И.С.Х.О.Д Глазами Стража

Глава 1

ПРОЛОГ

Объект: Сектор 8, Сектор глубокого бурения

Уровень доступа: «Красный»

Время: Засекречено

Тусклый, мертвенно-синий свет аварийных диодов отражался в кафельной плитке, покрытой сетью мелких трещин от постоянных микроземлетрясений. Воздух здесь был искусственно стерильным, но сквозь резкий запах синтетического спирта и озона пробивался едва уловимый, давящий на психику душок сырости и чего-то первобытного, звериного — запах самого Искажения.

На тяжелом операционном столе из хирургической стали, намертво пристегнутый широкими кевларовыми ремнями, лежал молодой парень. Его грудная клетка едва заметно вздымалась — глубокий химический наркоз отключал сознание, но не базовые рефлексы тела. Вокруг суетились двое в герметичных белых комбинезонах, поверх которых были надеты тяжелые свинцовые фартуки.

— Показатели в норме, профессор, — глухо, сквозь вокодер маски произнес ассистент, не отрывая взгляда от монитора, где ползла зеленая кривая кардиограммы. — Синаптическая активность мозга снижена до предела, но стабильна.

Пожилой мужчина с глубокими залысинами и изрезанным морщинами лицом коротко кивнул. В руках, затянутых в толстые перчатки, он держал массивный пневматический шприц-инъектор, наполненный густой, мерцающей в полумраке субстанцией цвета темного пепла.

— Приступаем к фазе внедрения, — голос профессора был сухим, абсолютно лишенным эмоций. — Фазовый экстракт «Ткач-Облом». Образец семь-три.

Игла с тихим пневматическим шипением вошла в вену на шее парня. Тело испытуемого мгновенно дернулось, мышцы натянулись, как стальные тросы, кевларовые ремни жалобно заскрипели, врезаясь в плоть. Кардиограмма на мониторе взбесилась, выписывая безумные рваные пики, но через секунду снова выровнялась в ритмичный зигзаг.

— Температура тела стремительно растет… 38… 39… — диктовал ассистент, и в его искаженном электроникой голосе проскользнула откровенная тревога. — Идет принудительная перестройка нейронных связей. Ткани принимают чужеродный фазовый код. Невероятно… отторжения нет. Клеточный распад не зафиксирован.

Профессор отложил инъектор и стянул испачканные перчатки. Он подошел к парню и бесцеремонно оттянул ему веко, посветив в зрачок узконаправленным медицинским фонариком.

— Мы создаем идеальный проводник, коллега. Если всё пойдет по нашему плану, его мозг сможет взаимодействовать с границами Пустоты напрямую. Ментальное подавление, устойчивость к фазовому безумию, возможно, даже контроль над локальными гравитационными узлами, как у доноров материала.

— Но, профессор, — ассистент оторвался от приборов. — Уровень его собственной восприимчивости сейчас строго нулевой. Даже если изменённая ДНК полностью приживется, это будет просто спящий мутаген. Как термоядерная бомба без детонатора.

Старик холодно усмехнулся, глядя на бессознательное лицо парня.

— Вы совершенно правы. Сейчас он — просто пустой сосуд. Бесполезный кусок мяса с уникальным, скрытым потенциалом. Чтобы гены активировались, нужен внешний триггер.

— Какой именно?

— Мощнейший энергетический всплеск. Фазовый шторм невероятной силы, который пропустит через его центральную нервную систему гигаватты искаженной энергии и буквально «включит» эту спящую спираль. Пока этого не произойдет, он останется обычным человеком. Он может прожить в Оплоте всю свою жизнь, стать хорошим наёмником и даже не узнать, что он такое на самом деле.

Профессор щелкнул тумблером, выключив направленную лампу над столом и погрузив лицо парня в спасительный полумрак.

— Готовьте его к крио-транспортировке на поверхность. Если он выживет после пробуждения и периода адаптации — мы продолжим наблюдение издалека. Если нет… Пустота спишет этот расходный материал.

Металлическая каталка с гулким грохотом катилась по длинному, вымороженному коридору бункера. Ритмичный стук полиуретановых колесиков о стыки бронированных напольных плит эхом отлетал от бетонных стен, заглушая низкочастотное гудение фильтрационных установок. Свет люминесцентных ламп выхватывал из полумрака затертые номера секторов: «Б-12», «Б-13»… Вооруженные санитары толкали каталку молча, их лиц не было видно за глухими шлемами замкнутого цикла, лишь слышалось тяжелое, размеренное дыхание через кислородные фильтры.

Взгляд бессознательного, но уже меняющегося разума парня словно скользнул в сторону, где одна из массивных герметичных дверей осталась приоткрытой. Из проема несло могильным, абсолютным холодом, а стальной пол у порога был подернут толстым слоем сизого инея. Внутри, в мертвенно-синем свете резервного освещения, рядами выстроились массивные вертикальные изотермические колбы, наполненные мутной гелеобразной жидкостью. В каждой из них безвольно парили человеческие силуэты, опутанные сетью армированных трубок и нейро-датчиков.

У одной из камер, где бронестекло было очищено от изморози лучше других, стояли два дежурных лаборанта. Внутри, словно спящая красавица в чудовищном высокотехнологичном саркофаге, парила девушка. Её густые рыжие волосы, напоминающие языки застывшего пламени в этом царстве льда, медленно колыхались в плотном питательном растворе, обрамляя бледное, но поразительно красивое, спокойное лицо.

Двое лаборантов, стоявших у консолей жизнеобеспечения этой капсулы, что-то вполголоса обсуждали, сверяясь с данными на планшетах.

— Образец номер девятнадцать. Стабильна уже тридцать циклов, — произнес первый, постукивая стилусом по толстому стеклу. — Фантастика. Гибридизация генома Фазового Ткача и Панцирной гончей… Я был готов ставить свой паек на то, что её метаболизм разорвет на куски еще на первой стадии инкубации.

— Посмотри на скан внутренних систем, — второй лаборант вывел на голографический экран трехмерную модель её тела. Скелет и кровеносная система тревожно светились багровым. — Видишь? Дублирование жизненно важных узлов полное. Два сердца, четыре легких для фильтрации токсинов, экстремально уплотненная костная ткань. Чистая генетическая химера.

— Да, фенотип химеры здесь идеален, — завороженно кивнул первый. — Обычно при таком агрессивном слиянии развивается вторая голова, уродливые рудиментарные конечности или костяные наросты. Выходят мясные уродцы, не способные прожить вне колбы и часа. А здесь… Ни единого внешнего дефекта.

Он с какой-то извращенной, пугающей гордостью посмотрел на спящую девушку.

— Её клеточный метаболизм просто чудовищный. Он оказался настолько агрессивен, что подавил внешнюю мутацию, буквально «переварил» её, оставив только чистый, смертоносный функционал. Вторая голова не успела сформироваться — организм гениально перераспределил ресурсы на усиление внутренних органов для выживания в условиях Искажения. Всё двоично, всё работает как швейцарские часы.

— И при этом она осталась чертовски красива, — мрачно хмыкнул второй, выключая экран консоли. — Жаль только, что это уже давно не человек. Это живое оружие для Бездны.

Санитары толкнули каталку дальше, и тяжелая бронедверь сектора с рыжеволосой «химерой» медленно, с шипением гидравлики скрылась за поворотом, оставив Девятнадцатую ждать своего часа в ледяном сне.

Глава 1

2189 год. Ветер гнал над промерзшей землей колючую пыль, смешанную с пеплом ушедшей эпохи. Мир не сгорел в ядерном пламени и не задохнулся от глобального потепления. Он просто надорвался. Пятьдесят пять огромных, пульсирующих непроглядно-чёрным мраком зон на теле планеты высосали из неё прежнюю жизнь. Искажения. Чёрные дыры, рухнувшие прямо на живые мегаполисы, перекроившие саму суть привычного бытия.

Здесь, на территории бывшей России, зима, казалось, стала бесконечной. Тяжелое свинцовое небо давило на плечи тех немногих, кто пережил первые десятилетия хаоса. Остатки человечества жались к границам этих самых зон отчуждения. Парадокс нового времени заключался в том, что там, где таилась величайшая неизвестность, скрывался и единственный шанс на выживание. Ресурсы Большой земли истощились до предела: чистая вода, нефть, электроника — всё это теперь приходилось добывать кровью.

Вдоль границы одного из таких Искажений тянулась бесконечная бетонная стена, увенчанная толстыми спиралями колючей проволоки. Наблюдательные вышки вонзались в низкие облака, прорезая сумрак тусклыми желтыми лучами прожекторов. Это был рубеж. Аванпост, превратившийся в полноценный военный город — гарнизон Волонтёров.

Волонтёры — элита бывших военных подразделений — взяли на себя роль щита. Закованные в тяжелую броню, обветренные и мрачные, они жили по строжайшему Уставу. Здесь не было места сантиментам. Шаг вправо, шаг влево от приказа — трибунал и расстрел, либо изгнание в пустоши. Для них не существовало компромиссов, когда речь шла о безопасности того хрупкого мира, что остался снаружи. Они не пускали чужаков внутрь и готовы были выжечь напалмом всё, что попытается вырваться наружу.

Но мир за стенами гарнизона уже давно не был един. Катастрофа расколола людей на лагеря, каждый из которых нашел свой способ выживать в эпоху упадка.

На тех же истощенных землях, деля территории и остатки инфраструктуры, базировалась «Эгида». Дисциплинированная, мощная фракция, поддерживающая вооруженный нейтралитет с Волонтёрами в нашем измерении. Они уважали закон и силу, следовали своему внутреннему кодексу, но их цели всегда оставались загадкой для окружающих. Эгида и Волонтёры могли стоять спина к спине против общей угрозы, но если у Волонтёров появлялся приказ устранить нарушителя из Эгиды, переступившего черту измерений — приказ выполнялся без колебаний.

Где-то на периферии, в заброшенных промзонах и гниющих поселках, раскинувших свои щупальца вдали от колючей проволоки, скрывался «Спектр». Анархисты нового века. Те, кто отринул любые законы павшего мира, считая, что только абсолютная свобода воли имеет смысл на краю Бездны. Для Волонтёров и Эгиды они были немногим лучше обычных мародёров — дикое племя, живущее сегодняшним днем, плюющее на уставы и границы.

И, словно хищные тени в этом царстве отчаяния, действовал «Легат». Профессионалы. Наёмники. Для них не существовало идеалов Эгиды, фанатичной преданности Волонтёров или свободы Спектра. Только сухой расчет, холодный профессионализм и цена за выполненный контракт. Устранить конкурента, провести конвой через опасный участок Большой земли или достать информацию — Легаты делали всё, не задавая лишних вопросов, если на столе лежала достаточная сумма.

Сам гарнизон Волонтёров гудел, как растревоженный металлический улей. Запах перегоревшего дизеля из огромных генераторов смешивался с едким ароматом дешевого табака и странной, необъяснимой сыростью, тянущейся от Искажения. Люди здесь не жили привычной жизнью — они существовали в режиме постоянного, выматывающего ожидания. Взгляды солдат, дежуривших на КПП, всегда были устремлены туда, за стену, в непроницаемую, давящую на психику темноту. Оттуда не доносилось ни звука, но каждый кожей чувствовал исходящую от Чёрной дыры первобытную тяжесть.

Мир изменился. По вечернему Питеру или Москве больше нельзя было просто прогуляться. Улицы оставшихся городов патрулировались вооруженными отрядами, комендантский час стал нормой жизни, а любой незнакомец рассматривался через прорезь прицела. Вся планета превратилась в огромный зал ожидания перед концом света. И в этом зале каждый выживал как мог.

За спинами закованных в броню Волонтёров, в тени бетонных стен и вышек, пульсировала другая, грязная и отчаянная жизнь. Обычные люди. Те, кому не досталось ни элитной подготовки, ни идеологии, ни контрактов от Легата.

Бывшие мегаполисы, те их части, что не сгинули в Чёрных дырах, превратились в сектора выживания. Если бы кто-то из прошлого взглянул на вечерний Питер образца 2189 года, он бы сошел с ума от ужаса. Нева промерзла до самого дна, превратившись в мертвую ледяную дорогу, испещренную воронками и заваленную ржавым остовом техники. Знаменитые проспекты перегородили баррикады из спрессованного мусора и брошенных машин. Скелеты многоэтажек зияли выбитыми окнами, которые местные жители заколачивали листами железа, пластиком и досками — всем, что могло хоть как-то удержать драгоценное тепло.

Электричество стало роскошью, выдаваемое по часам. С наступлением сумерек жилые кварталы погружались во тьму, и лишь тусклое мерцание самодельных масляных ламп да чадящих печек-буржуек выдавало присутствие жизни в этих бетонных ульях. Воздух в таких районах всегда был тяжелым — смесь запаха немытых тел, угольной гари, сырости и дешевого синтетического пайка.

Мировая экономика давно рухнула, уступив место суровому бартеру и нормированному распределению. Деньгами здесь служили патроны, антибиотики, фильтры для воды и топливные брикеты. Чтобы получить талон на порцию гидропонной белковой пасты и литр очищенной воды, люди работали на износ. Мужчины, женщины и даже подростки трудились на полуподвальных заводах: переснаряжали гильзы, шили эрзац-комбинезоны для наёмников, ремонтировали фильтрационные установки или ковырялись в промерзшей земле подземных теплиц.

Это было общество, где старость считалась величайшим, почти недостижимым чудом, а детство заканчивалось, едва ребенок учился держать в руках нож. Дети 2189 года не знали сказок о принцессах и космонавтах. Они играли стреляными гильзами, умели по звуку сирены определять тип тревоги и знали правило номер один: никогда, ни при каких обстоятельствах не смотреть долго в сторону Искажения. Говорили, что если долго всматриваться в чёрный купол, он начинает смотреть на тебя, сводя с ума, нашептывая обещания тепла и сытости.

Болезни выкашивали людей не хуже пулеметов. Из-за вечной нехватки медикаментов обычная простуда часто становилась приговором, а вспышки неизвестных инфекций, принесенных ветром со стороны Зон, заставляли Волонтёров безжалостно закрывать целые кварталы на карантин. Тех, кто пытался прорваться через оцепление, сжигали из огнеметов прямо на баррикадах, чтобы зараза не пошла дальше. Это воспринималось не как жестокость, а как суровая санитарная необходимость.

Но даже в этом аду люди оставались людьми. Вечерами, когда стихал гул заводских станков, в промерзших подвалах можно было услышать тихие разговоры, смех, плач и даже музыку — кто-то бережно перебирал струны старой, перемотанной изолентой гитары. Возникали подпольные рынки — «барахолки», где вольные трапперы и дезертиры из Спектра тайком сбывали гражданским мелкие диковинки, чудом вытащенные с окраин Искажений: странные светящиеся камни, заменявшие лампочки, или куски неизвестного металла, отдающие теплом. За такие вещи убивали в подворотнях, но желание хоть на секунду прикоснуться к чуду, к другой реальности, было сильнее страха смерти.

Над всем этим человеческим муравейником, подавляя волю и высасывая надежду, нависало гнетущее, низкочастотное гудение Чёрной дыры. Оно вибрировало в стеклах, отдавалось в зубах и костях. Каждое утро люди просыпались с одной мыслью: не расширилась ли граница Зоны за ночь? Не поглотила ли она еще один спальный район? Они жили на пороховой бочке, фитиль которой уже давно тлел.

Среди этого замерзшего ада, где обычные люди медленно угасали в бетонных сотах, а вооруженные фракции делили сферы влияния, зародилась особая, негласная каста. Волонтёры железной хваткой держали рубежи, Эгида строила свой суровый порядок, Спектр сеял хаос, а Легат хладнокровно продавал смерть. Но были и те, кто не вписывался ни в одну из этих структур, предпочитая балансировать на самом острие ножа.

Их прозвали Трапперами.

Они выходили из тех самых промерзших подвалов вечернего Питера, где за талон на белковую пасту люди работали на износ. Когда отчаяние перевешивало животный страх перед низкочастотным гулом Чёрной дыры, человек брал пересобранный кислородный фильтр, старый магнитный дробовик и растворялся в тенях бетонной стены, скользя мимо слепящих прожекторов Волонтёров.

Трапперы не искали идеологической свободы или дорогих контрактов. Они тайком шагали в пульсирующую, высасывающую разум пустоту Искажения за единственной валютой, способной вырвать их со дна пищевой цепи — за изолятами.

Эти странные, кристаллизованные сгустки сломанной физики, рожденные в самом сердце фазовых узлов, были осколками вывернутой наизнанку реальности. Изоляты не подчинялись земным законам. Одни из них излучали ровное, неиссякаемое тепло, способное обогреть целый жилой сектор в лютую химическую зиму. Другие — принудительно сращивали мертвую плоть. Третьи — служили источниками чистой энергии, за которые на подпольных барахолках Большой земли отдавали целые состояния.

Быть Траппером означало стать призраком. Это ремесло не терпело ошибок. Они учились читать невидимые следы термических воронок, спинным мозгом чувствовать, как сжимается пространство перед гравитационным ударом, и обманывать хищную фауну, порожденную мраком. Траппер расставлял свои капканы там, где пасовала даже тяжелая броня Волонтёров. Он знал, как обойти смертельные бреши, как обмануть чутье Фазового Ткача и как вытащить пульсирующий изолят из самого центра нестабильного узла, прежде чем тот захлопнется, стерев смельчака в пыль.

Большинство из них так и оставались по ту сторону периметра, пополняя ряды безымянных теней и серой статистики. Но те, кто возвращался сквозь кислотный туман с полным контейнером, приносили с собой не просто товар для черного рынка. Они приносили пульсирующую надежду, вырванную голыми руками прямо из глотки небытия.

Чёрные дыры, изуродовавшие лик планеты, никогда не были статичными, застывшими во времени пространственными объектами. Они жили, если это слово вообще применимо к сгусткам абсолютного, первобытного мрака. Искажение пульсировало, подобно колоссальному, больному органу, непрерывно перекачивающему сквозь себя саму ткань мироздания. Этот непостижимый процесс имел свой чудовищный ритм, свои циклы сжатия и расширения, высшей точкой которых становился Фазовый шторм — цикличное явление, которое выжившие окрестили Выдохом Искажения. Это был не погодный катаклизм в привычном земном понимании, не ураган или геомагнитная буря, а момент критического сброса. Момент, когда переполненная до краев, кипящая сломанная физика выплескивалась за невидимые границы Пустоты, прокатываясь незримой, но смертоносной волной по замерзшим руинам Большой земли. Небо над мертвым Питером в такие долгие часы навсегда теряло свой привычный свинцово-серый цвет, вспыхивая изнутри багровыми и кислотно-фиолетовыми всполохами, превращаясь в разорванный, кровоточащий над городом холст.

Выдох Искажения никогда не обрушивался внезапно; он всегда давал о себе знать заранее, проползая под кожу людей ледяным, иррациональным предчувствием грядущей беды. За час, а иногда и за два до фазовой кульминации, само пространство вокруг начинало неуловимо вибрировать. Эта низкочастотная, едва воспринимаемая человеческим ухом дрожь не передавалась по воздуху — она резонировала прямо в костях, заставляя глухо и монотонно ныть челюсти, старые переломы и суставы. Воздух стремительно, лавинообразно перенасыщался статическим электричеством: волосы на затылке вставали дыбом, густые синие искры с сухим треском срывались с металлических поверхностей бронекостюмов и оружия, а на языке оседал отчетливый, въедливый привкус жженой меди и свежей крови. Именно в этот момент на укрепленных бетонных рубежах Волонтёров и передовых аванпостах Эгиды с надрывным, бьющим по обнаженным нервам воем оживали тяжелые сирены. Их рев служил единственной, не подлежащей обсуждению командой для всего живого — немедленно бросать всё и уходить под защиту многометровых свинцовых перекрытий и гермодверей, запираясь в душных бункерах в ожидании неотвратимого удара.

Когда шторм окончательно срывался с цепи и вырывался за пределы горизонта событий, реальность вокруг начинала буквально трещать по швам, демонстрируя полную несостоятельность земной науки. Гравитация сходила с ума, на короткие промежутки времени теряя свою железную хватку: тяжелая ледяная крошка, куски выщербленного бетона, остовы ржавой техники и забытая арматура могли на несколько долгих минут оторваться от промерзшей земли, сюрреалистично и плавно плывя в багровом мареве электризованного воздуха. Но главная угроза Выдоха заключалась далеко не в левитирующих камнях. Фазовая волна, безжалостно прокатывающаяся по Холодильнику и внешним жилым секторам, несла в себе заряд, выжигающий не биологическую плоть, а сами нейронные связи головного мозга. Человек, по роковой случайности не успевший спуститься в убежище и оказавшийся под открытым небом в момент пика шторма, не умирал физически. Его разум, память, личность — весь накопленный опыт стирался в доли секунды агрессивным электромагнитным и пространственным импульсом. От человека оставалась лишь пустая, пускающая слюни мышечная оболочка, движимая исключительно первобытными, неконтролируемыми инстинктами слепой агрессии и голода. Таких существ, навсегда потерянных для общества, выжившие со страхом и глубоким отвращением называли «Стертыми».

Однако то, что для хрупкого человеческого разума являлось концом света и вестником абсолютной аннигиляции, для порождений самой Пустоты было прямым призывом к немедленному действию. Обычные биологические виды перед лицом глобального катаклизма инстинктивно забиваются в самые глубокие норы, парализованные животным, всепоглощающим ужасом. Фазовым тварям, чей геном был сплетен в самом эпицентре сломанной физики, этот страх был абсолютно неведом. Для них Выдох Искажения не нес угрозы уничтожения; напротив, он являлся сигналом глобального расширения их исконных охотничьих угодий. Они кожей, хитиновыми пластинами и оголенными нервными окончаниями чувствовали, как Пустота делает свой тяжелый, властный выдох, раздвигая границы нестабильных территорий, порождая новые термические узлы и питательные гравитационные разломы. И вместо того, чтобы в страхе прятаться от стихии, фазовая фауна поднимала свои уродливые головы, стягиваясь к очагам изменений и готовясь к самой жестокой схватке в своей жизни.

Внутри самой Пустоты в момент шторма начиналась неописуемая, первобытная мясорубка, масштабы которой человек не мог даже осознать. Это была тотальная, бескомпромиссная война за передел свежесозданной, еще горячей реальности. Территория, чья геометрия прямо сейчас менялась, изгибаясь, ломаясь и формируя новые пространственные карманы, становилась грандиозной ареной для кровавой бойни. Взрослые Панцирные гончие, искажающие оптику Ткачи и десятки других, еще не классифицированных наукой тварей сходились в слепой, иступленной ярости, разрывая друг друга на куски за право доминировать на новых фазовых узлах. Они рвали конкурентов в клочья, бились насмерть среди левитирующих скал и бьющих из-под земли плазменных гейзеров, щедро заливая измененную землю фосфоресцирующей кровью. Для них Выдох Искажения был моментом наивысшего триумфа и естественного отбора в его самой извращенной, брутальной форме. И пока люди, трясясь от ужаса, глотали спертый воздух в своих тесных бетонных гробах, там, за плотной пеленой багрового тумана, шла безостановочная делёжка изломанного мира — симфония боли и торжества идеальных хищников новой эпохи.

Великая катастрофа, породившая Искажения, разорвала человечество не только географически, но и технологически, проложив между слоями общества непреодолимую пропасть. Эта граница была куда прочнее любых бетонных стен или заграждений из колючей проволоки, поскольку она измерялась доступом к энергии, чистым материалам и самой возможности оставаться человеком в эпоху глобального распада. Мегаполисы, чудом уцелевшие на периферии Пустоты, превратились в вертикальные памятники социальному неравенству, где физика и инженерия служили совершенно разным целям в зависимости от того, на какой высоте над промерзшей землей ты находился. Технологии 2189 года стали не просто инструментом выживания — они превратились в абсолютное мерило ценности человеческой жизни, разделив мир на стерильный рай для избранных и бесконечную, ледяную мясорубку для всех остальных.

Там, на самом верху, под многослойными куполами Верхних Ярусов, пульсировала технологическая утопия, полностью оторванная от гниющей реальности Большой земли. Жизнь элиты обеспечивалась замкнутыми экосистемами, где само понятие грязи, холода или физического износа было стерто из повседневности. Интерфейсы здесь не имели кнопок или грубых экранов — управление климатом, синтезаторами пищи и коммуникациями осуществлялось через нейронные линки и голографические проекции, реагирующие на микродвижения зрачков или прямые импульсы коры головного мозга. Тела обитателей Ярусов были щедро напичканы дорогими био-имплантами: крошечные подкожные процессоры безупречно регулировали гормональный фон, отсекали стресс, фильтровали синтетическую кровь от любых токсинов и имитировали воздействие солнечного света на клеточном уровне. Их оружие, если до него вообще доходило дело у корпоративной службы безопасности, представляло собой произведения высокотехнологичного искусства. Бесшумные плазменные излучатели с интеллектуальным охлаждением не оставляли гильз, отдачи или крови — только аккуратные, мгновенно оплавленные отверстия в теле жертвы или горстки серого пепла. В этом мире ничего не чинили и не латали; любой вышедший из строя механизм просто расщеплялся на молекулы и печатался заново в молекулярных синтезаторах, поддерживая иллюзию вечного, безупречного совершенства.