпак, падая, зацепился за варочный котел белым флагом капитуляции. Глухой стук головы о плиточный пол прозвучал набатом: «Все, Сашка, конец тебе!»

Встал и молча пошел к выходу. Старался удержать перед глазами тот полуреальный девичий образ, что удерживал и вел, будил какое-то шальное безразличие: «А пошли вы все... Не будет того…, не дождетесь, не пойду я в картофелечистку, бить буду вас, гадов. Убьете, ладно и черт с вами. Но сам я не пойду!».

Но биться не пришлось. Может она, Нинка, отводила. Ее образ, может просто мысли о ней. А он думал о ней. Не часто, словно берег этот образ до момента, когда станет уж совсем невыносимо тяжело. Когда одолеет проклятая тоска и безысходность надавит на горло грубым протектором солдатского сапога. Никто его после того случая практически не трогал, пару раз обошлось мелкими стычками: пару ударов под дых и раз по носу. Все как-то так мелочно, обидно и неприятно, но не значимо, так, что и в драку ввязываться незачем.

Первые полгода минули, служба потихоньку входила в свое русло. Воинские порядки уже не тяготили, наоборот все больше и чаще стало приходить удовлетворение от этой стойкости и незыблемости армейской жизни, когда ты наперед знаешь, что и как будет и - никаких неожиданностей и катаклизмов. А что подчиняться и исполнять, - так и ты уже младший сержант, уже отдаешь приказы и вправе рассчитывать на их исполнение. Все нормально. На то она и служба. Не на прогулке, на защите Родины, как говорит замполит.

И Нинка стала являться другой, как бы немножко отдаленней. Но от того еще более манящей и привлекательней. Он уже не искал ее помощи и поддержки. Обнимал ее мысленно и отпускал. Однажды приснилась: только силуэт, спиной к нему; уходит в туман и только цепочка следов на россистой траве все длинней и длинней. И хочется ее окликнуть, а голоса нет, а потом вдруг приходит понимание, - а и незачем…

Пару раз порывался написать ей письмо, рассказать обо всем. Вначале, готовился, искал слова. Не хотелось плакатся, показатся ей слабым или беспомощным. Потом подумалось: зачем ее тревожить, хотя бы и в благодарность. Не стоит ее подвергать этим страхам. Начнет беспокоиться. Переживать. Зачем? Потом стал бояться, а вдруг эти откровения приведут к обязательствам. Время идет, мы меняемся. Вдруг я приду с армии, а она совсем не такая, какой видится мне, да и у нее может, есть кто-то. А тут я со своими признаниями. И что ей с этим делать? Ладно, решил, приду с армии, увижу ее и тогда решу: рассказывать или нет. Каким тоном и с каким смыслом. Все будет потом.

Все это всплыло, прокрутилось каруселью после унижений Геры. Эта рыжеволосая покорная бессловесность напомнила Сашке кто он. Разве можно чувствовать себя человеком, унижая другого. Даже не препятствуя унижению со стороны иных над другими. Замысловато как-то я формулирую, - подумал он уже в полудреме, ну ничего. Завтра…, завтра…

Наверное после того, что произошло на завтра, Гера и стал относиться к Сашке с такой преданностью.

Вечером Гришка, в предвкушении новых удовольствий, как только Гера появился в палате зычно скомандовал «Гера, ко мне! Мышей ловить стройся!».

Гера с готовностю вытянулся перед своим мучителем: «Есть!»

- Отставить, - бросил в полголоса Сашка, - Гриша, ко мне, строевым.

Палата застыла в ожидании чего-то нового. Григорьев недоуменно поглядывал по сторонам, понимая, что команду исполнить надо. Все-таки «дед» приказывает, но все еще надеясь, что кто то или что то изменит ситуацию. Да и как идти строевым - в больничных шлепках. Он и не дошел, растерял шлепки по дороге, за что тут же получил от Сашки выговор за ненадлежащий вид.

- На исходную, - бросил Сашка в его недоуменное квадратное лицо з явными признаками дебилизма. - Бегом! – крикнул Сашка ему вслед и как только тот, собрав шлепки, встал возле своей кровати, вновь скомандовал: - Ко мне, боец! Строевым!

Сашка понимал, что он сам становится Гришкой, сам ставит себя на место человека, которого вчера осуждал. Все понимал, но не мог отказаться от возможности наказать этого тупорылого садиста. Да и не поймет он по-другому, просто не способен, в силу своих «высочайших» интеллектуальных способностей. Такие понимают только когда мордой в асфальт, когда сапогом по почкам… Но бить мы тебя не будем, хватить с тебя и морального мордобоя.

Через полчаса, в течении которых Гришка безуспешно пытался дойти в шлепках до Сашки, его докладах о количестве наложенных взысканий и молниеносных возвращений на исходную, Сашка, понимая что близится час вечерней поверки, при последнем неудачном подходе встал, подошел к Гришке, и похлопав по плечу, произнес: «Ну, ничего, уже лучше, но нужно тренироваться. Понял!? - Рявкнул что было сил в его свиное оттопыренное ухо.

- Так, точно! – бодро ответил Гришка

- Смотри, если не понял - завтра повторим, - пообещал Сашка и милостиво добавил: - Вольно, боец!

Утром Гера взялся было заправлять Сашкину кровать. Но тот как раз вернулся с умывальника и жестом остановил, отсранил, - я сам в состоянии заправить свою кровать. Безсилье, Гера, так же противно как и насилие, - прознес он тихо но внятно, - уважай себя.