Последнее воплощение

Глава 1. Письмо в магазине

В то утро смерть показали по телевизору раньше прогноза погоды.

Я услышал выстрелы, пока чистил зубы. Сначала решил, что сосед снова смотрит боевик на полной громкости, но между очередями заговорила ведущая — быстро и слишком ровно, как говорят люди, которым запретили пугаться в прямом эфире.

На экране дрожала запись с уличной камеры. Мужчина в тёмной одежде шёл посреди проезжей части и стрелял короткими очередями. Люди скрывались в подъездах и за машинами, остановка осыпалась стеклом. Через минуту улица опустела. Остались брошенная детская коляска, перевёрнутый велосипед и тёмные пятна на мокром асфальте.

Кадр перескочил. На стене дома вспыхнул зелёный отблеск, распался на несколько радужных полос и пропал.

— Вероятно, дефект записи, — сказала ведущая. — В городе введён план перехвата. Просим жителей не покидать дома без необходимости.

За окном висело тяжёлое серое небо. Дождь никак не начинался, хотя, казалось, только он и мог привести улицы в порядок.

По стеклу всё же ударили две редкие капли и остановились, оставив пыльные дорожки. Город тоже будто начал что-то делать и передумал.

Я выключил телевизор и доел яичницу.

Оставаться дома было разумно. Ещё разумнее было не открывать магазин, когда по району ходил человек с автоматом. Но разум не платил аренду, не закрывал налоговый долг и не объяснял поставщику, почему я третий месяц задерживал перевод. На двери магазина висела моя фамилия, в кладовой лежал товар, купленный в кредит, а в ящике стола — последнее уведомление из налоговой. Если бы я не открылся, никто не разорился бы, кроме меня.

На пути к работе меня остановили дважды. Полицейские сверяли лица с мутным снимком, заглядывали в салон и отпускали. Стрелок на фотографии мог быть кем угодно: смуглая кожа, короткие волосы, тёмная куртка. Чётко камера поймала только тонкий шрам, пересекавший правую бровь.

К десяти утра я поднял решётку и перевернул табличку на двери. За стеклом было написано «Открыто», хотя покупателей на улице не было. Я включил компьютер, проверил счёт и сразу закрыл банковскую страницу. Цифры обладали неприятным свойством: сколько на них ни смотри, меньше они не становились.

Деньги привели меня и к Фёдору Нежевскому.

Полгода назад он представился исследователем памяти. Нашёл меня через объявление о подработке и предложил сумму, которой хватало, чтобы удержать магазин на плаву. Нужно было приезжать в лабораторию, проходить тесты и принимать белые таблетки без маркировки. Я спросил о побочных эффектах. Нежевский ответил, что, если бы знал их все, ему не потребовались бы добровольцы.

Честность у него была особенная: вместо успокоительной лжи он выдавал ровно столько правды, чтобы нормальный человек встал и ушёл. Я остался.

В лаборатории нас никогда не собирали вместе. Я видел только металлический поднос с одинаковыми футлярами. На моём была наклейка FLABER. Нежевский называл это кодом участника и отказывался объяснять, почему выбрал именно такое слово.

— Номера слишком легко поставить по порядку, — сказал он однажды. — А мне нельзя думать, что один человек важнее другого.

При этом он трижды пересчитал футляры. Их было пятнадцать.

После двух месяцев приёма я стал лучше запоминать мелочи: номера машин, цены, голоса покупателей. Никакого внезапного гения не появилось. Зато начались головные боли, и Нежевский всё чаще смотрел не на результаты тестов, а на календарь. Последний раз он несколько раз повторил: «Восемьсот сорок пять. 6739РК», — потом велел больше не приезжать, пока сам не позвонит.

Он не позвонил.

На последнем приёме Нежевский был не похож на человека, заканчивающего удачный опыт. Обычно его стол исчезал под распечатками, стаканами и разобранными датчиками. В тот день поверхность была пустой, а документы лежали в двух запертых металлических ящиках.

Он закрепил на моих висках электроды, включил нейросканер и пять минут смотрел на бегущие линии.

— Вы стали видеть сны иначе? — спросил он.

— Они стали длиннее. Или я лучше их помню.

— Чужие места? Люди, которых вы не знаете?

— Нет. Всё моё.

Он не обрадовался ответу и не разочаровался. Только поставил отметку в журнале.

— А если однажды вы проснётесь и будете помнить жизнь другого человека, как поймёте, кто из вас настоящий?

— Проверю документы.

— Документы подтверждают тело.

— Спрошу близких.

— Они подтвердят его прошлое, не ваше.

— Тогда зачем вы спрашиваете, если правильного ответа нет?

Нежевский снял очки и долго протирал их краем халата.

— Потому что приборы измеряют активность, но не говорят, кому она принадлежит. Мы привыкли считать сознание свойством мозга. Это удобно. Удобные предположения опасны тем, что их перестают проверять.

Он подошёл к подносу с футлярами. Два места пустовали. Я тогда решил, что другие участники уже получили дозы.

— Их пятнадцать? — спросил я.

— Было пятнадцать добровольцев.

— Было?

Нежевский резко закрыл крышку подноса.

— Оговорился. На сегодня закончили.

У двери он остановил меня и впервые пожал руку. Ладонь была холодной.

— Если я попрошу вас прекратить приём, вы прекратите?

— Если выплатите остаток.

— Выплачу.

— Тогда прекращу.

Уходя, я ещё раз посмотрел на два пустых места. Они могли означать что угодно: завершённый курс, пропущенный приём, переставленные футляры. Нежевский заметил мой взгляд и закрыл ящик. Спрашивать я не стал.

Колокольчик над дверью звякнул в половине одиннадцатого. Я вздрогнул сильнее, чем следовало.

В магазин вошёл курьер — молодой парень в серой толстовке, с чёрной сумкой через плечо. Он был запыхавшимся, будто бежал последние два квартала.

— Вам письмо. От Фёдора Нежевского.

— Он не мог написать электронное?

— Мне поручили отдать бумажное лично и взять подпись.

Он протянул планшет. Я расписался, получил плотный конверт и заметил на обороте знакомое слово: FLABER. Буквы были выведены рукой Нежевского — слишком прямые, словно он пользовался линейкой даже там, где она не требовалась.

— Когда вам его передали?

— Утром. Мужчина в возрасте, не сам отправитель. Больше ничего не знаю.

Курьер ушёл. Колокольчик качнулся ещё два раза и замер.

В конверте лежал один лист.

«Наше сотрудничество окончено. Оставшиеся деньги переведены на ваш счёт. Я прошу прощения за опыт, на который вы согласились, не имея возможности понять его последствия. Я тоже их не понимал.

Один из участников вернулся. Его лицо было чужим, но он помнил то, чего не мог знать. Я проверил. Ошибки быть не должно — и всё же я надеюсь, что ошибся.

Если с вами произойдёт что-либо необычное, не доверяйте одной только памяти. Память можно украсть, изменить или принять за свою. Ищите то, что можно проверить независимо.

Я не знаю, что именно сделал.

Если вам понадобится проверить сообщение, произнесённое от моего имени, помните два значения: 845 и 6739РК. Их смысл нельзя сообщать в одном письме.

Простите.

Фёдор Нежевский».

Я перечитал письмо. Потом ещё раз, медленнее.

Фраза «один из участников вернулся» не становилась понятнее. Откуда вернулся — из больницы, из командировки, с того света? Последнее объяснение подходило Нежевскому больше остальных, но только потому, что в лаборатории он любил задавать вопросы, после которых хотелось проверить, заперта ли дверь.

Я открыл банковское приложение. Перевод действительно пришёл. Сумма была больше обещанной втрое.

Это напугало меня сильнее письма.

Люди доплачивают за две вещи: за срочность и за молчание. Иногда — наследникам.

Я проверил входящую операцию. Деньги прошли через фонд, находившийся в ликвидации, а платёж был зарезервирован ещё два месяца назад. Назначение состояло из одного слова: «Компенсация». Вернуть перевод приложением не получилось — счёт отправителя уже закрывали. Я распечатал квитанцию и положил её к письму. Если Нежевский ждал беды, бумага могла пережить то, что легко удалить с сервера. Тогда эта осторожность казалась мне почти смешной.

Я набрал номер Нежевского. Сеть ответила, что абонент недоступен. Попробовал ещё раз и услышал то же самое.

На улице завыла сирена. Звук приблизился, прошёл мимо и оборвался где-то за перекрёстком. Я подошёл к витрине. Полицейская машина встала поперёк дороги, за ней остановился чёрный микроавтобус без опознавательных знаков. Люди в бронежилетах рассредоточились вдоль домов.

Телефон завибрировал. Не Нежевский — служба городского оповещения.

«Оставайтесь в помещении. Не приближайтесь к окнам».

Я как раз стоял у окна.

Колокольчик над дверью ударил так резко, будто его сорвали с крепления.

Мужчина с фотографии влетел внутрь и захлопнул дверь. Автомат он, видимо, бросил во время погони: теперь в руке был только пистолет. Лицо больше не скрывала помеха. Ему было около тридцати; кожа смуглая, правую бровь пересекал светлый шрам. На тёмной куртке блестели капли — не все были дождевыми.

— Назад, — сказал он.

Я отступил к прилавку.

Он говорил без одышки, хотя только что бежал. Не выглядел ни испуганным, ни загнанным. Скорее раздражённым человеком, которому окружающие опять испортили хороший день.

Свободной рукой он достал из кармана плоский чёрный блок, прилепил его к стеклянной двери и нажал утопленную кнопку. По краю блока загорелись три красные точки.

— Это бомба? — спросил я.

— Теперь тебе легче?

— Нет.

— Тогда не трать моё время. Запасной выход.

— Его нет.

Он посмотрел на меня, потом на стены.

— У магазина техники нет второго выхода?

— Я экономил на помещении.

Угол его рта дёрнулся. Возможно, он улыбнулся.

С улицы донёсся усиленный голос:

— Здание окружено! Положите оружие и выйдите с поднятыми руками!

Мужчина опустил сумку на пол и раскрыл её. Внутри лежало устройство размером с толстую книгу: матовый корпус, объектив, складные опоры и отдельный энергетический блок, соединённый кабелем. Он поставил прибор напротив боковой стены и раздвинул штатив.

Я видел много техники — продавал её, ремонтировал, заказывал детали, — но не мог даже предположить назначение половины элементов. Корпус был собран вручную: винты разного цвета, свежие следы пайки, трещина у вентиляционной решётки.

— Отойдите от стены! — снова приказали снаружи. — Штурмовая группа готова войти!

Мужчина включил прибор.

Тот загудел. Внутри что-то быстро набирало обороты. Из объектива ударил тонкий зелёный луч, вокруг которого вспыхнули радужные кольца. Воздух запах озоном и раскалённым металлом.

Луч прошёл по стене сверху вниз. Краска вздулась, но не загорелась. Кирпичи потеряли чёткие края, раствор между ними потемнел, и вся поверхность дрогнула, как плотное желе.

Я забыл о пистолете.

— Что это?

— Чужая работа, — ответил он. — Как почти всё полезное.

На корпусе мигнул красный индикатор. Мужчина выругался, выдернул кабель, сложил опоры и поднял прибор. Перед тем как шагнуть в стену, он заметил раскрытое письмо на прилавке.

Впервые его уверенность дала трещину.

— Где ты это взял?

Я не успел ответить. В дверь ударили снаружи. Стекло пошло белыми прожилками.

Мужчина посмотрел на письмо, на меня и тихо рассмеялся — не весело, а так, будто услышал подтверждение давно известной шутки.

— Значит, старик всё-таки начал предупреждать.

Он шагнул в размягчённую стену. Поверхность обхватила его плечи и сомкнулась за спиной. Через секунду там снова был кирпич — оплывший, горячий, но твёрдый. Только на полу осталась чёрная капля расплавленной изоляции.

Снаружи ударили ещё раз.

Я выдохнул. Пистолет исчез. Преступник исчез. Я остался жив.

В этот момент красные точки на блоке у двери замигали быстрее.

— Стойте! — закричал я.

Третий удар выбил замок. Дверь распахнулась внутрь вместе с рамой. Первый боец в чёрном шлеме увидел меня за расколотым стеклом. Я схватил блок обеими руками, пытаясь оторвать его от створки.

— Бомба! Не входите!

Наверное, он услышал только последнее слово. Или увидел в моих руках чёрную коробку.

Выстрел прозвучал сухо. Удар развернул меня, и плечо сразу перестало быть частью тела. Я упал на спину, всё ещё сжимая блок. Надо мной мелькнули потолочные лампы, лица за прозрачными щитками, край раскрытого письма на полу.

Прибор на двери издал высокий писк.

Кто-то крикнул: «Назад!»

Я подумал, что Нежевский оказался прав только в одном: всё действительно пошло не так.

Потом магазин стал белым.

А затем не стало ничего.

Глава 2. Тьма и чужое рождение

Сначала я решил, что ослеп.

Решение было почти утешительным. Слепота предполагала глаза, повреждённые взрывом, а значит, и всё остальное: тело, больничную койку, врачей, время. Но у меня не было глаз. Я не видел тьму — я находился в ней, не отличая её от себя.

Я попробовал пошевелить рукой и не нашёл руки.

Попытался вдохнуть. Воздух не вошёл, однако удушья не наступило. Сердце не билось. Плечо, простреленное у двери магазина, не болело. Я помнил удар пули, белый свет взрыва, письмо на полу — и не чувствовал ничего, чем можно было бы подтвердить собственное существование.

Я умер.

Мысль прозвучала спокойно. Страх пришёл позже, когда я понял, что спокойствие тоже осталось со мной.

Я позвал на помощь. Голоса не было. Тогда я закричал без голоса, и крик ничем не отличался от молчания.

В темноте невозможно было определить, сколько времени прошло. Чтобы заметить минуту, нужны два разных события: сначала одно, потом другое. Здесь не происходило ничего. Я мог считать, но числа быстро потеряли смысл. После тысячи шла тысяча один, затем я сбивался и начинал сначала. Может быть, между двумя числами проходила секунда. Может быть, год.

Я удерживал последние воспоминания, перебирая их одно за другим.

Магазин. Колокольчик. Конверт. Зелёный луч. Мужчина со шрамом. Фраза: «Значит, старик всё-таки начал предупреждать».

Нежевский.

Имя держалось дольше моего собственного. Я попытался назвать себя и не смог. В памяти были документы, подписи, чужие обращения, но стоило приблизиться к имени, как оно распадалось. Я знал, что владел магазином, не любил вставать рано, задолжал государству и продал здоровье за несколько белых таблеток. Знал устройство старого системного блока, вкус утреннего кофе и дорогу от дома до работы. Но человека, с которым всё это происходило, будто стёрли с фотографии, оставив фон.

На футляре в лаборатории было написано FLABER.

Флабер. Не имя — метка. Всё же я повторял её, потому что другой не осталось.

Постепенно воспоминания начали уходить. Не исчезать совсем, а отдаляться, как дома за окном поезда. Я пытался удержать лицо матери из первой жизни и видел только светлое пятно. Не мог вспомнить, когда умер отец. Забыл голос женщины, которую когда-то любил, хотя был уверен, что такая женщина существовала.

Зато письмо Нежевского оставалось чётким.

«Один из участников вернулся».

Вернулся куда?

Если это было посмертие, оно оказалось удивительно плохо организовано. Никто не спрашивал о моих поступках, не предлагал выбрать дверь, не объяснял правила. Я остался наедине с сознанием, а сознание без мира быстро стало пожирать само себя.

Я попробовал создать событие.

Представил точку света.

Сначала ничего не изменилось. Потом впереди — если у этого места вообще имелось направление — возникла слабая искра. Я потянулся к ней мыслью. Искра разрослась, и вместе с ней появилась земля под босыми ногами.

Я стоял на траве у посёлка, где когда-то проводил лето. Слева темнело озеро, справа дымилась куча сухих веток. У изгороди щипала траву старая лошадь. Солнце грело лицо, ветер шевелил рубашку. После бесконечной пустоты мир ударил по мне запахами: дымом, водой, конским потом, нагретой пылью.

Я присел и коснулся земли. Между пальцами остались влажные крупинки. Всё было настоящим настолько, насколько настоящим могло быть место, появившееся по моей просьбе.

На крыльце крайнего дома сидела женщина. Я знал, что должен узнать её, и боялся подойти. Лицо было скрыто тенью.

— Кто вы? — спросил я.

Женщина не ответила.

Я приблизился. Черты не проявились. Вместо глаз, губ и морщин оставалась ровная, телесного цвета поверхность. Я не помнил лица — и созданный мир не мог его придумать.

Посёлок дрогнул.

Лошадь застыла с одинаково повторяющейся травинкой во рту. Вода на озере остановилась. Дым над костром превратился в серую ленту.

Я оглянулся на дорогу, пытаясь увидеть, куда она ведёт. За поворотом не оказалось продолжения. Дома были только фасадами, деревья — зелёными пятнами без отдельных листьев. Чем внимательнее я смотрел, тем быстрее всё рассыпалось.

Солнце погасло последним.

Я снова остался во тьме, но теперь знал: она могла отвечать. Или это отвечала моя память, замыкая меня внутри того немногого, что ещё сохранялось.

Тогда я заметил свет.

Он не был точкой, созданной мной. Далеко — или совсем рядом — возник узел белого сияния. От него расходились тонкие нити. Одни вспыхивали и тут же обрывались. Другие тянулись дольше, и вместе с ними до меня доносились обрывки ощущений.

Холодная вода на коже.

Вкус крови.

Чужой страх.

Запах лекарства.

Я не знал, куда вели нити и принадлежали ли ощущения живым людям. Одна принесла сильное сердцебиение и тут же оборвалась. Другая обожгла жаром, третья оставила чужой страх. Я попытался отдалиться от узла, но в этом месте намерение ничего не значило. У меня не было ни шага, ни руки, ни даже направления, в котором можно отступить.

Нити появлялись и исчезали сами. Их становилось больше. Они проходили сквозь меня, не задерживаясь, пока одна тонкая связь не вспыхнула теплом: быстрый ритм сердца, воздух на мокрой коже, мир без названий.

Я не приблизился к ней. Это она рывком притянула меня. Остальные нити погасли, а тьма сжалась вокруг единственного оставшегося ощущения. Никакого выбора мне не предложили.

Я попытался удержать хотя бы границу между собой и теплом. Она исчезала. Чужой ритм становился моим, незнакомые сигналы превращались в голод, холод и потребность вдохнуть. Последней отдельной мыслью было имя Нежевского. Я хотел потребовать объяснений, но для требования нужен был голос, а у меня уже появлялся другой — слабый, ещё не умеющий произносить слова.

Что-то встретило меня на полпути.

Не лицо, не мысль, не сформированный голос. Короткая вспышка присутствия — слабая и живая. Она была там до меня. Я успел это почувствовать, но не успел понять.

Светящийся узел раскрылся.

Тьма рванулась назад.

Мир вернулся сразу — холодом, звуком, болью и светом.

Воздух снова наполнил непривычно маленькие лёгкие. Сердце колотилось так быстро, что удары сливались. Надо мной двигались белые пятна, огромные лица и металлические лампы. Кто-то держал меня под спину и затылок.

Я попытался спросить, где нахожусь.

Из горла вырвался пронзительный плач.

Женщина в маске улыбнулась.

— Вот и снова голос подал. А минуту назад так затих, что я испугалась.

Она сказала это кому-то за пределами моего зрения. Я хотел повернуть голову и не смог. Шея не держала её. Руки метались перед лицом, не подчиняясь намерению; пальцы сжимались сами. Я знал, как поднять ладонь, как коснуться носа, как указать на дверь, но между знанием и мышцами не было привычной дороги.

Меня завернули в ткань. Простое движение лишило руки и ноги даже бесполезной свободы.

— Родион Владимирович, можете подойти. Только осторожно.

В поле зрения появилось мужское лицо. Молодой человек смотрел на меня так, словно до этой минуты не знал, что способен бояться и радоваться одновременно. За его плечом лежала бледная женщина. Волосы прилипли к вискам, губы дрожали от усталости.

— Покажи мне его, — попросила она.

Меня положили ей на грудь.

Она коснулась моего лба одним пальцем. От прикосновения по телу прошла волна, совершенно несоразмерная движению. Этот организм отвечал на тепло раньше, чем я успевал решить, нравится оно мне или нет.

— Андрей, — сказала женщина. — Всё-таки Андрей.

— Мы же ещё не решили, — тихо возразил мужчина.

— Теперь решили.

Он усмехнулся и осторожно провёл пальцем по моей сжатой ладони. Пальцы разжались сами и ухватились за него.

— Сильный, — сказал он.

Я хотел отпустить. Не получилось.

На стене работал телевизор, но я видел только движущиеся цветные пятна. Медсестра прибавила звук. Ведущая назвала улицу и номер дома — адрес моего магазина.

— …взрыв произошёл сегодня около одиннадцати часов, — сказала ведущая. — Личность владельца устанавливается. По предварительным данным, он погиб на месте. Розыск вооружённого преступника продолжается.

Сегодня.

Не через год. Не в другой эпохе. Пока моё прежнее тело лежало под обломками, я цеплялся крошечной рукой за палец человека, впервые увидевшего во мне сына.

Я попытался удержать эту мысль, но тело потребовало другого. Желудок сжался, рот сам открылся, плач перекрыл новости. Женщина — моя новая мать, хотя я ещё не мог принять это слово, — прижала меня ближе. Я чувствовал удары её сердца. Для нового тела этот ритм означал безопасность; для меня каждый удар был ещё одним доказательством невозможного.

Пришёл врач. Посветил в глаза, проверил рефлексы, послушал грудь. Когда молоточек коснулся колена, нога дёрнулась без моего разрешения.

— Реакции хорошие, — сказал он. — Краткая остановка активности сразу после рождения могла быть следствием гипоксии. Сейчас причин для тревоги нет.

— Он будто изменился, — тихо сказала мать. — Сначала смотрел совсем иначе.

Врач улыбнулся привычной улыбкой человека, который много раз слышал от родителей, что их ребёнок особенный.

— За первые минуты они все успевают измениться.

Он ошибался и одновременно был ближе к правде, чем кто-либо в комнате.

Я следил за ним, пока он заполнял электронную карту. На экране появились дата и несколько строк, но глаза не удерживали резкость. Я слышал обрывки — «после рождения», «несколько минут», «активность восстановилась» — и пытался расположить их в правильном порядке.

Не получилось. Новый мозг отвечал на усилие болью. Свет вокруг ламп расплылся, слова потеряли связь, а короткая вспышка чужого присутствия у светящейся нити превратилась в ощущение, которому я не умел дать название. Я решил, что врач говорит об обычной реакции младенца. Это было самое простое объяснение, а на большее меня уже не хватало.

Мир сузился до тепла, голода и голоса матери. Сознание отключилось не как взрослый сон, которому предшествует усталость, а мгновенно, будто кто-то вынул питание.

Проснувшись, я не сразу понял, которая из жизней мне приснилась. Разговор врача остался в памяти без последовательности — несколько фраз, лишённых смысла. Позднее я почти перестал о них думать.

Я снова закричал. На этот раз не пытался произнести слова.

— Тише, — прошептала женщина. — Всё уже хорошо.

Она не знала, что было хорошо минуту назад. Не знал и я.

В следующие часы память то возвращалась, то уходила. Я помнил письмо целиком, но не мог восстановить адрес магазина. Видел шрам стрелка, но имя Нежевского иногда исчезало на несколько секунд. Собственное прошлое дробилось на предметы: ключ, кружка, запах пыли из системного блока, пятнадцать футляров. Стоило попытаться связать их, как начиналась боль — не сильная, но глубокая, будто маленький мозг не мог вместить взрослую жизнь.