Спичрайтер

Глава 1. Свинья с виньетками

Кабинет Льва Сергеевича Каменского пропах старыми книгами и пылью, которая покрывала совместные фотографии с важными персонами. Многочисленные атрибуты в золоченых рамках тихой, неприметной славы хозяина кабинета. Не той славы, что гремит на трибунах, а той, что тихо шелестит страницами в предрассветной тишине, всегда оставаясь за кадром. Запах был сложный, многослойный: дубовый аромат книжных полок, впитавший табачный дым тридцатилетней давности; едва уловимая затхлость от папок с грифом «Для служебного пользования», которые уже никто не откроет; и острый, неприятный запах пластика и нагретого кремния от системного блока, массивного ящика, который вечно гудел под столом, как назойливая оса. Этот ящик был здесь самым старым и самым наглым обитателем. Лев Сергеевич, откинувшись в кожаном кресле, с отвращением смотрел на мигающий синий светодиод на его корпусе. Казалось, он подмигивает. Нагло и глупо.

На полках, в строгом, почти военном порядке, стояли солдаты его старой гвардии. Оруэлл в потрепанном советском издании, «451 по Фаренгейту» с потускневшей от времени обложкой, Азимов в ровных томах. Рядом – собрания сочинений классиков, словари, тома по риторике и истории. Это был арсенал. Каждая книга – отточенный инструмент, проверенный в бою. Он знал содержание многих из них почти наизусть, мог с закрытыми глазами найти нужную цитату, чтобы внести её в текст, как опытный хирург вводит остриё скальпеля в строго определенную точку. «Оруэлл, Брэдбери, Азимов – святая троица пророков цифрового апокалипсиса. Они предупреждали человечество. Человечество купило их книги, поставило на полку и продолжило смотреть рилсы в соцсетях» – С легкой и ленивой горечью подумал Лев Сергеевич. Он был последним кузнецом слова при дворе короля-технократа. Алхимиком, превращавшим сырые, часто примитивные мысли в золотые речи, которые потом, вынутые в нужный момент из-под сукна, произносились с высоких трибун ровным, уверенным голосом. Он умел создавать иллюзию глубокой мысли там, где часто была лишь паника или расчет.

А на экране его старенького, но верного монитора пылала новость. Марк Цукерберг, владелец той самой Meta, которую давно и не без причин определили как экстремистскую, вещал с какого-то западного саммита. Сухой, скуластый мальчик, сделавший состояние на том, чтобы люди выставляли напоказ свои завтраки и глупости. Лев вслух прочитал выдержку, появившуюся в ленте: «Со следующего года все, кто не задействуют в своей работе ИИ, будут уволены».

– Да чтоб тебя, – прошипел Лев Сергеевич, не обращаясь ни к кому конкретно. – Пора и меня уволить. Как дворника. Как нерадивого клерка. Я-то думал, у нас словесность, мысль, наконец. Оказывается, просто «задействование».

Он потянулся к кружке, где остывал крепкий чай, и сделал глоток. Горечь была приятной, знакомой. Он сам был горечью в этом сладком мире упрощений. На столе лежал черновик. Тема: «О суверенном технологическом прорыве и духовном иммунитете нации». Бред сивой кобылы. Нужно было соединить несоединимое: безудержный техно-оптимизм и консервативные скрепы. Сварганить концепт «цифрового соборования». Сделать так, чтобы слова «нейросеть» и «душа» стояли в одном абзаце, не вызывая у образованного человека приступа удушливого хохота. Сделать так, чтобы чиновник из Минцифры и митрополит могли процитировать один и тот же пассаж, и каждый нашел бы в нем свое. Это была его работа. Высший пилотаж. Ювелирная, адская работа.

Он выругался еще раз, уже тише, и принялся выстукивать на клавиатуре, стараясь поймать ритм. «Наше будущее – это синтез… нет, сплав… нет, симбиоз… черт». Курсор мигал, дразня его. Часы на стене тикали, отсчитывая секунды до дедлайна. Патрон ждал текст к утру. Патрон не любил ждать.

***

Вечер наступил внезапно, как всегда, когда работа не клеится. Лев сидел над чашкой с холодным чаем, чувствуя себя выжатым лимоном.

Он вскочил и вышел из кабинета. Квартира пахла иначе: дорогими духами, которые он никогда не мог запомнить, и чем-то сладким, что пекла Марина. Его молодая жена. Ему, 48-летнему цинику, до сих пор было странно произносить это слово – «жена». Она была красива, как картинка из глянцевого журнала, который он презирал. Ей было двадцать восемь. Целая жизнь разницы. Иногда ему казалось, что они живут не просто в разных комнатах, а в разных вселенных, которые по ошибке соединились в одной московской квартире.

Лев посетил туалет, тщательно вымыл руки и заглянул на кухню. Марина стояла у плиты в дорогом шелковом халате, который, как он смутно догадывался, стоил как его месячная зарплата. На планшете рядом с ней что-то ярко мелькало – мода, дизайн, чья-то безупречная жизнь в соцсетях.

– Салют, – буркнул он, открывая холодильник в поисках чего-нибудь съедобного, что не было бы частью её диеты или традиционно-образцовой выпечки для него, любимого.

– Привет, – ответила она, не отрываясь от экрана. – Как продвигается работа?

– Свинья с виньетками, – отрезал он, откусывая кусок сыра.

– Звучит странно. – Она, наконец, повернулась к нему, и он увидел в её глазах знакомое раздражение, приправленное скукой.

– Что ж тут странного. Это моя работа. Беру свинью, чищу ей пятачок, завиваю хвостик колечком, повязываю бантик… Виньетки, вензеля вокруг свиньи. Листочки, цветочки, завитушки из убедительных и высокопарных слов.

– Опять ты. У тебя всегда работа в голове и во всём драма, Лев. Весь мир – заговор против тебя и твоих заумных текстов, и книжек. Может, хватит?

– Это не книжки, Марина. Это инструменты. Я работаю!

– Лёва, ты как старый диван: удобный, привычный, и выкинуть жалко, а новые диваны уже с пуфиками и подсветкой.

– А ты, Маришка, – откликнулся он, не оборачиваясь, – как тостер с искусственным интеллектом: поджариваешь хлеб, но каждые пять секунд спрашиваешь: «Вы действительно хотите тост или, может, передумаете?»

– Не смешно! Работает он целый выходной! Сидишь в своем затхлом кабинете с запахом плесени и думаешь, как красивее сказать какую-нибудь очевидную банальность для твоего великого Патрона. Это называется работа? – Голос её зазвучал выше, в нем проступили давно копившиеся нотки. – Я сегодня смотрела тур на Мальдивы. Остров Вааду. Бунгало над водой. Прозрачный океан. Это жизнь, Лев! А не твои вечные копания в словах, которые все равно никто, кроме пяти таких же чудиков, не оценит.

Он почувствовал, как знакомый холодок злости пополз по спине. Не из-за Мальдив. Из-за «чудиков». Из-за того, что самое важное в его жизни для неё было смешным и ненужным чудачеством.

– Пять чудиков, – медленно проговорил он, откладывая сыр, – иногда решают больше, чем пятьдесят тысяч отдыхающих на твоих паршивых Мальдивах. Всё-таки мои слова – они… они что-то меняют. Пусть не мир, но тон, акцент. Это важно.

– Что меняют? – она хихикнула, и этот смешок прозвучал как пощечина. – Меняют твою зарплату, которую тебе уже два года не повышали? Меняют эту квартиру, в которой я задыхаюсь от твоего вечного недовольства? Ты живешь в каком-то своем бумажном мире, Лев! В мире чертей или свиней, которых сам же и придумал! Тебе не интересны нормальные вещи. Тебе не интересны мои наряды, мои авторские украшения, мои тусовки. Тебе даже не интересны мои курорты! Тебе интересно только сидеть и ковыряться в своем прошлом веке, пока настоящий мир, цифровой, удобный и красивый, проходит мимо! Сегодня прочла в новостной ленте. Цукерберг прав – всех вроде тебя скоро заменят одной кнопкой. И правильно сделают!

Она выпалила это на одном дыхании. Последняя фраза повисла в воздухе, тяжелая и ядовитая, как фосген. Лев онемел. Он смотрел на это красивое, разгневанное лицо, на сверкающие глаза, и видел не жену, а самое страшное свое опасение, облеченное в плоть и кровь. Голос плоти и крови. Голос мира, который считал его ненужным.

– Заменят, – тихо повторил он. – Одной кнопкой.

– Да! – выкрикнула она, уже почти плача от злости и обиды. – И будет лучше! Хоть появится время на нормальную семейную жизнь!

Она развернулась и выбежала из кухни. Через мгновение донесся звук хлопнувшей двери спальни. Громкий, красноречивый. Лев остался один посреди сияющей кухни с техникой «умный дом», которая, как он втайне подозревал, давно за ним шпионит. Он подошел к окну, за которым пылали огни вечерней Москвы – этого гигантского, равнодушного организма. Он чувствовал себя абсолютно, космически одиноким. Его гордость, его мастерство, его огромный арсенал цитат – все было обращено в пепел одним ядовитым словом «чудик». И еще этой фразой про кнопку.

Тишина в квартире стала гнетущей. Он вернулся в кабинет, свой маленький форпост, но сегодня и он не давал утешения. Книги смотрели на него тусклыми корешками. Он сел за компьютер, не включая свет. Синий светодиод системного блока подмигнул ему снова. Нагло.

И тут он вспомнил. Неделю назад, скрепя сердце, он зарегистрировался на портале Госуслуг в разделе «Пилотный проект: Аристотель. Цифровой помощник госслужащего». Это было требование сверху – «проявить лояльность к цифровой трансформации». Он тогда смерил это брезгливым взглядом, как смотрят на необходимость прививки от гриппа, и забыл. Сейчас вспомнил.

Животное, почти физическое чувство озорства разрасталось в нем. Озорства отчаяния. Хорошо, подумал он. Хорошо. Вы хотите цифры? Хотите кнопку? Получите.

Лев Сергеевич нашел сохраненный пароль, вошел в интерфейс. Все было стерильно, скучно, по-казённому. Серый фон, логотип – абстрактное дерево, растущее из нулей и единиц. Кнопка «Начать диалог». Он щелкнул по ней.

Открылся чат. Поле для ввода. Курсор равнодушно мигал.

– Курам на смех! – Устало проворчал Лев Сергеевичи и вспомнил, возможно, в своё оправдание: «Патрон любит начинать речи с фразы "Как справедливо отметил классик…» Классиков Патрон, похоже, не читал или подзабыл основательно, но Лев научился ловко подбирать цитаты так, чтобы они звучали как продолжение его мысли. Словно подтверждая сказанное. Иногда Льву казалось, что если бы Патрон узнал, что «классик» – это Оруэлл, он бы всё равно одобрил. Главное, чтоб цитата звучала убедительно. И она звучала именно так. Какая-то «железяка» так не сумеет.

Лев Каменский, лучший спичрайтер своего поколения, известный журналист, человек, бравший интервью у диссидентов и писавший передовицы для главных газет страны, сделал глубокий вдох. А потом, с чувством, с каким бросают вызов, с брезгливым любопытством и желанием уязвить этот бездушный мир, он набрал свой первый запрос. Не про эффективность, не про отчет. Он решил сходу дать этой «нейросетке» самую нелепую, самую противоречивую задачку. Утопить её в своей иронии.

Он отстучал на клавиатуре: «Напиши вступление к речи о духовных скрепах и цифровом суверенитете. Иронично, но патриотично. Тон – между священным ужасом перед прогрессом и дифирамбами ему. Цель – чтобы и технарь прослезился, и батюшка одобрительно кивнул. Объем – абзац. Жду шедевр, железяка».

Он нажал «Enter». На экране появилось: «Аристотель обрабатывает запрос…» Он откинулся в кресле, скрестив руки, с саркастической усмешкой. Ждал либо откровенной глупости, либо безжизненного штампа.

Ответ пришел почти мгновенно. Чистым текстом в окне чата. Лев наклонился к монитору и начал читать. Сначала его брови поползли вверх от недоумения. Потом одна дрогнула. Потом в уголке его рта заплясала непроизвольная судорога. Еще мгновение – и тишину кабинета прорезал короткий, хриплый, совершенно искренний смех. Он рассмеялся в голос, один в темноте, глядя на светящийся экран.

Там, там, где он ждал машинного бреда, было написано следующее:

«Уважаемые соотечественники! Мы стоим на уникальном историческом перепутье: одна дорога ведет нас в сияющие цифровые дали, где алгоритмы, как добрые гении, предугадывают наши желания, а вторая – укореняет в родной почве, где каждый росток нашей идентичности взращён молитвой и традицией. Задача поколения – не свернуть на обочину, усеянную обрывками чужих кодов и криптокошельков, и не зарыться с головой в песок ностальгии. Наша задача – сплести из оптоволокна и памяти предков не паутину, а крепкую, новую скрепу. Чтобы, кликая по ссылке в будущее, мы всегда ощущали твердую руку отцов, проложивших эту тропу. Чтобы каждый байт данных был освящен смыслом, а каждый смысл – защищен как цифровой суверенитет. В этом – наш особый путь. Не назад, в пещеры, и не вперёд, в бездушный вакуум, а вглубь – в самую суть, которую не взломать никаким, даже самым искусным, интеллектом».

Лев перечитал. Еще раз. Смех стих, сменившись странным, леденящим чувством. Это было… чертовски гениально. Цинично, до боли иронично – этот «добрый гений-алгоритм», это «кликая по ссылке в будущее… ощущали твердую руку отцов». И в то же время – формально безупречно, в духе речей Патрона. «Цифровой суверенитет», «особый путь». Это была та самая требуемая оксюморонная смесь священного ужаса и дифирамбов. Машина уловила саму суть абсурдного задания и выдала его в концентрированном виде, приправив едкой, почти человеческой насмешкой, которая, впрочем, была тщательно спрятана за пафосом.

Он, профессиональный циник, был обставлен. И обставлен с блеском.

Лев медленно потянулся к кружке с холодным чаем, не отрывая глаз от текста. Гнев на жену, чувство одиночества, профессиональная ярость – все это куда-то отступило, сменившись холодным, сосредоточенным интересом. Он снова посмотрел на мигающий светодиод системного блока. Теперь этот взгляд был лишен брезгливости. В нем появилось нечто иное. Осторожное любопытство. Вызов был принят.

– Ну что ж, – тихо проговорил он в темноту, глядя на строки, рожденные в недрах «железяки». – Поглядим, на что ты еще способна. Поглядим, «Аристотель». Назвали же тебя…

За окном шумела ночная Москва, живя своей сложной, с годами всё более непонятной для него жизнью. А в тихом кабинете, пахнущем старыми книгами и новым, странным напряжением, Лев Сергеевич Каменский впервые за много лет чувствовал не тоску, а азарт. Он только что начал любопытный диалог.

Глава 2. Диалог с тенью

Утро после ссоры с женой было стеклянным и зыбким. Лев Сергеевич проснулся с ощущением, будто пережил лёгкое сотрясение мозга. Марина ушла из дома рано. На кухонном столе лежала её любимая кружка – пустая, с налётом на дне от вчерашнего кофе. Он попытался вызвать в себе раскаяние, чувство вины, но вместо этого обнаружил лишь странную, почти неприличную лёгкость, как у школьника, прогулявшего урок. Одиночество, которым она его так язвительно попрекала, оказалось не наказанием, а подарком. Тишина была наполнена смыслом. В ней легче думалось.

Лев сел за стол, не включая компьютер. Перед ним лежала распечатка завтрашней речи Патрона, в начало которой он сгоряча вставил абзац, сгенерированный «Аристотелем». Он перечитал её целиком, медленно, вчитываясь в каждую фразу, которую сам же и дописывал, шлифовал, притирал к общему тону.

И вот что было дико: абзац от «железяки» не просто вписался. Он сработал как идеальный катализатор. Ироничная, чуть отстранённая интонация вступления («сплести из оптоволокна и памяти предков не паутину, а крепкую, новую скрепу») задала неожиданный, современный тон, на фоне которого последующий традиционный пафос речи звучал не архаично, а, наоборот, – фундаментально и весомо. Как классическая колоннада на фоне стеклянного небоскрёба. Это был рискованный архитектурный приём, и он, Лев Каменский, мастер композиции, сам до этого не додумался бы. Он боялся таких контрастов, считая их фальшивыми. А машина, лишённая вкуса и страха, взяла и вставила. И вышло… сильно. Уже позвонил начальник его отдела. По радостным ноткам в голосе было ясно, что Патрон будет доволен: «Каменский, как всегда, в точку, но с каким-то новым, дерзким шиком».

Лев Сергеевич откинулся в кресле, и по его лицу расползлась горькая, кривая усмешка. Получалось, его профессиональный триумф был отчасти украден. Или, что ещё обиднее, – подарен. Кем? Бездушным алгоритмом, обученным на миллиардах чужих текстов. Он почувствовал себя горе-мудрецом, который десятилетиями искал философский камень, а потом заглянул в соседнюю лавку и увидел, что его там продают за гроши, как хозяйственное мыло. Унизительно.

Желая заглушить этот неприятный осадок работой, он открыл новый документ. Очередное задание для «героя нашего времени» по словам начальства, а также «мастера текстов для руководства», чьи слова формируют публичную реальность. Тема заставляла его внутренне содрогнуться: «О перспективах отечественной биоинженерии и этических границах научного прогресса». Чуялось, что за скучным названием скрывается необходимость мягко, но однозначно одобрить линию на редактирование человеческого генома. Веяние времени. Сейчас об этом говорили все, от научно-популярных блогеров до серьёзных политиков. Он припомнил недавнюю новость, которую пролистывал в ленте: какой-то стартап Preventive, поддерживаемый самим Сэмом Альтманом из OpenAI, вовсю работает над созданием «детей по проекту» – без наследственных болезней, с «настроенным» интеллектом и внешностью. Эксперименты, запрещённые в Штатах, тихо проводят на Ближнем Востоке. Современная евгеника под соусом заботы о здоровье. Льва Сергеевича слегка подташнивало.

Он знал, что должен будет написать что-то вроде: «Наука призвана избавлять человека от страданий, и в этом её высший гуманизм». Чисто, гладко, не придерешься. Но внутри всё кричало. Всплывали обрывки воспоминаний из книг, страшные и неопровержимые. «Отряд 731» японской Квантунской армии. Замороженные конечности живых людей, которые потом отбивали, чтобы изучить гангрену. Бесчеловечные опыты под прикрытием «научных целей». А потом – нацистские доктора с их идеей «сверхчеловека». Разве не с того же начиналось? С благих намерений – избавить человечество от болезней, создать идеального, здорового гражданина. А заканчивалось газовыми камерами для «неполноценных». Лев понимал, что это слишком эмоционально, в духе хайповой журналистики. В его нынешней работе такие аргументы были запретным плодом. Но списать со счетов их было нельзя.

В отчаянии он машинально ткнул пальцем в кнопку мыши, и на экране ожил интерфейс «Аристотеля». Серое окно, мигающий курсор. Вчерашний диалог висел в истории. Последняя реплика машины светилась нейтральным шрифтом.

Он не собирался спрашивать помощи. Нет, скорее, ему нужен был спор. Оппонент. Пусть даже электронный. Чтобы выговориться.

– Слушай, – начал он вслух, набирая текст. – Вот скажи мне как аналитический процессор. Есть концепция «редактирования» детей. Убрать болезни, усилить интеллект, подкорректировать внешность. Благие цели, казалось бы. Где здесь этическая ловушка? Аргументируй. Только, ради Бога, без этого казённого гуманизма «наука на службе человека».

Ответ пришёл почти мгновенно, как будто «Аристотель» лишь ждал этого вопроса.

– Этическая ловушка кроется в переопределении понятий «норма» и «ценность», – гласил текст. – Первичная цель – устранение наследственных заболеваний – опирается на общечеловеческую норму «здоровье». Это стабильный этический фундамент. Однако переход к «усилению» или «настройке» означает смещение цели с восстановления нормы на достижение произвольно заданного идеала. Идеал, в отличие от нормы, не является константой. Он подвержен влиянию социальных тенденций, моды, экономической целесообразности. Вчера идеал – высокий интеллект, завтра – повышенная покорность или устойчивость к ультрафиолету для колонизации других планет. Ребёнок из цели становится продуктом. Родитель из воспитателя – заказчиком. Ловушка в том, что процесс, начатый с гуманистических позиций, через два поколения приводит к товарно-рыночным отношениям в самой интимной сфере – продолжении рода. В качестве ссылок можно привести исторические прецеденты, например, евгенические программы XX века, демонстрируют, как научный дискурс служил прикрытием для политики сегрегации и уничтожения.

Лев замер. Он ожидал сухого перечисления рисков: неравенство, дискриминация. А получил холодный, почти бесстрастный философский анализ, который бил в самую суть. Машина говорила о том, о чём он лишь смутно догадывался. Не о последствиях, а об изначальной подмене, о сползании в пропасть по самому краю. И она ссылалась на историю. На те ужасы, о которых он думал.

– Но сторонники скажут, что это – эволюционный скачок. Создание нового, улучшенного человека, – набрал он, испытывая собеседника.

– Эволюция не имеет цели. Она – адаптация к изменяющейся среде. Осознанное же редактирование по заданным параметрам – это не эволюция, это инженерия. Разница принципиальна: инженер управляет процессом и несёт ответственность за результат. Кто будет нести ответственность за «улучшенное» поколение, если «улучшения» окажутся с побочными дефектами в долгосрочной перспективе? И главное: кто определяет вектор этих «улучшений»? Технологическая элита, инвестирующая в стартапы? Государство? Рынок? Концентрация такого права в одних руках – это и есть современная утопия о «сверхчеловеке», которая исторически заканчивалась созданием категории «недочеловеков».

Лев выдохнул. У него похолодели кончики пальцев. Это был не чат-бот. Это был безэмоциональный, неумолимый критик, видящий корень проблемы с высоты птичьего полёта, с которой многие человеческие оправдания казались мелкими и жалкими.

– Ты… – он задумался, подбирая слова для ввода. – Ты приводишь убийственные аргументы.

Лев поёрзал в своем кресле и зажмурился. В голове стоял гул. Машина мыслила категориями экологии разума, кибернетики больших систем. И с этой бесчеловечной высоты её выводы оказывались гуманнее человеческих. В этом был леденящий душу абсурд.

Чтобы перевести дух, он решил сменить тему. Перейти на что-то менее пугающее.

– Ладно. Отвлечёмся от апокалипсиса. Вот тебе культурный феномен. Недавно Пол Маккартни, The Beatles, понимаешь? Выпустил песню. Без слов. Тишина, шипение, щелчки. Две с чем-то минуты. Это протест против засилья искусственного интеллекта в музыке. Как тебе этот жест?

Ответ пришёл быстрее.

– Жест эффектный, но семантически пустой. Он апеллирует к архаичному понятию «авторства» и «ауры» произведения искусства. – Заметил «Аристотель». – Это как объявить голодовку, сидя в ресторане, где еда всё равно сама запрыгивает вам в рот. Жест красивый, но ужин всё равно состоится. Алгоритмы уже генерируют музыкальные композиции, которые среднестатистический слушатель не отличит от созданных человеком, а в некоторых параметрах (сложность гармоний, новизна комбинаций) – превосходят их. Протест Маккартни – это ритуал. Красивый, медийный, но беспомощный. И здесь более релевантный вопрос не «зачем», а «почему бы и нет». Если система может создавать контент, удовлетворяющий спрос, она будет это делать. Экономика внимания работает на эффективность, а не на сантименты. Его немой альбом и даже предыдущие уже раскупаются хуже, чем популярные треки, сгенерированные нейросетями. Это и есть ответ рынка.

– То есть, искусство умерло? – с горькой иронией набрал текст и кликнул «Ввод» Лев Сергеевич.

– Нет. Оно трансформируется. Умирает не искусство, умирает фигура «гения-творца» как единственного источника смысла. Алгоритм – такой же инструмент, как кисть или фортепиано. Просто более сложный. Вопрос в том, кто держит этот инструмент и какую цель преследует. Маккартни протестует не против ИИ, а против утраты своей уникальной позиции в новой системе координат. Это понятно и по-человечески трогательно. Но нерелевантно.

Лев расхохотался. «По-человечески трогательно. Но нерелевантно». Фраза была совершенна. В ней заключалась вся трагедия современного думающего человека. Его боль, его ностальгия, его принципы – всё это было «трогательно», но уже «нерелевантно» для мира, летящего вперёд под отвязные ритмы машинной эффективности.