Неуважительная причина

Моё правило трёх точек, или – "хамелеона не встречали?"

Коляска у меня появилась к тому времени, когда ходить – хотя бы на небольшие расстояния и даже с опорой, стало практически невозможно. Хотя встать и немного постоять ни за что не держась, у меня иногда получается даже сейчас.

Однако при попытке сделать без опоры на руки хотя бы шаг-другой, всё это неверное равновесие пропадает, и ты безнадёжно валишься вперёд или в сторону, судорожно хватаясь за всё подряд.

Поэтому коляска, стоящая в коридоре – вечное искушение. С её помощью передвигаться по дому куда как удобнее, сноровистей и быстрее. Не то, что шаг за шагом двигаться вдоль стены, перехватывая встречающиеся по дороге опоры. Тем более, с течением времени всё чаще бывает так, что во всё большем количестве дел, без коляски мне уже не обойтись.

Но, как только вижу, что справляюсь без неё, немедленно ставлю коляску на её привычное место. Внимательно за этим слежу, потому что знаю достаточно случаев, когда человек с РС, ещё не утратив возможность хотя бы как-то ходить, начинал пользоваться коляской в постоянном режиме. И потом он довольно скоро и вправду почти, а то и вовсе переставал ходить.

Но здесь я должен сделать одну очень важную оговорку. У меня уже был печальный опыт, когда я делился с читателями какими-то своими "трудно, но у меня пока получается". И – чересчур энергичные родственники человека, который и вправду чего-то уже не мог, ссылаясь на мой пример, укоряли его, что он "просто ленится".

Это, как если бы мне самому, указав на одну реальную, но в своём роде уникальную женщину, одновременно имеющую РС и бегающую Марафон (я ещё о ней расскажу), сказали: "Видал?! А теперь хватит притворяться: вставай и беги!" Было время, когда для передвижения по квартире мне вполне хватало углов, стеллажей и дверных ручек.

Но ситуация неуклонно менялась, и лет 15 назад два моих двоюродных брата помогли оборудовать квартиру удобными поручнями.

С того времени поручни идут вдоль всех стен в обеих комнатах; в коридоре, кухне, ванной, туалете, и даже на лоджии. Теперь я так и хожу, попутно постоянно тренируя руки. Вдобавок к этому – ежедневная силовая зарядка с тем расчётом, чтобы и дальше не терять возможности самостоятельного передвижения.

После того, как поручни были установлены я, казалось, был застрахован от участившихся к тому моменту падений.

Но – не тут-то было! На практике выяснилось, что "застрахован" – это чересчур самоуверенное утверждение. Внезапные и странные падения, пусть теперь уже изредка, но всё-таки случались, и с этим нужно было что-то делать.

Да, пока мне везло: если не считать нечастых и незначительных травм, падения пока обходились мне без серьёзных последствий. Но если, не дай Бог, я доиграюсь до перелома руки или ноги, это будет уже настоящая катастрофа!

Я прекрасно понимал, что, случись со мной эта беда, до срастания кости самостоятельно передвигаться я не смогу. И, весьма вероятно, не смогу и после. Мне известны несколько случаев, когда человек, находящийся в похожем положении, ломал руку или ногу.

Кости вскоре срослись, а вот ходить – хотя бы по стеночке и поручням, он уже не мог.

В обычной ситуации навыки движения сохраняются у человека очень надолго. Так, однажды научившись кататься на велосипеде, он может потом не прикасаться к нему годами, а потом вдруг сесть, и поехать.

В моём же случае дело обстоит несколько иначе. Тело довольно быстро забывает движения, которых какое-то время у него не было, и вернуть это бывает очень и очень трудно. А падения всё случались, и было всё очевидней, что я делаю что-то не так.

Даже держась за поручень, я почему-то (интересно, почему?) изредка терял равновесие и бездарно валился на пол.

Я упрямо продолжал наблюдать за своими передвижениями, пытаясь определить ту точку, с которой всё начиналось. Однако на практике сделать это оказалось не так уж и просто. Как раз в те доли секунды, когда падение происходило, из сознания начисто выпадала какая-то микроскопическая, но очень важная деталь, без которой было невозможно восстановить всю цепочку событий.

Вероятно, это – один из способов защиты психики от последствий внезапного стресса. И кстати, в этой связи мне интересно: в момент того падения в озеро – в точности ли я тогда всё запомнил? Или это мне только показалось, что – в точности? Как бы то ни было, я продолжал старательно фиксировать детали своих передвижений по квартире, и постепенно начал кое-что понимать.

Итак, с одной стороны, проблема моих внезапных падений была связана с автоматизмом движений, выработанным ещё в те времена, когда никаких трудностей при ходьбе у меня ещё не было. Так, делая шаг с одновременным переносом центра тяжести вперёд, человек ещё не имеет опоры впереди, ибо его нога ещё не встала на нужную точку. Но он всегда успевает это сделать – оттого и не падает.

Однако у меня в силу понятных причин, сделать шаг за те доли секунды, когда центр тяжести уже находится впереди, не всегда получалось. Вот тогда я и терял равновесие – то повисая на поручнях, а то не успевая сделать и этого.

В принципе, так бывало и в мои доколясочные времена. И тогда я тоже старался контролировать ситуацию, двигаясь медленнее, а потом и опираясь на трость. Правда, тоже случалось – падал, хотя тогда был куда крепче и проворнее.

Теперь же, разбираясь с падениями в присутствии поручней, я последовательно выработал правильный и безопасный принцип "ходьбы на руках". Про себя я окрестил его "Принципом движения хамелеона".

Ведь, если понаблюдать за тем, как это славное животное передвигается по ветвям, можно понять смысл этого принципа в действии. Хамелеон, делая очередной шаг (неважно какой – передней или задней ногой) тремя остальными крепко держится за ветку. И только после того, как нога встала на своё место, обретя третью точку опоры, он делает следующий шаг.

Поэтому у него практически всегда – три точки опоры, что обеспечивает этой ящерице максимально надёжную фиксацию. А три точки опоры, не находящиеся на одной прямой – это треугольник, который (вспомним 7-й класс средней школы) является "жёсткой" фигурой.

И, когда я допускал ситуацию "все точки опоры на одной линии" – это и было причиной потери равновесия, случавшейся даже при том, что я в этот момент держался за поручень. Я быстро освоил этот нехитрый алгоритм. А два-три падения, приключившихся из-за того, что мои руки-ноги снова оказались на одной линии, быстро научили не отвлекаться во время движения. Так что хожу я теперь по дому пусть медленно, зато надёжно, "по-хамелеоньи", без риска падений и травм.

Дом, который ты строишь

...Она то безмолвно присутствовала где-то рядом со мной, то на какое-то время (иногда – довольно надолго) почти совсем пропадала из виду. Именно так бывало, когда я с головой уходил во что-то по-настоящему важное или дорогое.

Но вот я заканчиваю интересное чтение, или – в мозгу утихает голос ещё не родившегося стихотворения, переносится на завтра работа в мастерской, заканчивается встреча с друзьями. И вот уже опять она, моя болезнь: как будто терпеливо и долго ждала удобной минуты, чтобы войти и безмолвно остановиться рядом.

Это ощущение излишне назойливого и частого её присутствия, в конце концов, начинает здорово выматывать. Тем более, это ведь не просто присутствие. Это ещё и постоянное напоминание о том, что ничего ещё не закончено, и как всё пойдёт дальше, не ведомо никому.

И какая разница, что я прекрасно понимаю, что это её "присутствие" – всего только иллюзия, эфемерный фантом, и что я давно нашёл способы, помогающие от неё отделываться?

Научился справляться – это да. Но мне было важно найти нечто, позволяющее опять не спохватываться, отгоняя её тень, а вообще перестать о ней вспоминать, когда вспоминать – незачем.

В общем, нужно было как-то разъять знание о том, что болезнь у меня есть, с эмоциональным сопровождением оного, сжигающим бездну душевных сил. Помните, у Лермонтова, в "Герое нашего времени" Печорин спрашивает доктора Вернера: "ожидание (…) смерти, не есть ли уже настоящая болезнь?"

И хотя в случае с рассеянным склерозом говорить об "ожидании смерти" всё-таки не приходится, я сказал бы здесь так. "Неотступные тревожные мысли о болезни многократно приумножают её разрушительный потенциал, добавляя на её чашу весов внушительный, давящий на душу груз.

Во время серьёзных обострений, когда тебе и без того тяжко, удержатся от подобной реакции, бывает особенно трудно.

И тогда ты начинаешь сжигать самого себя, хотя и понимаешь, что уже давно пора останавливаться" Среди множества дурацких фраз есть одна, едва ли не самая дурацкая: "Выброси всё это из головы!" Хотя, нет: вместе с фразой "Возьми себя в руки!" они устойчиво делят непочётное Первое место. Но чтобы продемонстрировать, что – да: выбросил, или – взял себя в руки, ты можешь с разной степенью достоверности симулировать выполнение этих императивов.

Но в глубине-то души ты всё равно будешь понимать, что в действительности ничего этого не произошло. И всё это – не потому, что ты какой-то не такой, и нет у тебя должной силы воли. Просто реальность такова, что пустотой ничего из себя не вытеснишь, как ни старайся.

У меня далеко не всегда бывает так, чтобы вот – сел, сосредоточился, и придумал или сочинил что-нибудь настоящее. Или соответствующим образом настроился и сформулировал для себя наконец, какую-нибудь нужную, долго не дававшуюся в руки мысль.

Чаще всего такое приходит в голову совершенно спонтанно. Но приходит не просто так, из ничего и ниоткуда, а как отложенный результат предшествующих размышлений и поисков. Вот и эта мысль: она тоже пришла как будто сама собой, а потом оказалось, что это как раз то, что я так долго и безуспешно искал.

Идея же её заключалась в том, чтобы вообразить и представить свой внутренний мир, как некий дом. Большой, стройный особняк в несколько этажей и со множеством комнат. "Комнаты в особняке" – такой образ мне очень понравился.

И комнаты эти очень разные: от просторных светлых залов, до уютных будуаров и крохотных комнатушек. От гостиных, кабинетов и библиотеки, до компьютерного и спортивного залов, до оранжереи и мастерской. И в каждой из них, сосредоточена какая-то существенная часть моей жизни.

Можно даже вообразить, что их двери снабжены яркими табличками с именами любимых и близких людей, и с такими, скажем,надписями: "Друзья", "Приятели", "Знакомые", и так далее. Следом идёт длиннющая анфилада с табличками, обозначающими мои увлечения, стремления и интересы.

Потом – череда дверей, ведущих в пока ещё пустые комнаты с пустыми табличками, ещё ожидающими своего заполнения.

Есть здесь и помещения, куда мне бывает трудно или даже больно входить. Но где тем не менее, мне нужно бывать регулярно. Там сложены мои моральные долги перед теми, кто жив и теми, кого больше нет. Это – один из тех случаев, когда не столько ты учишься на собственных ошибках, сколько сами эти ошибки весьма чувствительно учат тебя.

Попадая сюда, начинаешь особенно остро чувствовать боль, оставшуюся там, где ты чего-то не успел, не понял, а может, не захотел понимать. Но ещё одно непременное и обязательное помещение должно быть здесь отведено и моей болезни.

Да-да: ведь в немалой степени именно из-за неё вся эта история с "Домом" мне и понадобилась! Совсем и бесповоротно выкинуть её из головы невозможно. Зато можно сделать так, чтобы она не шаталась по всему моему "Дому". Пусть уж лучше сидит в своей каморке где-нибудь на отшибе, под чёрной лестницей. Чтобы как можно меньше с нею встречаться, и уж тем более – встречаться внезапно.

И чтобы даже в бреду не пришло в голову туда заглянуть. "Пусть болезнь знает своё место": как жаль, что я не нашёл этого раньше!

А "большой стройный особняк " и "яркие таблички" – всё это тоже не просто так. Ведь травмирующая ситуация, связанная с тем, что недуг последовательно ограничивает тебя в самых разных вещах, по кусочку откусывая твоё жизненное пространство, почти неизбежно работает на снижение самооценки.

И здесь может быть уже недалеко до того, чтобы начать воспринимать свою жизнь, как "убогую лачугу с прохудившейся крышей".

Просто существовать, а точнее доживать свой век в такой лачуге, конечно, можно. Но стремиться жить интересно, насыщенно и по возможности плодотворно – такое в этих условиях получится вряд ли. При этом ключевое слово здесь – "стремиться". Пожалуй, даже только один этот мотив может своим существованием препятствовать появлению ощущения "лачуги с прохудившейся крышей".

А теперь – и к слову, и в качестве небольшого отступления, ещё пара соображений. Я исхожу из представления, что жизнь у человека только одна, без всяких возможностей повторений, перерождений и продолжений.

Думаю, такое самоощущение лучше всего побуждает к стремлению жить своей жизнью сейчас, какой бы она ни была. Примеры, явленные Стивеном Хокингом, Ником Вуйчичем, Юрием Тыняновым, Борисом Кустодиевым и множеством других удивительных людей говорят именно об этом.

Я не умею так, как могли и могут эти удивительные люди и может быть, не сумею вообще никогда. Но, раз уж у меня есть только одна попытка, я буду стараться реализовать её как можно полнее и лучше.

Кстати, раздумывая об этих вещах, я вижу в известной формуле, призывающей "проживать каждый день, как последний", неожиданную психологическую ловушку. "Последний день" – это кажется убедительный аргумент, помогающий мобилизации сил.

Но он же создаёт атмосферу финала, цейтнота, стремительно и трагически приблизившегося конца. И, хотя такие вещи часто и вправду прекрасно мобилизует, но только не на вдохновенное созидание и креатив.

В критической обстановке человек неосознанно стремится использовать уже опробованные и привычные алгоритмы действий, даже если они не очень, а то и совсем не соответствуют ситуации.

А потому попав в положение, когда включается этот "обратный отсчёт", человек бессознательно действует, что называется, "на опережение". При этом он опирается не на логику (ибо – некогда тут раздумывать!), а на интуитивный и нередко – ошибочный порыв.

Поэтому так различны эти два внешне похожих психологических состояния: "Скорее, поезд уже отходит!", и – "Близится пора уезжать, поэтому нужно сосредоточиться и ничего не упустить".

Не скажу, что такое бывало часто, но и мне приходилось унимать в себе такую предотъездную лихорадку. Она начинала маячить под окнами в моменты серьёзных обострений, ведомая нарастающим ожиданием приближающихся потерь. И тогда уж какие там сосредоточенность и спокойствие?!

Однако, мне нужно ненадолго вернуться к своему "Дому". Чем больше будет в нём жилых "комнат", содержащих мои увлечения, привязанности, стремления, интересы и смыслы, тем на меньшую часть моей жизни сможет претендовать болезнь. И тем, соответственно, будет больше осмысленного и содержательного бытия, незамутнённого её присутствием.

Вот я нахожу что-нибудь новое и интересное, и ещё одна моя "комната" становится жилой и уютной.

Хотя, справедливости ради нужно сказать, что чем дальше, тем меньше остаётся у меня возможностей для подобного расширения: успеть бы в том, что у меня уже есть!

Если же я по понятным причинам что-то теряю, то… Нет: тут всё получается совсем не так линейно, как могло бы показаться. Далеко не всегда вынужденная потеря влечёт за собой автоматическое и по-своему драматическое "выселение".

Так, моя рыбалка определённо закончилась, но соответствующая "комната" из-за этого отнюдь не опустела. Всё-таки, с этим увлечением у меня связан большой кусок жизни. Со мной остались воспоминания и разговоры о рыбалке с моими друзьями-приятелями: с ними всегда есть что обсудить, рассказать или вспомнить. Мне бывает страшно приятно, если мой совет вдруг оказывается востребован.

Признаться, никак не ожидал, что расставание с этим увлечением будет для меня столь безболезненным. Теперь я с удовольствием возвращаюсь к множеству случившихся со мной забавных, неожиданных, иногда – удивительных ситуаций.

Деревня на Псковщине: лето, каникулы, отдых до изнеможения, то есть – настоящий отдых! Регулярно сплавляясь на надувной лодке по глубокой и чистой реке, я наблюдал не замечавших меня, спускающихся к воде лисиц, косуль и каких-то небольших хищных зверьков – вероятно, куниц. Несколько раз видел бобров и охотящуюся выдру; наблюдал, как атакует свою добычу скопа.

А однажды, миновав речной поворот, я метрах в ста от себя заметил тонкую шею, увенчанную головой с гордым и длинным клювом. Голова медленно и как-то невозмутимо погружалась в тёмную воду.

Я едва успел доплыть к месту, где молодой аист, видимо чего-то не рассчитав, вместо ровной луговины опустился прямо на воду.

Он тонул с каким-то бессовестно-философским видом: я едва успел затащить его в лодку. Ещё минута, и эта роскошная птица неминуемо бы погибла.

Или – полуторакилограммовая щука, попавшаяся на спиннинг в момент, когда я перебрасывал приманку через полосу водорослей. В результате я оказался редким счастливчиком, которому довелось поймать щуку в воздухе – можно сказать, влёт!

Или – гадюка, пойманная мною на подходе к лодке, спрятанной от посторонних глаз в прибрежном ивняке.

Тут мне и себя хотелось проверить на "слабо", и подержать в руках настоящую ядовитую змею. Ведь сколько всего прочитано о профессиональных змееловах и учёных-герпетологах, а тут – такой случай!

Стараясь ступать как можно мягче, я быстрым движением прижал змею к земле заранее припасённой деревянной рогулькой. Потом бережно, чтобы невзначай не повредить, взял её за тыльную часть головы.

Силясь вырваться и пытаясь меня укусить, гадюка широко разинула маленькую розовую пасть с тоненькими иголочками ядовитых зубов. Рефлекторно ища опоры, она обвилась вокруг руки: о, это был целый фейерверк ярчайших эмоций!

Вдоволь на неё налюбовавшись, я осторожно снял с руки серое с чёрным зигзагом змеиное тело, и обеими руками мягко бросил гадюку в заросли папоротника. Живая и невредимая, хотя и изрядно напуганная, змея молнией скрылась из виду.