- -
- 100%
- +
С высшими Порождениями было покончено, их истерзанные туши стремительно остывали на промерзшем шлаке, но Искажение никогда не отпускало свою добычу так просто. Низкочастотный гул, давящий на барабанные перепонки, вдруг сменился многоголосым, чавкающим визгом. Из-за обледенелого гребня отвала, со стороны изуродованных ледяных руин Внешнего кольца, выкатывалась новая волна. Сотни Пепельных падальщиков. Это была живая, бурлящая лавина из серого, обмороженного мяса, слепых рылящих морд и бритвенно-острых костных наростов. Они перли напролом, втаптывая друг друга в грязь и поднимая в воздух удушливые тучи токсичного снега, движимые не инстинктом самосохранения, а лишь первобытным голодом расширяющейся Пустоты.
Там, внизу, у массивных гермоворот Оплота, тяжелая пехота «Эгиды» уже превращала внутренний периметр в ощетинившуюся сталью крепость. Воздух гудел от колоссального напряжения разогреваемых магнитных катушек: расчеты вовсю разворачивали спаренные стационарные орудия, чьи толстые, покрытые инеем стволы хищно задирались в затянутое химической гарью небо. По заранее пробитому в торосах маршруту, прикрывая оголенный левый фланг, тяжело бежали Макар и Спец. Силовые приводы их экзоскелетов натужно выли, пока штурмовики надрывались под весом сорванного с турели роторного пулемета и тяжелых ящиков с вольфрамовой лентой. А на старую, изъеденную кислотными дождями бетонную вышку уже карабкались Умник с Фотоном, на ходу вбивая координаты в вычислительный блок тяжелого грави-миномета.
И именно в эту секунду, словно в насмешку над грядущей мясорубкой, над мертвым горизонтом начало вставать солнце. Рассвет на границе Холодильника всегда был явлением редким, сюрреалистичным и до дрожи в костях пугающим. Искаженная атмосфера преломляла свет, окрашивая Стеклянное Небо не в нежные утренние тона, а в глубокий, больной, кровоточаще-янтарный цвет. Словно кто-то плеснул густой марганцовкой на разорванный свинцовый холст. Тяжелые, багровые лучи с трудом прорезали слои плотного, сизого тумана, зловеще подсвечивая висящую в воздухе взвесь из пепла, пороховой гари и осыпающихся синих искр статического электричества. Тени от левитирующих обломков бетона неестественно удлинились, превращая пейзаж в декорации изощренного ада. Это выглядело монументально и невыносимо жутко — застывший, вечный закат целой цивилизации, маскирующийся под утро.
Форс, тяжело дыша, на мгновение замер. Дымящийся ствол его магнитной винтовки медленно опустился, указывая в промерзшую землю. Бывалый траппер смотрел на это пылающее, разорванное надвое небо, не в силах оторвать расширенных, отражающих багровый свет глаз.
— Мать твою… — сипло прошептал он, выдыхая облачко белого пара. В его голосе вдруг не осталось ни привычной нагловатой бравады, ни страха перед накатывающей волной тварей — только немое, абсолютное восхищение. — Я такого в жизни не видел… На Большой земле небо… оно просто серое и мертвое. А это… оно словно живое.
— Меньше пялься наверх, лирик, пока тебе глотку не вырвали, — жестко, как удар свинцового хлыста, осадил его Чёрный.
Хотя сам Траппер на долю секунды всё же задержал тяжелый, выцветший взгляд на этом давящем диске, чувствуя, как от густого света ноют глазные яблоки.
— Оно здесь такое красное не для красоты, — бросил Чёрный, с лязгом досылая в патронник свежий заряд. — Оно цвета крови, потому что Искажение прямо сейчас переваривает этот мир. И нас заодно.
— Всем передовым штурмовым группам! Оттянуться за линию гермоворот! Открываем огонь на подавление! — прохрипела закрепленная на плече рация, надрывно захлебываясь в фазовых помехах и сухом треске статики.
Чёрный рванул вниз по крутому склону к внешним гермоворотам Южного сектора, коротким, жестким жестом приказывая группе немедленно уходить с открытого пространства. И в ту же секунду сзади, со стороны бастионов Оплота, ударили стационарные установки.
Оглушительный, вибрирующий в самых костях грохот спаренных магнитных пулеметов смешался с тошнотворным, влажным звуком перемалываемого мяса. Крупнокалиберные заряды, отлитые из прессованного фазового шлака — чудовищно прочного материала, рожденного в самом горниле Искажений и заменившего человечеству дефицитные металлы — вылетали из стволов на сверхзвуковой скорости. Этот копеечный, но дьявольски эффективный боеприпас в буквальном смысле разрывал серые туши Пепельных падальщиков в кровавую пыль, не оставляя от первой волны даже целых костей. Позади них, на подступах к холму, промерзшую землю вспахивали частые, сокрушительные гравитационные разрывы: это Фотон с Умником начали методично «утюжить» ледяные торосы из тяжелого миномета, безжалостно отсекая тех тварей, что еще пытались прорваться к бетонным стенам.
Они бежали по внешней стороне, огибая периметр по скользким, поросшим бритвенно-острым «стеклянным мхом» склонам. Под тяжелыми ботинками дрожала и стонала отчаявшаяся почва, а в ушах Чёрного, пробиваясь сквозь внешний хаос боя, свист шлаковых пуль и рев тварей, вдруг зазвучал другой голос.
Не фазовый шепот. Не вторжение извне. Это был голос, поднимающийся из самых темных, зашитых суровыми нитками глубин его собственной памяти. Тихий. Вкрадчивый. До физической боли, до кома в горле знакомый.
«А помнишь, Сань, как мы с тобой тут, через старую вентиляцию за периметр уходили, когда Корчагин глухую оборону объявил?» — голос Дока звучал так четко и обыденно, будто Макс прямо сейчас бежал с ним плечо к плечу в своем старом, потертом термокомбезе, точно так же перепрыгивая через торчащую из бетона ржавую арматуру.
— Только не сейчас, Макс. Захлопнись, — прорычал Чёрный сквозь намертво стиснутые челюсти, глотая едкий, морозный воздух.
Он с силой встряхнул головой, пытаясь сбросить наваждение, но призрак прошлого вцепился в его сознание мертвой хваткой. Багровый, больной рассвет заливал холмы неестественным, тревожным светом, проходящим сквозь химический туман. В этом кровавом мареве тени бегущих впереди Трапперов казались искаженными, неестественно длинными и дергаными, словно в лихорадочном, дурном сне.
«А глаза того Ткача помнишь? Когда он понял, что не может наши мозги в узел завязать? Смешно же было…» — фантом Дока грустно усмехнулся, и этот звук резанул Чёрного по нервам больнее любой пули. «А Алиска как? Всё так же носит броню вместо души? Всё так же пытается забыть то, что забыть невозможно? Мне хорошо тут, Саня… В Пустоте спокойно. Не холодно. Мы же скоро увидимся, правда?»
Чёрный глухо, хрипло выдохнул, зажмурившись на долю секунды. Он пытался заткнуть этот голос, в сотый раз отмахиваясь от визита мертвого друга, но не мог. Пустота снаружи не могла сломать его разум, потому что его собственный разум ломал себя сам. Он не смог отпустить Макса тогда, в том ледяном аду под рухнувшими перекрытиями глубокого фазового узла, и не мог отпустить сейчас.
Смерть Максима была тяжелым, свинцовым якорем, который безжалостно тянул его на самое дно каждый раз, когда абсолютная тишина или, наоборот, оглушающий хаос боя вскрывали старые, плохо зажившие швы на его совести. Искажение питалось эмоциями, а вина Чёрного была для него неисчерпаемым источником энергии.
— Я вытащу её, Док… Слышишь? Вытащу, — одними губами прошептал Траппер, сжимая в руке пистолет так, что затрещали полимерные накладки на рукояти. И, ускорив шаг, нырнул под спасительную сень гигантских гермоворот Оплота, оставляя багровый рассвет и шепот мертвецов за спиной.
Он видел, как впереди сквозь едкий туман проступают массивные бетонные блоки Южного сектора, слышал отрывистые, лающие команды штурмовиков «Эгиды», но часть его разума всё еще блуждала там, в кровоточащем прошлом. Между жестокой реальностью и обжигающим фазовым бредом пролегала слишком хрупкая черта, и сегодня, под шепот мертвого друга, она истончилась до предела.
Короткий, тяжелый рывок — и Чёрный рухнул на заледенелый пригорок у самых гермоворот, с силой впечатывая сошки тяжелой винтовки в промерзшую, пахнущую озоном и химической гарью землю.
Внешний рубеж Южного сектора выстоял, оставив после себя лишь дымящееся поле бойни. Пока на севере перла фазовая фауна, здесь попытались прорваться люди. Около двух десятков тел мародеров с Внешнего кольца в кустарной, наспех сваренной броне валялись бесформенными, переломанными кучами у дымящегося остова ржавого гусеничного тягача, изрешеченного шлаковой картечью.
Но звериное чутье Траппера продолжало ворочаться под ребрами холодным, склизким комком. Оно настойчиво, пульсирующе твердило: это еще не конец. В этой синхронности атаки — твари с одной стороны, отчаявшиеся стервятники с другой — крылось что-то незримое, направляющее. Чья-то чужая, извращенная воля, дергающая за ниточки в тени Искажения.
Алина и троица «новичков» скользнули на позиции рядом с ним, профессионально сливаясь с изломанным рельефом шлакового отвала. Ни единого лишнего вопроса, ни одного судорожного, сбитого вздоха. Только ледяное, напряженное ожидание следующей команды. Форс и Стилет показательно-нервно, но абсолютно правильно и намертво сжимали цевья своих электромагнитных винтовок, грамотно распределив между собой сектора обстрела. А Тихий замер чуть поодаль, вжимаясь в промерзший бетон так органично, будто пытался с ним физически срастись.
Его холодный, расфокусированный взгляд, сканирующий периметр сквозь прицел, и полное отсутствие лишней моторики кричали об одном. Скользнув по ним глазами, Чёрный сделал в уме еще одну жесткую, подтверждающую зарубку: перед ним лежали никакие не перепуганные зеленые юнцы, которым просто повезло выжить в мясорубке. Перед ним лежали матерые, хладнокровные убийцы, чьи боевые рефлексы были отточены Пустотой до бритвенной остроты. И тот факт, что они продолжали столь искусно играть свои роли даже в эпицентре штормового боя, делал эту троицу в разы опаснее любых мародеров.
Он вытащил из подсумка тяжелый тактический терминал, щурясь от бликов багрового, больного солнца на треснувшем экране, и быстро, вслепую набрал сообщение для Вдовы:
«Волну пригнали Ткачи. На Южном секторе пасу одного. Осторожнее, у тебя на севере их может быть целая стая».
Короткая, жесткая вибрация в перчатке подтвердила доставку. Алиса сейчас находилась где-то там, в самом горниле бойни, под рев роторных пулеметов. Почти сразу на экран вывелся сухой, лаконичный ответ:
«Принято. Благодарю».
Чёрный убрал терминал и снова прильнул к ледяному наглазнику оптики . Пространство над разбитой дорогой неестественно дрожало и преломлялось, словно над раскаленным реактором Краулера, хотя термометры брони фиксировали жестокий минус. Это был безошибочный признак — фазовый след. Кукловод из Пустоты уже распустил свои невидимые нейронные нити и затаился в густой тени изуродованных бетонных строений, выжидая идеальный момент для броска.
— Слушать меня, — напряженно, едва шевеля пересохшими губами, произнес Чёрный. — Сейчас начнется самое паршивое. Оса, держи левый фланг. Тихий, контролируй слепую зону за нами. Если почувствуете жжение в основании черепа или потерю моторики — сразу кричите.
— Он нас видит… Саш… он уже здесь… — голос Алины внезапно сорвался, превратившись в хриплый, сдавленный свист, полный абсолютного, животного ужаса.
Чёрный почувствовал, как пространство вокруг них в одну секунду схлопнулось. Воздух стал плотным, тяжелым и обжигающе горячим, словно им в легкие заливали расплавленный свинец. Боковым зрением он увидел страшную картину: пальцы сестры в судорожной, дерганой борьбе пытались сорвать предохранитель дробовика, но её собственные мышцы ей больше не подчинялись. Фазовый Ткач уже вогнал свои крючья в её спинной мозг. Лицо Осы превратилось в застывшую маску чистого, осознанного кошмара: она всё понимала, она кричала внутри себя, но дуло её оружия медленно, тягуче, неумолимыми механическими рывками разворачивалось прямо в сторону виска брата.
Троица шпионов, какими бы прожженными Трапперами они ни были, оказалась абсолютно не готова к прямому нейронному удару высшего порядка. Искажение выжгло их волю за доли секунды. Форс с глухим, мычащим воем бился головой о мерзлый бетон, ломая зубы и пытаясь физической болью перебить то, что происходило внутри его черепа. Стилет и Тихий скрутились в позы эмбриона, до крови впиваясь ногтями в собственные лица. Они безуспешно пытались вырвать из-под кожи невидимые стропы, которыми Ткач наживую перешивал их нервную систему.
Для них реальность раскололась: багровое небо сменилось удушливым мраком Бездны, а земля стала раскаленным шлаком. В их сознании прямо сейчас тысячи раскаленных игл прошивали кору головного мозга, безжалостно выжигая всё человеческое и оставляя лишь одно — инстинктивное желание прекратить эту пытку любым, даже самым страшным способом. Они на глазах превращались в скулящие, послушные комья мяса, готовые по первому безмолвному приказу кукловода разорвать друг другу глотки.
Только Чёрный, защищенный своим выжженным иммунитетом, оставался в сознании, глядя прямо в черное дуло дробовика собственной сестры.
Ситуация стала дрянь. Абсолютная, беспросветная дрянь. Та недавняя кровавая мясорубка с пятью Стертыми на Северном рубеже теперь казалась невинной разминкой. В черепе Чёрного ревел яростный, свинцовый океан: плотный фазовый белый шум безжалостно выжигал логику, оставляя лишь обнаженные, кровоточащие инстинкты. Давление на его разум было колоссальным, но выжженная годами глухая стена отторжения держала удар. «Не думать. Не дышать. Найти гребаную цель».
Ствол тяжелой магнитной винтовки в его руках выписывал рваные, дрожащие дуги. Чёрный лихорадочно сканировал через оптику каждый кусок искореженного бетона, каждую ржавую опору рухнувшей ЛЭП и нагромождение ледяных торосов. Он чувствовал, как с каждым тяжелым ударом пульса ментальный пресс всё сильнее сдавливает глазные яблоки, грозя выдавить их из орбит. Укрытий в этом секторе было слишком много, а времени не осталось вовсе. Алина, издавая глухой, сорванный мычащий звук сквозь стиснутые до хруста зубы, проигрывала эту битву — её палец, побелевший от чудовищного напряжения, медленно, неотвратимо ложился на спусковой крючок «Сайги», а черное дуло уже смотрело точно в переносицу брата.
Шанс выцепить в этом густом химическом тумане кукловода — искаженную, пульсирующую фиолетовыми венами фигуру с раздутым, гипертрофированным нейро-черепом — стремился к абсолютному нулю. Фазовый Ткач откровенно издевался. Он затаился за самой гранью человеческого восприятия, сплетая свои невидимые нити из безопасной слепой зоны, упиваясь тем, как лучший боец Оплота превращается в беспомощную, неподвижную мишень для собственной сестры.
«Ну что же ты, Траппер… Вспомни, как мы с тобой славно в мертвом Питере погуляли», — ядовитый, сочащийся ледяной издевкой голос мертвого Дока полоснул по сознанию ржавым скальпелем, заставляя Чёрного до скрипа стиснуть челюсти от новой вспышки боли. Искажение снова использовало призрак друга как оружие, пытаясь расшатать его оборону.
Но в этом больном, извращенном издевательстве, в этом предсмертном эхе Макса внезапно блеснула спасительная искра. Взгляд Дока всегда был острее, он умел читать смертельные аномалии там, где другие видели лишь пустоту. Чёрного накрыло мощным, ослепляющим флэшбеком: ледяной лабиринт Некрополя, обрушенные бетонные плиты и тот самый первый Ткач, который попытался выпить его личность до дна. В памяти яркой, болезненной вспышкой всплыл тот переломный момент — секунда, когда высшая тварь, вогнав свои нейронные крючья в его разум, вдруг с животным ужасом осознала: этот кусок мяса не ломается.
И именно в этот момент секундной паники кукловод всегда совершал одну и ту же фатальную физическую ошибку…
Тяжелый, покрытый инеем ствол магнитной винтовки молнией метнулся влево — туда, где изломанный гребень отвала переходил в нагромождение рухнувших бетонных опор и перекрученной ржавой арматуры. Именно там, в густой, неестественной тени за массивной плитой, воздух мелкой рябью дрожал от статического напряжения. Из-за края промерзшего бетона медленно, словно не веря в происходящее, высунулась половина бледной, пульсирующей раздутыми фиолетовыми венами головы.
Их взгляды скрестились. Чёрный смотрел сквозь перекрестье оптики глазами, до краев налитыми кровью от лопнувших капилляров, полными ледяной, безжалостной ярости. И в этот застывший, растянутый во времени миг он увидел ЭТО. На уродливой, лишенной губ морде высшего Порождения проступила та самая гримаса, которую Траппер уже видел в ледяных руинах Некрополя. Это была непередаваемая смесь абсолютного, ломающего все фазовые законы недоумения и чистого, первобытного страха.
Фазовый Ткач понял: кусок мяса перед ним — «глухой». Его изломанный разум, намертво запертый в глухом бункере из боли, потери и старых шрамов, оказался абсолютно недосягаем для нейронного крюка. Тварь осознала, что совершила фатальную ошибку, высунувшись из слепой зоны, чтобы лично посмотреть на феномен, который не смогла сломать своей волей.
Расширенные, черные провалы глаз кукловода попытались вобрать в себя образ неотвратимой смерти, которая пришла за ним в калибре 12.7 миллиметра.
Палец Чёрного с хрустом дожал тугой спуск.
Короткий, злой визг электромагнитных катушек разорвал вязкую тишину. Через долю секунды огромный, переполненный фазовой энергией нейро-череп существа просто перестал существовать как единое целое. Тяжелая пуля из прессованного шлака, разогнанная до сверхзвука, с тошнотворным хрустом пробила лицевую кость, вгрызлась в центральный мозговой узел и, вырвав кусок затылка, вышла с обратной стороны. В голове Ткача осталась лишь зияющая, дымящаяся сквозная брешь, сквозь которую виднелось багровое рассветное небо.
Тварь замерла на мгновение. Её вытянутое тело в лохмотьях плоти натянулось нелепой, жесткой струной. Остатки выжженного серого вещества и густая, фосфоресцирующая кровь тяжело закапали на промерзший бетон, с шипением въедаясь в химический снег и остывающий шлак. Только после этого кукловод, лишенный опоры и своей извращенной воли, тяжелым, бесформенным мешком рухнул за укрытие, затихая навсегда.
В ту же секунду раскаленный свинец, давивший на легкие и мозги группы, исчез. Воздух снова стал холодным и чистым.
Находка, убившая душу
Ментальный пресс лопнул с отчетливым, почти физическим хрустом — так лопается толстое бронестекло глубоководного батискафа под чудовищным давлением. Оса судорожно, с надрывным, рваным свистом выдохнула, медленно, механическими рывками отводя тяжелый ствол дробовика от головы Чёрного. Её руки тряслись в мелкой, неконтролируемой лихорадке, пальцы побелели, намертво вцепившись в композитное цевье, и оружие едва не выскользнуло на промерзший шлак. Она смотрела перед собой пустым, остекленевшим взглядом, еще не до конца осознавая, что нейронный кошмар закончился, и она не спустила курок.
«Спасибо тебе, брат», — мысленно, сквозь стиснутые до скрипа зубы отозвался Чёрный на голос Дока, стремительно растворяющийся где-то в самых темных закоулках его изломанного сознания. «Туго без твоих подсказок… даже если они приходят прямиком из Бездны».
Как только изуродованный череп Фазового Ткача разлетелся от попадания пули, мир вокруг будто взорвался звуками, которые до этого момента были отсечены вакуумным барьером Искажения. Снова рокотали стационарные пулеметы Оплота, ревела сирена, мерзко свистел ледяной химический ветер. Плотное, вязкое давление, сжимавшее виски невидимыми тисками, исчезло, но на его место мгновенно пришла тупая, пульсирующая боль, раскаленным гвоздем впившаяся в затылок.
Чёрный почувствовал, как по верхней губе потекло что-то горячее и густое. Он машинально смахнул влагу тыльной стороной ладони — на кевларовой перчатке осталась вязкая, почти черная в свете багрового рассвета кровь. Носовое кровотечение и лопнувшие от напряжения капилляры в глазах были ничтожно малой ценой за победу в этой дуэли с высшим Порождением.
А вот троицу лже-новичков накрыло по-настоящему. Пустота не просто коснулась их разума, она грубо вывернула его наизнанку, выпотрошила их глубинные страхи, и теперь человеческая физиология платила за это непомерную цену.
Стилет, только что скорчившийся в кататоническом ступоре, резко перевалился на четвереньки. Его буквально вывернуло наизнанку прямо на примятый, испачканный гарью «стеклянный мох» — желудок матерого бродяги не выдержал резкого, физически ощутимого обрыва ментальной пуповины Ткача. Форс последовал его примеру: крепыша сотрясало в конвульсивных рвотных позывах, он уткнулся лицом в грязные ладони, сипло и жалко мыча сквозь пальцы. Тихий лежал чуть поодаль, почти слившись с промерзшей землей. Его лицо приобрело мертвенно-землистый оттенок, а зубы мелко стучали, выбивая неровную дробь о край приклада магнитной винтовки. Их организмы отторгали остатки чужого, противоестественного фазового вмешательства так же яростно, как само Искажение отторгает случайных людей, посмевших зайти слишком глубоко на его территорию.
Оса медленно, с тяжелым, надрывным, почти звериным стоном, опустила дробовик дулом вниз. Она стояла мертвенно-бледная, с серыми, бескровными губами, четким силуэтом вырисовываясь на фоне пылающего, разорванного неба. Чёрный видел, как мелко дрожат её колени в композитных щитках, и как ногти до белых пятен впились в пластик оружия.
В её глазах плескался концентрированный ужас. Осознание того, что именно она едва не сделала под контролем кукловода, обрушилось на неё бетонной плитой. Искажение не смогло пробить физическую броню Алины, но оно нашло идеальную брешь — оно заставило её направить ствол на единственного родного человека, оставшегося в этом проклятом мире. Эта невидимая рана, нанесенная Пустотой, прямо сейчас медленно и безжалостно убивала её изнутри.
— Дыши, — хрипло бросил он, сделав шаг к ней и положив тяжелую, измазанную чужой кровью перчатку на её дрожащее плечо. — Дыши, Оса. Это всё морок Ткача. Его больше нет.
Она подняла на него глаза, в которых всё еще плескался липкий ужас осознания.
— Я… я почти нажала, Саш, — её сдавленный шепот едва пробивался сквозь затухающий рокот тяжелых магнитных пулеметов.
— Все живы? — Чёрный с силой выплюнул сгусток темной крови из забитого носа на мерзлый бетон и тяжелым, оценивающим взглядом обвел корчащихся шпионов-трапперов.
Канонада со стороны Южного сектора начала захлебываться, сменяясь редкими, одиночными разрядами плазмы — штурмовики «Эгиды» методично добивали подранков у внешних гермоворот. Воздух медленно очищался от едкой пороховой гари, но тяжелый, тошнотворный запах разорванного мяса и озона плотно осел на изрытых шлаковых холмах.
— На этом рубеже, судя по стихшей стрельбе, отбились, — сухо констатировал Чёрный, размазывая кровь по подбородку тыльной стороной ладони. — Сейчас ликвидаторы начнут прочесывать периметр в поисках затаившихся Ткачей. А ты… забирай этих «героев» и уводи их за внутренний контур, в «Штольц». Пейте чистый дистиллят. Много дистиллята. Это сейчас единственное лекарство, чтобы выжечь нейронный яд из нервной системы. От дешевой синтетики толку не будет, только печень сожжете зазря.
Оса сделала резкий, ломаный шаг к брату, её пальцы судорожно вцепились в жесткий кевлар его изодранного комбинезона. Глаза девушки расширились от болезненной тревоги, когда она вблизи разглядела темные потеки на его лице и ту пугающую, вымороженную пустоту, что на мгновение плеснулась в его серых зрачках.
— Ты не идешь с нами… — это не был вопрос, лишь горькое, тяжелое осознание.
— Выдвигаюсь на Северный рубеж. На меня эти фазовые фокусы больше не действуют, — Чёрный коротко кивнул в сторону бетонного нагромождения, где остывало изуродованное тело кукловода с пробитым черепом. — От меня будет больше пользы там, где чужой разум еще можно спасти от выгорания.
Увидев, как грудная клетка сестры судорожно вздымается, готовая выплеснуть наружу все её накопившиеся возражения, протесты и страхи, он мягко, но непререкаемо накрыл её дрожащую ладонь своей. Этот простой, скупой жест подействовал лучше любых жестких армейских приказов.
— Не волнуйся. Буду рядом с Алисой. Присмотрю за ней и её отрядом, — добавил он значительно тише. И сквозь привычную броню из льда и цинизма в его надтреснутом голосе вдруг прорезалась та редкая, уязвимая человечность, которую безжалостный Траппер позволял себе только с самым близким человеком в этом проклятом мире.
Оса заторможенно кивнула. В глубине её расширенных зрачков всё еще плескался первобытный, липкий ужас за него — за старшего брата, который сейчас добровольно, с ледяным спокойствием шагал обратно в то самое пекло, откуда они только что чудом вырвались.
Чёрный круто развернулся и, не теряя ни секунды на прощания, быстрым, размашистым шагом направился вдоль серой бетонной стены в сторону Северного рубежа. С той стороны всё еще доносились отзвуки боя, но они уже не сливались в сплошной, давящий рев роторных пулеметов. Выстрелы стали редеющими, сухими и расчетливыми — словно кто-то методично, удар за ударом, вбивал стальные гвозди в крышку гроба этой бесконечной ночи. Редкие синеватые вспышки плазмы в багровых предрассветных сумерках подсвечивали остовы рухнувших плит и ряды композитной колючей проволоки, четко обозначая линию фронта, где Вдова всё еще вела свою личную войну с Пустотой.