Король иллюзий

Глава

Исторический Вениамин Вайсман действовал не в эпоху глухого железного занавеса и дефицита 1970-х годов, а в 1946–1947 годах, в период послевоенной разрухи.

Его главной маской был не иностранный дипломат или родственник-эмигрант, а инвалид Великой Отечественной войны, дважды лжеГерой Советского Союза. Он играл не на жажде эмиграции, а на послевоенной сентиментальности, бюрократической неразберихе и священном трепете советских чиновников перед фронтовиками.

Тем не менее, его криминальная биография полна абсурда, иронии и поистине кинематографичных поворотов. Вот основные громкие дела, связанные с его именем.

Дело о побеге и «легендарном увечье» (1944 год)

Часть 1. Дело о побеге и «легендарном увечье» (1944 год)

Мороз в Коми зимой — это не просто погодное явление. Это, я бы сказал, философская категория. Сорок градусов ниже нуля — это когда мысль в голове замерзает быстрее, чем чернила в авторучке, а совесть, если она у кого-то и водилась, примерзает к ребрам, чтобы не мешать выживать.

Февраль сорок четвертого. Печорский исправительно-трудовой лагерь. Колючая проволока, увенчанная шапками снега, выглядела вполне декоративно, если не думать о том, что по ту сторону этой проволоки жизнь короткая, а по эту — длинная и очень скучная.

Вениамин Борисович Вайсман, известный в узких воровских кругах как Веня Житомирский, сидел на нарах и думал. Думал он не о высоком, не о судьбах родины и не о грядущей победе над немецким агрессором. Веня думал о том, как невыносимо, пошло и неэстетично он живет.

Вениамин был человеком города. Его стихией были переполненные московские трамваи, киевские рынки, мягкие пальто доверчивых граждан и тяжелые портмоне. Он был «щипачом», виртуозом своего дела, человеком, который мог снять с пассажира часы, пока тот читал газету «Правда» передовицу о перевыполнении плана. Но судьба, эта капризная дама, забросила его на Север. Девять побегов, девять возвращений. Лагерь его не ломал, лагерь его просто бесконечно утомлял.

— Слышь, Житомирский, — прошипел сквозь зубы сосед по нарам, бывший интендант, а ныне рецидивист Костыль. — Начальство опять пайку урезало. Котелок жидкий, как слеза комсомолки на комсомоле.

Веня лениво поворошил ложкой в алюминиевой миске. В миске плавало нечто, отдаленно напоминающее капустный суп, но обладающее вкусом мокрого картона.

— Костыль, — тихо и интеллигентно произнес Веня, — ты когда-нибудь задумывался, почему в нашей стране всегда не хватает то мяса, то сахара, то элементарного уважения к человеку?

— Потому что война, дурак, — отозвался Костыль.

— Нет, — покачал головой Веня. — Потому что бюрократия. Вот ты видел сегодня нашего лейтенанта охраны, товарища Смирнова?

— Видел. Что он?

— Он три часа сидел в канцелярии и сверял списки этапированных. У него там в графе «фамилия» написано «Вайсман», а в графе «статья» — «7-я». А по факту я сижу за «116-ю». Он из-за этой ошибки в двух копиях третий день не может мне подписать разрешение на передачу.

Костыль хмыкнул. — И что?

— А то, — Веня улыбнулся тонкой, почти неуловимой улыбкой, — что если товарищ Смирнов сегодня вечером пойдет в баню, а я пойду в сторону тайги, то в списках меня не хватит. А если не хватит в списках, значит, я не сбежал. Я просто отсутствую в природе. Бюрократический казус.

Костыль посмотрел на него как на сумасшедшего. — Ты сдурел? Там же волкодав! Сорок мороза! Ты же окочуришься к утру!

— Костыль, — вздохнул Веня, — лучше окоченеть в тайге, чем свариться в этом капустном отваре. Я городской человек. Мне снег не идет.

Побег состоялся в среду, в сумерки. Лейтенант Смирнов, как и предсказывал Веня, отправился в баню, прихватив с собой пол-литра спирта, добытого у вольнонаемного бухгалтера. Смена караула прошла с традиционной для того времени неразберихой: сержант Петров ругался с ефрейтором Сидоровым из-за того, кто кому должен три рубля за махорку, и в этот самый момент, в слепящем вихре снежной бури, фигура в ватнике просто растворилась в белесой мгле.

Никто не стрелял. Никто не кричал. Система давала сбой, и этот сбой был прекрасен.

Но эйфория от обмана системы длилась ровно до тех пор, пока Веня не понял, что заблудился.

Тайга в феврале — это не лес. Это белый ад. Деревья стояли черными, молчаливыми свечами, а ветер выл так, словно оплакивал всех, кто посмел бросить вызов советской природе. Веня шел наугад, надеясь выйти на железную дорогу. Ноги, эти верные спутницы городского бродяги, сначала болели, потом ныли, а к полуночи просто перестали существовать. Он уже не чувствовал их. Он шел на каких-то внутренних, чисто духовных шарнирах.

Когда рассвело, Веня упал в сугроб. Он понял, что умирает. И самое обидное было не в том, что умирает. А в том, что умирает он совершенно непонятно за что. Не за идею, не за родину, а просто потому, что не смог вовремя украсть чужой паспорт и уехать в Ташкент.

— Эх, Житомирский, — прошептал он в пустоту, чувствуя, как холодная дрема обнимает его за плечи. — Не было бы у тебя таланта, был бы ты сейчас в Москве, в ресторане «Арагви»...

Очнулся он от запаха карболки, хлорки и вареной капусты. Этот запах был для него надежнее любого компаса. Он был в больнице.

Вениамин открыл глаза. Над ним склонился человек в белом халате, с усталым, землистым лицом и глубокими морщинами вокруг рта. Это был доктор Сергей Игнатьевич, главный хирург местного эвакогоспиталя, человек, который за последние три года провел сотни операций и спас больше жизней, чем иной генерал выиграл боев.

— Жив, — констатировал доктор, скорее для себя, чем для пациента. — Ну ты, гражданин, даешь. Тебя в лесу-то как нашли? Оленеводы. Ты уже синий был…

Веня попытался приподняться, но не смог. Точнее, его тело приподнялось, а вот нижняя его часть осталась лежать. Он посмотрел вниз. Одеяло было плоским там, где должны были колени.

— Доктор, — хрипло произнес Веня, сглатывая ком в горле. — А где... где мои...

— Где ноги? — спокойно перебил хирург, вытирая руки полотенцем. — Ноги, Вениамин Борисович, пришлось ампутировать. Обе. Выше колена. И мизинец на левой руке — некроз. Гангрена, батенька. Я спас вам жизнь, а вы мне за это должны... ну, хотя бы тем, что не будете ныть.

Веня закрыл глаза. Мир рухнул. Карманы, трамваи, рестораны, красивые женщины, мягкие пальто — всё это теперь было по ту сторону невидимой стены. Он стал инвалидом. В стране, которая только что начала подниматься из руин, инвалид был обузой.

— А документы? — тихо спросил Веня. — Мне какие документы дадут?

Доктор усмехнулся. — Какие положены. Справку об инвалидности. Первая группа. Вы же у нас кто? Фронтовик?

— Я? — Веня открыл глаза. — Я... я в танке горел. Под Киевом. В сорок первом.

Доктор посмотрел на него долгим, тяжелым взглядом. В этом взгляде не было осуждения. В нем была только бесконечная, всепонимающая усталость человека, который видел слишком много лжи и слишком много настоящей боли.

— Ладно, — сказал доктор. — Пиши в анкете что хочешь. Мне сейчас не до твоих легенд. У меня в палате на двадять коек тридцать раненых, а завхоз опять «потерял» на складах две партии бинтов и йоду. Говорит, на обмен пошел, к колхозникам, на сало. Бюрократия, понимаешь ли. Справку подпишем. Тебе теперь положено. Государство позаботится.

Государство позаботилось. Через месяц Веню перевели в дом инвалидов в соседней области. Но прежде, чем туда попасть, он провел две недели в палате для тяжелораненых.

И именно там, лежа на спине и глядя в побеленный потолок, Вениамин Вайсман прошел свою главную трансформацию. Он наблюдал. Он, прирожденный актер и психолог, смотрел, как работает система.

В палату часто заходил майор интендантской службы, у которого была контузия и легкое ранение в плечо. Майор был громким, наглым, требовал к себе особого отношения, ел белых хлеб, пил молоко из личных запасков и постоянно жаловался на то, как тяжело ему, герою, дышать одним легким. Медсестры бегали вокруг него, врачи заискивали, а начальство госпиталя выделяло ему лучшие продукты из спецпайка.

Однажды вечером, когда майор в очередной раз громко требовал принести ему еще и папирос «Казбек», Веня, лежавший на соседней койке, тихо сказал сиделке:

— Тетка Даша, а почему это ему Казбек, а мне Беломор? Я ведь, считай, два раза герой. Я под Берлином танк спасал.

Сиделка Даша, добрая русская женщина с тяжелыми, отработавшими тридцать лет в госпиталях руками, вздохнула и подошла к Вениной койке.

— Эх, Венечка, — сказала она, поправляя ему подушку. — Ты не расстраивайся. Тебе-то Бог дал, а майору-то люди. Ты безногий, тебе и так тяжело, а ему без папирос вообще никак. Держи, я тебе из его пачки две штуки стянула.

Веня взял папиросу. Рука его дрожала. Но не от слабости. От озарения.

Он понял. Он понял всё.

В этой огромной, великой, но немного неповоротливой стране, где каждый винтик старался казаться больше, чем он есть, где бумага часто была важнее человека, а мундир закрывал любые грехи, безногий инвалид с двумя медалями «Золотая Звезда» был не обузой. Он был священной коровой. Он был живым символом. Им гордились, ему сочувствовали, ему давали квартиры, деньги, дефицитные ткани и автомобили, просто потому что так было написано в протоколах и так велела совесть масс.

Майор украл у государства сало и папиросы. Завхоз украл бинты. Лейтенант Смирнов украл время, неправильно заполнив бумаги. Все воровали. Но воровали мелко, по-обывательски, с оглядкой.

А Вениамин Вайсман, глядя в потолок, решил, что он будет воровать по-крупному. Он будет воровать не кошельки в трамваях. Он будет воровать саму систему. Он будет играть на самых благородных, самых святых струнах человеческой души. Он станет тем, кого они сами захотят видеть. Героем. Легендой.

— Доктор, — позвал Веня на следующий день, когда Сергей Игнатьевич обходил палату. — Мне нужны фальшивые документы.

Доктор остановился, посмотрел на него поверх очков. — Ты бредишь, Вайсман.

— Нет, доктор. Мне нужны документы на имя капитана Кузнецова. Танкиста. Дважды Героя Советского Союза. Вы же врач, у вас есть связи в военкомате. Достаньте мне бланки. Я заплачу. У меня есть золотые часы, я их еще в Киеве у одного спекулянта снял, когда ноги были целы.

Доктор долго молчал. Он смотрел на этого человека, у которого не было ног, но в глазах которого горел такой холодный, расчетливый и безумный огонь, что хирургу стало не по себе.

— Ты понимаешь, что тебе за это будет? — тихо спросил доктор. — Расстрел. Или десять лет.

— Доктор, — улыбнулся Веня, и в этой улыбке уже не было ничего от прежнего, забитого лагерного зека. В ней было предвкушение великой игры. — Я уже отбыл свое. Я умер в тайге в феврале сорок четвертого. А тот, кто лежит перед вами — это капитан Кузнецов. И он очень хочет жить. Красиво.

Доктор вздохнул, поправил очки и кивнул.

— Часы оставь. Бланки будут. Но знай, Вениамин... ты играешь с огнем. И однажды этот огонь сожжет тебя дотла.

— Доктор, — ответил Веня, принимая из его рук стопку чистых, еще пахнущих типографской краской бланков, — я предпочитаю сгореть в пламени иллюзий, чем гнить в болоте реальности.

Так, в прокуренной палате провинциального эвакогоспиталя, под стук колес проходящего где-то вдалеке товарного состава, родился «король иллюзий». Вениамин Вайсман достал из-под подушки огрызок карандаша и начал писать свою первую, самую главную легенду.

А где-то в Москве, в высоких кабинетах наркоматов, еще не знали, что совсем скоро на их пороге появится человек на костылях, с двумя поддельными звездами на груди, и заберет у них всё. Но это будет потом. А пока зима сорок четвертого уходила, уступая место весне. И Вениамин чувствовал, что его настоящее путешествие только начинается.

Часть 2. Рождение легенды (1945–1946 годы)

Москва весной сорок пятого пахла сиренью, мокрой булыжной мостовой и победой. Город гудел, как улей после зимы. По Тверскому бульвару шли колонны демобилизованных, в витринах магазинов появились первые послевоенные товары — правда, такие, что на товар тянули с трудом, но сам факт их присутствия уже вселял оптимизм.

Вениамин Вайсман, он же капитан Кузнецов, дважды Герой Советского Союза, сидел на скамейке у Белорусского вокзала и наблюдал за жизнью. Рядом стояли его костыли — настоящие, деревянные, с резиновыми наконечниками, которые он раздобыл у завхоза госпиталя за те самые золотые часы. На груди блестели две медали «Золотая Звезда» и орден Красного Знамени. Всё это было подделкой высочайшего класса, выполненной в подвале одного московского ювелира, который за три пачки папирос и банку тушенки готов был изготовить даже орден Ленина с портретом Берии в виде Будды.

Вениамин достал из кармана пачку «Беломора», закурил и задумался. Документы у него были в порядке. Удостоверение к медалям, орденская книжка, направление из Наркомата обороны на лечение и последующее трудоустройство. Всё было прошито, заверено, с печатями и подписями. Печати, кстати, были особенно хороши — их делал бывший гравер МГОНа, который после войны потерял работу и пил запоями, а потому резал штемпели с таким художественным совершенством, что иной настоящий нарком позавидовал бы.

— Гражданин инвалид, — раздался голос над ухом. — Вы почему на скамейке сидите? Вам же в доме инвалидов место положено.

Веня поднял глаза. Перед ним стоял лейтенант милиции, молодой, румяный, с глазами, полными сочувствия и служебного рвения.

— А я, товарищ лейтенант, — ответил Веня мягким, чуть хрипловатым голосом, в котором слышалась усталость фронтовика, — я из госпиталя только что. В Москву приехал. По делам.

— По каким делам? — нахмурился лейтенант.

Веня достал из внутреннего кармана пиджака удостоверение и протянул его. Лейтенант раскрыл, прочитал, и глаза его округлились.

— Дважды Герой? — прошептал он. — Под Берлином?

— Под Берлином, — кивнул Веня. — Танк горел. Экипаж вытаскивал. Ноги вот... — он махнул рукой в сторону пустых штанин. — Но ничего. Живем.

Лейтенант козырнул, причем сделал это с таким почтением, словно перед ним стоял сам Жуков.

— Товарищ капитан, простите великодушно! Я не знал. Вам, может, такси вызвать? В гостиницу отвезти?

— Не стоит беспокоиться, товарищ лейтенант. Я сам. Мне в Наркомат обороны нужно. По линии трудоустройства.

— Разрешите проводить?

— Благодарю. Но я сам, — Веня встал на костыли, и в этом движении была такая благородная скорбь, что лейтенант чуть не прослезился.

Первым наркоматом, куда направился Вениамин, был Наркомат речного флота. Выбор был не случаен. Веня, будучи человеком методичным, еще в госпитале составил список ведомств, где, по его расчетам, можно было получить наибольшую выгоду. Наркомат речного флота стоял на втором месте, после Наркомата черной металлургии.

Здание Наркомата на Французенко улице выглядело солидно. В холле пахло мастикой и дешевыми духами секретарш. Веня, прихрамывая на костылях, подошел к дежурному.

— Мне к наркому, — сказал он. — По личному вопросу. Фронтовик.

Дежурный, упитанный мужчина в расстегнутом воротнике рубашки, лениво поднял глаза.

— К наркому? Запись за три месяца. Кому передать?

— Капитан Кузнецов. Дважды Герой Советского Союза. Передайте, что по вопросу трудоустройства и жилья.

Дежурный хотел уже послать его куда подальше, но тут его взгляд упал на медали. Он вскочил, как ужаленный.

— Сидите, товарищ капитан! Я сейчас! Сам Зосима Маркович примет!

Через пятнадцать минут Веня уже сидел в кабинете наркома речного флота СССР Зосимы Шашкова. Сам нарком, человек с тяжелым, одутловатым лицом и мешками под глазами, сидел напротив и с благоговением смотрел на медали.

— Товарищ Кузнецов, — говорил Шашков, наливая Вене чай из самовара (самовар в наркомате был обязательным атрибутом, символом заботы о кадрах). — Мы все вам обязаны. Вы, фронтовики, кровь проливали, а мы тут в тылу...

— Что вы, Зосима Маркович, — скромно потупился Веня. — Мы все делали одно дело. Я вот теперь без ног, но работать хочу. Родине служить.

— Правильно! — Шашков ударил кулаком по столу. — Правильно! Государство вас не бросит. Что вам нужно? Работа? Жилье?

— Жилье, Зосима Маркович. В Москве прописки нет. А работать очень хочу.

— Будет вам жилье! — Шашков схватил телефонную трубку. — Алло, товарищ Петров? Это Шашков. Да. Найдите квартиру для фронтовика, дважды Героя. Капитан Кузнецов. Да, с удобствами. Не возражаю, найдите!

Веня пил чай и думал о том, как легко, оказывается, устроена жизнь. Нужно было просто надеть правильный мундир и сказать правильные слова. Система, эта огромная, неповоротливая машина, работала не на логику, а на ритуал. А он, Веня, стал мастером ритуала.

Через неделю у него была квартира в Москве, на Арбате. Двухкомнатная, с видом на двор-колодец. Не «Арагви», конечно, но для начала вполне прилично.

Следующей жертвой стал Наркомат лесной промышленности. Министр Михаил Салтыков, человек с окладистой бородой и привычкой говорить басом, принял Веню с еще большим энтузиазмом.

— Товарищ Кузнецов, — гремел Салтыков, — вы герой! Вы спасли экипаж! Это подвиг! Что вам нужно?

— Товарищ министр, — тихо сказал Веня, — мне бы одежду. Форму новую. А то эта, — он показал на потертый китель, — вся в дырках. Да и продуктов бы немного. У меня, знаете ли, аппетит после ранения хороший.

— Будет! — Салтыков снова схватился за телефон. — Товарищ Иванов! Немедленно выдайте капитану Кузнецову форму! Да, офицерскую! И продуктовый паек. На три месяца. Нет, на полгода! Он же дважды Герой!

Веня вышел из наркомата с новым кителем, сапогами, тремя килограммами сахара, двумя килограммами масла и банкой красной икры. На улице он остановился, достал папиросу и улыбнулся.

— Ну здравствуй, — прошептал он сам себе. — Ну здравствуй, родная.

К лету сорок шестого Веня уже обходил наркоматы с регулярностью хорошего бухгалтера. У него выработался свой стиль. Он никогда не просил денег напрямую — это было бы пошло и опасно. Он просил «помощи фронтовику», «поддержки», «заботы о раненом воине». И ему давали всё.

Министр финансов А. Г. Зверев, человек сухой и педантичный, выдал ему 53 тысячи рублей «на лечение и обустройство». Это была сумма, на которую в мирное время можно было купить три кооперативные квартиры. Зверев подписал распоряжение, даже не взглянув на документы — ему доложили, что Кузнецов спас под Берлином экипаж, и этого было достаточно.

Министр транспортного машиностроения В. А. Малышев подарил ему автомобиль «Победа». Правда, без бензина — бензин был по талонам, — но сам факт дарения был приятен.

Академик С. И. Вавилов, президент Академии наук, принял Веню в своем кабинете и, выслушав историю о подвиге под Берлином, распорядился выделить ему «научную стипендию для инвалидов войны» — 2000 рублей ежемесячно.

— Вы, товарищ Кузнецов, — сказал Вавилов, поправляя пенсне, — вы символ нашего народа. Ваш подвиг — это подвиг всей советской науки, которая создала танк Т-34.

— Благодарю вас, Сергей Иванович, — скромно потупился Веня. — Я просто делал свое дело.

Но не всё шло гладко. Однажды, в октябре сорок шестого, Веня пришел в Наркомат тяжелой промышленности. Министр Александр Ефремов, человек с цепким взглядом и привычкой задавать неудобные вопросы, принял его холодно.

— Капитан Кузнецов? — Ефремов листал документы. — Говорите, под Берлином танк горел?

— Так точно, товарищ министр.

— А в каком корпусе служили?

Веня не дрогнул. — В первом гвардейском танковом корпусе генерала Катукова.

— Интересненько, — Ефремов снял очки и протер их платком. — А я вот в сорок третьем в этом корпусе служил. Начальником штаба батальона. Не припомню такого Кузнецова.

Вене стало жарко. Но он не подал виду.

— Товарищ министр, — сказал он тихо, — я в госпитале долго лежал. После Берлина. Меня в часть не вернули, сразу в госпиталь. А потом... вы знаете, как бывает. Документы теряются, люди забывают.

Ефремов долго смотрел на него. В этом взгляде было что-то неприятное, что-то, от чего у Вени по спине пробежал холодок.

— Ладно, — сказал наконец министр. — Оформим вам помощь. Но вы зайдите через неделю. Я проверю ваши документы в архиве.

Веня вышел из наркомата и понял, что дело пахнет керосином. Ефремов не поверил. Или заподозрил. Нужно было уходить в тень.

Он не пришел через неделю. Он вообще перестал ходить в Наркомат тяжелой промышленности. Вместо этого он переключился на Киев — там его ждал секретарь ЦК Н. С. Патоличев, который уже распорядился выделить ему квартиру.

Но это будет в следующей части. А пока Вениамин Вайсман, он же капитан Кузнецов, сидел в своей московской квартире на Арбате, пил чай с вареньем и думал о том, как же, в сущности, проста жизнь. Нужно только надеть правильный мундир, сказать правильные слова — и система сама принесет тебе всё на блюдечке.

Он достал из ящика стола две медали «Золотая Звезда», положил их на ладонь и улыбнулся.

— Спасибо вам, товарищи министры, — прошептал он. — Спасибо за заботу о фронтовиках.

А где-то в Москве, в кабинете министра Ефремова, уже лежала записка на имя Сталина: «Товарищ Сталин, прошу обратить внимание на подозрительного инвалида, именующего себя капитаном Кузнецовым...»

Но это тоже будет потом. А пока осень сорок шестого уходила, уступая место зиме. И Вениамин чувствовал, что его настоящая игра только начинается.

Часть 3. Киевская эпопея и появление сыщика (1946–1947 годы)

Киев весной сорок седьмого был городом контрастов. С одной стороны — разрушенные здания, пустыри на месте бывших улиц, запах гари, который, казалось, въелся в сам воздух. С другой — возрождающаяся жизнь, первые кафе, рынки, где спекулянты продавали всё — от немецких сапог до трофейных часов. И, конечно, бюрократия, которая, как феникс, восставала из пепла войны с удвоенной энергией.

Вениамин Вайсман, он же капитан Кузнецов, дважды Герой Советского Союза, прибыл в Киев с одной-единственной целью: получить квартиру. Не какую-нибудь, а хорошую. С видом на Днепр, с отдельным входом и, желательно, с мебелью.

Секретарь Центрального Комитета Никита Сергеевич Патоличев, человек с репутацией хозяйственника и педанта, принял Веню в своем кабинете в здании ЦК КП(б)У. Кабинет был просторным, с дубовым столом, портретом Сталина на стене и аквариумом в углу, где лениво плавали три золотые рыбки.

— Товарищ Кузнецов, — говорил Патоличев, листая документы, — я слышал о вашем подвиге. Дважды Герой, под Берлином... Это впечатляет.

— Спасибо, Никита Сергеевич, — скромно потупился Веня. — Я просто выполнял свой долг.

— Скромность украшает человека, — кивнул Патоличев. — Что вам нужно? Жилье?

— Жилье, Никита Сергеевич. В Москве у меня уже есть квартира, но Киев... Киев — это душа. Я хочу жить здесь. Работать на благо Украины.

Патоличев задумался. Он был человеком практичным и не любил раздавать квартиры налево и направо. Но дважды Герой — это святое. Это не какой-нибудь завскладом, который украл три мешка сахара.

— Хорошо, — сказал наконец Патоличев. — Я дам распоряжение. Вам выделят квартиру в новом доме на Крещатике. Двухкомнатная, с удобствами. Устроит?

— Более чем, Никита Сергеевич! — Веня встал на костыли и протянул руку. — Благодарю вас от всего сердца!

Через две недели у Вени была квартира в Киеве. Правда, не на Крещатике — тот еще лежал в руинах, — а на улице Горького. Но зато с видом на сад, с паркетным полом и даже с роялем, который остался от бывших хозяев, уехавших в Польшу.