Один день в сентябре

Глава

Один день в сентябре

Посвящается Ярославу К. и Радмиле Н.

Все персонажи и события являются вымышленными. Все возможные совпадения и аналогии случайны и являются лишь плодом безграничного воображения автора.

Быть полным гондоном по жизни не так-то уж и легко, как вам может показаться. Но лично я с годами привык. Мне не тяжело. Точнее раньше было очень даже тяжело, но теперь нет. Хотя не то, чтобы совсем нет, иногда накатывает какое-то нехорошее ощущение, даже и сам не могу понять какое. Какое-то говнистое. Может быть даже такое, как-будто говна поел. Сказал бы точнее, но никогда не пробовал говна. И вообще может зря я так на говно гоню? Может оно вовсе даже и ничего на вкус? Нет, не так. Уверен, что на вкус говно как говно, но вот ощущение от того, что его попробовал может вовсе и не такое говнистое, которое иногда бывает у меня.

Ну, а в целом живется мне достаточно легко, почти беззаботно. Людишки только вот вокруг иногда донимают, бесят прям иногда, раздражают, звонят, спрашивают, заходят. Но, с другой стороны, в этом даже что-то есть, что-то мазохистское. Вроде бесят иногда до крайности, а вроде даже и в кайф. В общем, сложно. А сложно это не легко, что говорит о том, что живется мне не так-то уж и легко, как казалось несколько секунд назад. Да ладно, в целом все-таки легко, но иногда бывает и сложно.

Короче, утро мое было не самым легким, можно даже назвать его сложным, а можно и просто говенным, если вы понимаете, о чем я. Правда я уверен, что не понимаете. Меня вообще мало кто понимает. Мало кто дорос до моего уровня. А уровень у меня, должен вам заметить, достаточно высокий. Хотя не прям-таки высокий-высокий, но и не совсем такой низкий-низкий. И это безусловно достижение. Большинство из вас и этого не достигли. А я вот смог. Я справился. Я оправдал надежды.

И теперь вот лежу на своем диване и смотрю на белую гладь потолка. Я вообще предпочитаю кроватям диваны. Ну кто спит на кроватях? Как вообще можно спать на чем-то удобном, комфортном и в меру мягком? То ли дело диван. Чувствуешь и каркас, и пружины, и даже саму жизнь, впивающуюся во все места твоего организма самим своим естеством.

За окном уже расцвело, и это раздражает. Да и сон мой прервался на самом интересном месте. Хотя утренняя эрекция позволяет еще на что-то надеяться в будущем. Дожить бы еще до этого будущего, до этой сказочной мечты, о которой мечтают все мальчишки от четырнадцати и до пока стоит, до групповухи с двумя, нет, лучше с тремя, телками. По моим подсчетам до мечты я уже должен был бы дожить, ведь мне уже скоро сорок. Наверное, ждать осталось недолго. Может даже это случится сегодня. Ну тогда хоть что-то хорошее обещает сегодняшний день, возможно больше ничего хорошего и не пообещает.

Но не будем расстраиваться заранее, ожидание групповухи, возможно даже лучше самой групповухи. Кто его знает, что там на ней происходит, неизвестно еще. От этих баб можно ожидать всего, всего, кроме чего-то хорошего. Хах, если бы от них можно было бы ожидать чего-то хорошего, то групповуха уже давно бы случилась. Достаточно было бы попросить двух или трех своих знакомых женщин и вот тебе уже и групповуха. Но эти бабы не так просты…

Ладно, пора-таки вставать, а то еще на работу опоздаю. А ведь я ее так ненавижу, как, наверное, никого и никогда не ненавидел. Причем дело даже не в конкретной работе, а в работе вообще. Я вообще ненавижу работу. Всю. Эту свою конкретную я правда ненавижу еще больше, если вообще возможно что-то ненавидеть больше.

С утра у меня обычно самое тупое выражение лица, которое только может быть у человека. Глядя в зеркало на себя чистящего зубы, я хочу только одного, чтобы это все побыстрее закончилось. Я даже иногда делаю паузу после того, как дочищу зубы. Стою, смотрю на себя в зеркало и жду, вдруг это прямо сейчас и закончится. Но мне снова не везет. Я вообще невезучий. Везучие выигрывают миллиард в лотерею и не ходят на работу. А я невезучий. Значит пора завтракать и ехать батрачить во благо… Черт, а ведь я даже и не знаю во благо кого или чего я работаю? Знаю только, что точно не во благо себя.

Быстро запихав в себя то, что представляло сегодня мой завтрак, я выхожу в подъезд. И первое, что встречается мне там, это пакет с мусором у двери напротив. Я даже не уверен, что за дверью напротив вообще кто-то живет, во всяком случае, я никогда никого не видел. Видел только пакеты с мусором, которые регулярно появляются у двери, а потом также регулярно исчезают. Интересно в чем прикол так выставлять мусор в подъезд? Что такого туда можно выбросить, чтобы надо было его выставлять за дверь? Хотя может это какая-то культурная особенность одного из многочисленных народов нашего большого и единого народа? Вот так сделаешь замечание и оскорбишь кого-то. С другой стороны, этот пакет с мусором меня самого немного оскорбляет. Но я, к сожалению, не принадлежу к многочисленным народам, поэтому мне немного оскорбляться можно и даже говорят полезно.

Нажимая на кнопку лифта, я надеюсь на то, что мне удастся доехать до первого этажа в гордом одиночестве. Но как я уже говорил я невезучий, поэтому и еду вниз в сопровождении свиты. Каждого члена моей свиты я знаю в лицо. Вижу их почти каждый день, но не знаю имен. Впрочем, мне и не интересно. Уверен, что каждый из них в свою очередь считает меня членом своей свиты, конечно, безосновательно. Ведь это мой лифт и моя жизнь.

Ну вот уже и метро. Можно сказать, что почти добрался до работы, еще какой-то жалкий час и я буду на месте. Житель небольших городов сейчас конечно же скажет: «Ну ничего себе! Еще целый час?! Это ж так вся жизнь только на поездки на работу уйдет…» На что я ему замечу: «Да. Именно на это и уйдет. Хорошо хоть жизни наши в большинстве своем никчемны и тратить их на это совершенно не жаль».

А в метро по утрам просто офигенно. Лучшего места и в целом городе не сыскать. Особенно если вы любите общение и близкий тактильный контакт. Правда на общение необходимо еще нарваться, а вот контакт гарантирован. Хорошо если этот контакт будет с симпатичной телочкой, пахнущей потом и ароматными духами. Гораздо хуже все остальные варианты. Мужчины отвратительны, дети омерзительны, а старики, старики просто… нагоняют на меня тоску…

Ну вот час почти прошел. Даже жалко, что уже почти приехал. Если сравнивать с работой, то в метро однозначно лучше. Так и ездил бы до вечера, но впереди уже показалось знакомая дверь и первые знакомые рожи, имена которых мне известны. Приходится здороваться. И ведь здесь также как с лифтом, хочется максимально дальше пробраться в одиночестве, но получается всегда не очень.

— Доброе утро, — говорю я жопастой бухгалтерше Ольге.

—Доброе утро, — с едва заметной улыбкой отвечает она мне.

— «Трахнуть бы тебя в эту жопу», — мелькнуло у меня в голове.

Почему-то это всегда мелькает у меня в голове при встрече с ней. Хотя, впрочем, понятно почему, мне в ней кроме ее жопы больше ничего и не нравится. Не в рот же ей давать в конце концов, если нравится только жопа. Хотя для старта можно и в рот.

Ну вот уже и дверь моего кабинета. Да-да кабинета. А вы как думали? Думали, что я буду стоять у станка и точить какую-нибудь деталь восемь часов? Нет, у меня план как-нибудь продержаться восемь часов и постараться ничего не сделать. Конечно, совсем ничего не сделать у меня не получится, но хотя бы самый-самый минимум получиться должно. Всегда получается…

8-00

С тупым выражением лица я сижу за своим столом и жду пока загрузится компьютер. Это редкое старое дерьмо, которое грузится по несколько минут, но, чтобы его поменять на новый нужно слишком много заполнить заявок и написать писем, в которых должно быть обоснование замены. А это слишком большая работа, которая идет вразрез с моей жизненной установкой - делать как можно меньше. Лучше уж просто сидеть и ждать. Плюс у тормозного компа на работе есть еще одно неоспоримое преимущество - на него всегда можно свалить свою нерасторопность. И самое главное здесь то, что мое начальство в курсе того, что компьютер дышит на ладан, но не делает ничего, лишь изредка предлагая написать заявку на новый. Это ли не говорит про невероятную эффективность нашей организации.

Кстати, пока старое барахло грузится, есть повод немного рассказать о том, чем занимается наше предприятие. Мы производим радиоэлектронную аппаратуру. Не буду вдаваться в детали о назначении данной аппаратуры хотя бы потому, что и сам толком не знаю. Отмечу только, что организация у нас частная и работаем мы на коммерческой основе, и то, что мы до сих пор на плаву, говорит о том, что выпускаемое нами барахло пользуется определенным спросом. Сказать у кого конкретно пользуется я тоже не могу, ведь я не продавец, а самый что не на есть высококвалифицированный, с тремя высшими образованиями, руководитель производства. Да-да, руководитель производства, начальник, какие сладкие слова. Когда-то одно их произношение заставляло меня получать удовольствие сравнимое с некачественным минетом (удовольствие от качественного все- таки больше), но сейчас уже нет. Когда-то я хотел даже стать генеральным директором… Впрочем не будем о прошлом. Остановимся на том, что в мои обязанности вовсе не входит знать, что мы выпускаем и кому мы это продаем.

Ну наконец-то экран засиял знакомым рабочим столом с миллионом ярлыков, разобраться в которых под силу только мне одному. Можно сказать, что вот теперь то рабочий день начался по-настоящему. И вот теперь-то меня окончательно накрыла бесконечная апатия. Теперь уже и выполнение самого минимума не выглядит хорошей идеей. Чувствую, что выражение моего лица стало еще тупее, тупее на столько, на сколько позволяют три высших образования. Вот с этим тупым выражением на лице меня и застал директор, который почти каждое утро заходит ко мне, чтобы поздороваться.

— Доброе утро, — говорит он, подходя ко мне и протягивая руку, — как всегда бодро выглядите. И как вам это удается? Я вот еле встаю…

Меня всегда интересовало почему он говорит мне, что я выгляжу бодро. С его слов я почти каждое утро выгляжу бодро или хотя бы просто хорошо. Неужели тупорыло сидеть за столом у меня получается бодро? При этом еще и хорошо выглядеть? Что мне не дает выглядеть тупо, если я делаю тупое выражение лица? Не иначе как мои три высших образования? Хотя, возможно, и генетика. Я неоднократно замечал, что некоторые люди выглядят тупо даже когда на полном серьезе рассуждают об очень умных вещах, имея при этом ученые степени. Да, тогда скорее все-таки генетика. Хотя, конечно, может он просто мне врет?

— Доброе утро, Анатолий Алексеевич, — отвечаю я ему, пожимая протянутую мне руку, — работа для меня всегда праздник…

Дебильная шутка с переиначиванием фразы из советского фильма находит у директора отклик. Он хихикает, что-то весело говорит в ответ, я не понял что, и выходит из моего кабинета.

Надо сказать, что когда-то я пришел на эту работу с расчетом через год, после окончания учебы, уйти на другую. Мне тут было просто удобнее добираться до университета, когда я получал свое последнее высшее образование. Но как известно нет ничего более постоянного, чем временное. Я тут работаю уже шесть лет. Впрочем, так получилось не только из-за моей лени, но и из-за директора. Да-да, из-за директора, моего непосредственного руководителя. Он очень хороший человек, а самое главное первый начальник в моей жизни, который практически идеально мне подходит. Так как он еще ленивее меня и иногда кажется, что тоже ненавидит эту работу. Жаль только он тут ничего не решает. Все здесь зависит от нашего коммерческого директора, точнее директрисы, но о ней позже.

Дверь снова открывается и почти бегом внутрь заходит сухая женщина лет пятидесяти пяти. Это Ирина Петровна, диспетчер цеха, распределяет задания, согласно ежедневному плану. И хотя ее никто не наделял полномочиями начальника, с рядовыми сотрудниками ведет она себя исключительно как начальник. А в присутствии настоящих начальников показушно радеет за производственные показатели, дисциплину, расход материалов и вообще за все, о чем можно радеть на нашем производстве.

— Тук, тук, тук, — произносит она на бегу, имитируя стук в дверь. — Доброе утро. Хочу вам сообщить, что, по-моему, Бабуинов сегодня пришел на работу с бодуна.

Она остановилась в метре от меня и уставилась прямо в мою тупую рожу. Как же она меня бесит в такие минуты. Этот ее показной активизм постоянно заставляет меня принимать какие-то решения, а это сильно расходится с моим планом на сегодня. И ведь не ответить ей нельзя, стоит ведь овца и смотрит. Несколько секунд я молча сижу, напрасно надеясь на то, что она уйдет.

— Какой еще Бабуинов? — с трудом выблевал из себя я, окончательно поняв тщетность ожидания.

— Новый монтажник, которого мы взяли две недели назад, — прощебетала она. — Представляете, работает две недели и уже приходит на работу в таком состоянии. А это многое говорит о человеке. Вот также с пренебрежением он и будет относиться к работе, если уже сейчас он в таком состоянии приходит. Вы согласны?

Она снова уставилась на меня, ожидая ответа. Боже, как же она меня бесит. Почему она так на меня смотрит? Почему ей больше всех надо? Сдался ей этот Бабуинов?

— А вы как узнали, что он с бодуна? — спрашиваю я, немного подождав.

— Так от него пахнет за километр. Он как только в цех вошел, я сразу почувствовала перегар. Ну, думаю, взяли работничка…

Она снова заткнулась и уставилась на меня. Чего она от меня хочет? Что я ей сделал? Только пришел, еще и компьютер толком не включил.

— Ирина Петровна, а почему вы пришли с этим вопросом? — нашелся вдруг я. — Почему не Наталья Геннадьевна? Вообще то она его непосредственный руководитель.

— Ну вы же знаете Наталью, она человек занятой, — сгримасничала она. — Пока все участки пройдет, всех проверит…

— Зато у вас я смотрю с занятостью полный порядок, — перебил ее я. — Идите к себе и займетесь своими непосредственными обязанностями. Я поговорю с Натальей Геннадьевной насчет Бабуинова. Тем более, что у нас через пятнадцать минут будет совещание. Все. Идете.

Изобразив легкую обиду, она развернулась и без слов вышла из моего кабинета. Наконец-то можно выдохнуть. Снова один в приятной тишине. Посижу минут пятнадцать до ежедневной планерки с начальниками двух наших цехов, которые будут заходить ко мне с интервалом в полчаса. Первой как раз и будет Наталья Геннадьевна в ведении которой и находится монтажный участок со злополучным Бабуиновым.

Как вы уже догадались пятнадцать минут пролетели со скоростью пятнадцати секунд. Я даже не успел прочитать все заинтересовавшие меня новости в поисковике, как ко мне вальяжно вошла Наталья Геннадьевна.

Наталья Геннадьевна не очень красивая женщина лет пятидесяти. Но несмотря на то, что она, во-первых, не очень красивая, а во-вторых, уже свое пожила, она мне чем-то нравится. Возможно, если бы мы где-нибудь вместе напились, я бы ее даже трахнул. Протрезвев, конечно бы пожалел, но тем не менее.

Она всегда входит без стука, проходит деловитой походкой, слегка виляя бедром и садится всегда на один конкретный стул напротив меня. У меня стол буквой «Т» и стульев вокруг длинной палки этой «Т» предостаточно, но она всегда садится на один и тот же.

— Доброе утро, — говорит она мне, слегка закатив глаза. — Как у вас дела?

Она всегда зачем-то спрашивает, как у меня дела. Возможно, из вежливости, а возможно действительно интересно. Во всяком случае, смотрит на меня всегда внимательно, в ожидании моего ответа.

— Да как обычно, плохо, — отвечаю я и растягиваю свой рот в кривой улыбке. — Спалось сегодня хорошо, но еще лучше бы мне спалось, если бы не надо было вставать и идти сюда.

Она кокетливо и как-то моложаво хихикнула, открыла свой блокнот, что-то записала туда. Потом глубоко выдохнула и в ожидании уставилась на меня.

— Так, — тяжело начал я, — начнем, пожалуй, потихоньку. Все сегодня на месте?

— Да, все. Никто, слава богу, не болеет. Никто не опоздал. Все сидят работают.

— А Бабуинов, монтажник новенький, на месте? — с хитрецой интересуюсь я.

— Да вроде да, — с подозрением отвечает она, — сидел на своем месте.

— Не болеет? — продолжаю интересоваться здоровьем трудящихся я.

— Да вроде нет, — с еще большим подозрением отвечает она. — А чего это вы интересуетесь?

— Как это чего? — продолжаю я. — В конце концов я, как руководитель, должен интересоваться коллективом. Кстати, и вам советую. Как он вам как работник? Толковый? Все у него там получается?

— Да вроде да, жалоб на него не было, паяет он не плохо, — тараторит она, окончательно почуяв неладное.

С ее большим жизненным опытом почуять неладное раз плюнуть. Сколько этого самого неладного происходило в ее жизни, и раз уж она дожила до своих примерно пятидесяти, значит научилось чуять и избегать неладного очень хорошо.

— Правда он не всегда внимательный, — начала выруливать она, — бывает плохо прочитает чертеж или пропустит какой-нибудь компонент. Это у него есть. Но посмотрим, как будет дальше, он же еще на испытательном сроке, если не исправится, то будем с ним расставаться.

Как быстро, прямо буквально на глазах, толковый работник, хорошо паяющий, без жалоб и замечаний, превратился в кандидата на увольнение. Прямо трагедия члена партии времен Сталина, в современной версии и маленьком масштабе. А ведь это она еще явно не в курсе, что он пришел сегодня с бодуна.

— То есть, мы его будем увольнять? — с прищуром интересуюсь я. — Раз уж он такой невнимательный?

— Ну почему сразу увольнять? Посмотрим, конечно, может и придется. У него еще больше двух месяцев испытательный срок…

Вообще ловить ее на противоречиях одно из немногих моих увлечений на работе. Так ловко как она никто не петляет. Она как мыло, как покойный Жириновский, ее не схватишь, за язык не поймаешь.

— Ну, а чего ждать два месяца, — продолжаю я, — вы же говорите невнимательный, пропускает компоненты… Кстати, кто заметил, что он пропускает компоненты? ОТК?

— Пока не ОТК, слава богу, — снова начинает петлять она, — Белов заметил. Сразу же объяснил ему, что надо быть внимательнее…

— То есть пока не будем увольнять его? — перебиваю ее я.

— Мне кажется рановато, — отвечает она и тут же снова начинает свои пространные объяснения. — Надо дать человеку шанс. Паять то умеет и со скоростью у него все хорошо, работает быстро. Один раз только вот пропустил компонент, но Белов ему все объяснил. Посмотрим конечно, но если вы считаете, что надо его увольнять, то…

Ловко, конечно, она вывернула все дело. Ей надо чиновником работать. Так искусно отмазываться. С такой способностью далеко бы там пошла.

— Так я не понял, увольняем мы его или нет? — продолжаю я. — И причем тут, мое мнение? Вы его непосредственный руководитель. Тут главное, что вы считаете?

— Я считаю, что его надо оставить, — выдавливает из себя она. — Посмотрим его результаты ближе концу испытательного срока.

— Понял, — довольно отвечаю я и как бы невзначай добавляю. — А как у него дела с алкоголем?

Она удивленно уставилась на меня, пытаясь понять к чему был этот вопрос.

— Не знаю, — медленно, почти по слогам, произносит она, — но сам он вроде говорил, что не пьют.

— Да? — переспрашиваю ее я. — А то сегодня мне сообщили, что он с бодуна пришел? Что скажете?

— Да?! — демонстративно удивляется она. — Утром я ничего не заметила. Вроде нормальный был. Пойду проверю.

Она было порывается встать, но я останавливаю ее исполнительский порыв.

— После планерки проверите и мне расскажите, — говорю ей я, довольный собой и своей властью. — Как обычно ничего не знаете. Хорошо хоть Ирина Петровна у нас всегда на чеку.

Последнее я сказал, чтобы еще немного подразнить ее. Я знаю, что они с Ириной Петровной не очень друг друга любят, время от времени жалуются мне друг на друга, хотя и конфликта между ними нет.

— Ирина Петровна?! — снова демонстративно удивляется она. — Лучше бы она занималась своей работой…

— Она бы может и занималась своей работой, — перебиваю ее я, — если бы ей не приходилось выполнять вашу. Это вы должны были ко мне с докладом про Бабуинова прийти, а вы я смотрю и не знаете ничего.

— Я… — начала было она, но я жестом остановил ее.

— Ладно хватит, — говорю я, — про Бабуинова мне позже расскажите, скоро уже Переваликов придет, а мы еще с вами даже и не начинали планерку. Давайте по списку, кто сегодня чего делает и что там у нас по плану?

За десять минут мы прошлись по всем пунктам производственного плана, наметили работу на завтра, подтвердили сегодняшние задания, короче сделали всю каждодневную производственную лабуду, без которой, к сожалению, нельзя. Но это, по сути, и есть самая главная моя работа, с помощью линейных руководителей вести трудящихся по пути наполнения карманов собственников предприятия через выполнение производственных задач.

— Ладно, все, закончили с планом на сегодня, — говорю ей я. — Все понятно? Вопросы есть?

— Нет, все понятно, — отвечает она, закрывая свой блокнот.

— Ну тогда идите работайте, — говорю ей я. — В десять жду ваш доклад по Бабуинову.

— Хорошо, — сказала она и направилась к двери.

У меня снова появилось время, чтобы почитать новости перед тем, как на планерку явится начальник другого цеха. Так что можно немного расслабиться и отправиться в мир собственных грез и размышлений.

9-00

Каждый день, ровно в девять утра у меня планерка с начальником второго производственного цеха Изяславом Переваликовым. И каждый день эта бестолочь опаздывает. Сука, каждый божий, пардон, рабочий день, этот баран опаздывает. Хотя, с другой стороны, это какое-никакое постоянство. Кое-как приучил его звонить и сообщать мне на сколько он опоздает. Вот и сегодня он позвонил и сообщил, что будет через пятнадцать минут, что-то там у него в цеху опять произошло. Впрочем, я уже привык к тому, что у него в девять утра всегда что-то происходит, и к тому, что он все равно вовремя не придет, опоздает и через пятнадцать минут.

Через двадцать минут появляется Переваликов. Он один раз стучит в дверь и тут же залетает внутрь.

— Доброе утро, — говорит он на ходу.

Быстрым шагом чрезвычайно занятого человека он подходит к моему столу, протягивает мне бумажку с планом работы и садится на стул. Переваликову около тридцати лет, он невысокого роста, с неприятным запахом изо рта. Женат, о чем свидетельствует золотое кольцо на пальце.

— Все на месте? — интересуюсь я, изучая его бумажку.

— Да, все на месте, — отвечает он, — нет только Непедова.

Как же меня бесят такие ответы. В одно предложение он сумел уместить два взаимоисключающих факта и даже глазом не моргнул.

— А где он? — слегка поморщившись спрашиваю я.

— Он вчера вечером мне звонил, сказал, что сегодня будет пол десятого, — как ни в чем не бывало говорит он.

— Не знал, что у нас уведомительный порядок посещения рабочего места, — с легкой насмешкой произношу я. — Еще кого нет?

— Да вроде все остальные на месте, — изобразив задумчивость отвечает он.

— Ладно, хорошо, — говорю я в надежде побыстрее закончить и перестать видеть его рожу. — На сегодня все, что запланировано сделаем?

— В теории да, — отвечает он мне с умным видом.

Все-таки, как же сильно меня раздражает наигранный умный вид на тупых рожах. А еще это хрестоматийное «в теории». Каждый баклан, который не знает значение слова «теория», почему-то считает своим долгом регулярно использовать словосочетание «в теории». Видимо для того, чтобы казаться умнее.

— В теории, — цежу сквозь зубы я. — Как вчера отработала вторая смена? Все сделали, что мы планировали?

— Нет, сделали вчера мало, — с фальшивым возмущением отвечает он. — Давайте камеры посмотрим, что они там делали вчера?

Тьфу ты черт, похоже быстрее отделаться от него не получится. Придется теперь еще и с этим разбираться. А главное, вчера также с умным видом говорил мне, что «в теории все успеем». Что за день, мои ориентиры на сегодня стремительно накрываются медным тазом.

— А кто вчера во вторую смену работал? — интересуюсь я, параллельно запуская на компьютере архив с записями с камер.

— Джомбаев, Голубых и как раз Непедов, — отвечает он, заглядывая мне в монитор.

— Как Непедов? — спрашиваю я, заранее предвидя ответ. — Он же на этой неделе в первую смену?

— Да они там поменялись, — отвечает он. — Непедову вчера куда-то надо было утром.

— И сегодня он решил попозже прийти, — бубню себе почти под нос я, ища нужную запись. — Так ну вот, они работают…

Я немного поворачиваю монитор в его сторону, чтобы ему было лучше видно. Почти двадцать минут мы смотрим запись в разные моменты времени и замечаем, что вечером в цеху никого не было около полутора часов.