- -
- 100%
- +
– «Дочка»! –эхом отозвался Николай Иванович. – Как есть тебе, прокурор! Она ещё совсем малая была, когда Зинку, жену мою то есть, арестовали…
Помолчав, он начал говорить горячо, словно продолжая какой-то спор:
– За дело ведь арестовали, чего тут говорить? Глупость – не глупость, умысел – не умысел, а чтобы из чертежей на военном заводе стельки делать – за это и сейчас по головке не погладят!
Ещё один гость с неожиданным интересом спросил:
– А чертежи-то – чего?
– Да ну, какая разница?! – отмахнулся Николай Иванович.– Деталей каких-то ерундовых, вроде втулки с накаткой. Ольга уж всё разузнала: и за что арестована, и в какой лагерь определили, и когда умерла. Говорят: «Озерлаг», ноябрь 1951-го.
Разгорячившись, он выпил полную стопку водки, и завёлся ещё сильнее:
– Ну, пускай нечаянно, пускай там, по глупости, но преступление-то налицо!
Его сосед согласно закивал, утвердительно изрёк ему в тон:
– Всё правильно, Иваныч! Сегодня – гайка ерундовая, а завтра – механизм какой-нибудь секретный!
Николай Иванович подхватил эту реплику с обидой и негодованием:
– Ну! Я ж и говорю! А то, что я на службе остался; что доверять мне не перестали – это-то всё – как?! А у неё, чего ты ей ни скажи: «Сталин во всём виноват!»
На другом конце стола дружно рассмеялись; кто-то встал из-за стола, и с шутливой строгостью постучал вилкой по фужеру:
– Разговорчики в строю! Давайте-ка серьёзно: выпьем за нашу молодёжь, а? Вот: чтобы всё, что имеют, ценили бы. И чтобы помнили, откуда всё здесь взялось!
За столом задвигались и заговорили наперебой:
– Воот это правильно!
– Иваныч, вот твоя…
Гости вставали, тянулись друг к другу рюмками и стопками, шумно садились. Возникла минутная неразбериха; Николай Иванович незаметно достал бутылку из-под стола и снова как бы невзначай, отнёс и поставил её между оконных рам.
Дверь в комнату распахнулась: в проёме возник темноволосый улыбчивый парень лет двадцати:
– Здрасьте! Всё, дед, пока: я побежал!
Николай Иванович с любовью и удовольствием взглянул на внука:
– Ага: давай, Максимка! Что матери-то сказать: когда будешь?
– Утром, наверное. А будут по городскому звонить – говори, что в армию забрали!
Сверкнув улыбкой, парень исчез за дверью, а один из гостей сказал протяжно и чуть насмешливо:
– «В армию». Раньше, если в армию не брали, ребяты не знали, куда глаза девать от стыда. А сейчас – только бы не служить!
*Из подъехавшей к подъезду серебристой «Тойоты» вышла рыжеволосая женщина средних лет: короткая стрижка, дорогая, на гагачьем пуху, зимняя куртка. Это была Ольга Николаевна: когда-то – та самая маленькая девочка Оля, а ныне – одна из ведущих сотрудниц популярной радиостанции «Московское Время». Впрочем, по отчеству её звали довольно редко. На работе почти все обращались друг к другу по именам, и для большинства знакомых она тоже была просто «Оля».
Стоял яркий зимний денёк из разряда «мороз и солнце»; рыжие волосы Ольги вспыхнули в ярких лучах, заставлявших её щуриться и прикрывать глаза ладонью.
Она поднялась на лифте и открыла входную дверь: из квартиры вырвались голоса и звуки застолья.
Поздоровавшись с гостями, Ольга вдруг остро почувствовала их настороженность, скрытую неприязнь, и даже некоторую враждебность. Гости тоже ощущали себя в её присутствие неуютно: их непринуждённость мгновенно улетучилась, в движениях и голосах появилась какая-то угловатая, фанерная неловкость. Усмехнувшись про себя, Ольга поспешила удалиться в свою комнату.
*Ольга села за компьютер, и уже через минуту принялась что-то быстро писать. Она смотрела то в монитор, то в пространство, а её пальцы легко и стремительно порхали по клавиатуре. В дверь осторожно постучали.
– Да-да, войдите! – громко сказала она и откинулась в кресле.
В дверь осторожно вошёл Георгий Семёнович, старый товарищ её отца – тот самый «костлявый старик». Приветливо покивав, он сел в предложенное Ольгой кресло и заговорил, лукаво улыбаясь:
– Пускай старичьё там без меня посидит, а я с красивой женщиной побеседую!
Ольга легко засмеялась, а гость серьёзно сказал:
– Олюшка, а я к тебе как, можно сказать, парламентёр! Вот, Николай говорит, у вас с ним что-то не ладится?
Ольга слегка потемнела лицом, но попыталась отшутиться:
– Вы же понимаете, Георгий Семёнович: отцы и дети, конфликт поколений. Вот и возникают, как говаривал Реформатский, «принципиальные разноглазия!»
– Да вы садитесь, – спохватилась она, показав на кресло.
Её гость улыбнулся, но садясь, ответил серьёзно:
– Я понимаю. Но как бы вот сделать так, чтобы вы, наконец, о чём-то договорились?
Ольга устало повела плечами:
– Единственный способ договориться, это никогда не говорить на запретные темы: о политике, истории, и так далее.– Но, – невесело улыбнулась она: пока это у нас не получается. Разговариваешь, кажется, на совершенно безопасную тему. И тут – какая-то случайная ассоциация, оговорка, или просто что-то к слову пришлось. Ну, и начинается…
Георгий Семёнович улыбнулся понимающе, но без капли сочувствия:
– Если бы тебе, милая, хоть чуть-чуть уважать его убеждения… Родные же люди!
Ольга сухо усмехнулась:
– «Убеждения» и «родные люди» – это совершенно разные вещи. Я люблю своего отца, но как я могу уважать то, что всей душой презираю? Да, я считаю Сталина людоедом и палачом – в том числе, лично виновным в смерти моей матери. По нему, (как, впрочем, и по Ленину) плачет пусть и заочный, но не менее, чем международный, трибунал: это я так думаю. А для него Сталин – безусловный герой: какой тут может быть компромисс?!
Она продолжала, смягчая тон:
– Вы, дорогой Георгий Семёнович, едва ли сможете на что-то здесь повлиять.
Старик то ли протестующе, то ли назидательно поднял ладонь:
– Ну-ну, Олюшка: подожди, не горячись! Ты же знаешь, что человек должен гордиться своей родиной. Вон, французы: гордятся же Наполеоном, хотя по его милости сколько людей полегло! Почему же мы не можем гордиться Сталиным?
Ольга напряглась:
– Наполеон? Он, хотя и пролил много крови, но душ человеческих не растлевал и не калечил. Да и это его «много» в масштабе сталинских дел почти что теряется. Но вот историческая фигура Гитлера – та вполне ему в рост. Только немцы почему-то стыдятся связанного с ним отрезка истории. Извинятся за своё нацистское прошлое, компенсации до сих пор выплачивают. Хотя, и прекрасные дороги там тогда строили, и в развитии техники преуспели: вон, даже в космос едва не вышли!
Зато Сталин для многих у нас всё ещё – предмет гордости. Но – чем гордиться: тем, что уничтожили крестьянство, руками миллионов невинно осуждённых копали каналы и возводили плотины, да? Или – тем, что исходно сталинская модель экономики и стала тем гигантским и беспомощным монстром, что придавил всё сущее и ещё живое к концу восьмидесятых?!
Ольга чувствовала, как у неё холодеют руки, а глаза застилает опасная пелена, и нужно было срочно брать себя в руки. Но остыть вот так, сходу, было едва ли возможно. Но закончила она почти спокойно, и даже – сч лёгкой улыбкой:
– Этим нельзя гордиться; этим стыдно гордиться, дорогой мой Георгий Семёнович! Кое-чего нужно и стыдиться, а в чём-то – и каяться!
Старик тоже держался изо всех сил, чтобы дождаться конца её речи.
–Да не горячись же ты так! – невольно повысил он голос.
Потом поднёс к глазам раскрытую ладонь и начал медленно загибать пальцы:
– Построили могучее государство – это раз. Победили в самой страшной в истории войне – два. В космос полетели первыми в мире – это три! А есть ещё и «четыре», и «пять», и – «двадцать пять»! Это ведь Черчилль сказал, что Сталин принял Россию с сохой, а оставил с атомной бомбой?
Ольга устало выдохнула:
– Ну, во-первых, Черчилль этого не говорил: это – совершеннейший миф. А во-вторых, конечно: есть и «пять», и «двадцать пять», помноженные на десятки миллионов погибших, и сотни миллионов так и не родившихся. Были нищие люди, науськанные пропагандой ненавидеть всё чужое и на них непохожее. Не гордиться тут впору, а – молиться и каяться, дорогой мой Георгий Семёнович!
Георгий Семёнович медленно поднялся на ноги, всем видом показывая, что хочет закончить разговор. Но не смог удержаться,– сказал, будто ставя в конце многоточие:
– Ты, Олюшка, не горячись, ты всё же ещё подумай. А я знаю только одно: пока люди стоят друг против друга, «право» у них всегда – по разные стороны.
Он вежливо прижал руку к груди:
–Я, знаешь, пойду. Ты прости меня, старика, если помешал!
Он вышел из комнаты, мягко затворив за собой дверь. Ольга нашарила в сумке зажигалку и сигареты, открыла окно. Она почти никогда не курила в своей комнате – только в каких-нибудь совсем уж особых случаях. Но сегодня как раз и был такой вот, особый случай.
*Наступил непоздний вечер того же дня. Гости уже разошлись, а отец, вероятно, пошёл их проводить. Ольга пришла на кухню, намереваясь быстро выпить кофе и вернуться к себе.
кто-то из гостей – наверное, женщины, сложили тарелки и составили стаканы и рюмки в раковину и н кухонный стол рядом с ней., а пустые бутылки поставили вниз. Она с неудовольствием посмотрела на бутылки на столпившиеся пустые стулья и заляпанный чем-то стол, со вздохом подумала: «От души погуляли!»
Потом, конечно, будет нужно ещё сюда прийти – помочь всё убрать и вымыть. но сейчас ей хотелось поскорее отсюда уйти.
Вчера в редакции, конечно, говорили об этой сталинской годовщине; обсуждали сделанную Ольгой, посвящённую ему передачу. Это был её пилотный проект, заявка целого цикла, рассказывающего о крупных и неоднозначных исторических персоналиях: Сталине, Гитлере, Мао Цзэдуне, Наполеоне, Кромвеле, Иване Грозном.
Конкуренция в редакции всегда была острой, и Ольга осталась довольна собой. Идея уж очень явно витала в воздухе. Не застолбишь вовремя – кто-нибудь непременно её подхватит. И хотя конкуренция делала работу редакции весьма эффективной, она постоянно держала сотрудников в постоянном и нешуточном напряжении.
За время работы на «Московском Времени» Ольга добилась вполне определённого и устойчивого положения. Если в самом начале она была лишь репортёром, корреспондентом, работавшим «в поле», то теперь в её подчинении находилась целая команда референтов и редакторов, собирающих и готовящих материалы для её авторских программ.
*Задумавшись, она не заметила, как хлопнула входная дверь, и с досадой подумала: «Не успела».
в кухню вошёл отец и тяжело опустился на стул. Лицо его было покрыто нехорошими белыми пятнами. Ольга с неудовольствием и тревогой взглянула на него:
– Пап! Я вижу, ты опять прилично выпил? Да и ел, судя по всему, всё подряд… Ну, как ещё с тобой разговаривать? Как объяснить, что тебе теперь уже много, чего нельзя? А если ты со своим диабетом в кому свалишься, и никого рядом не окажется? Даже «скорую» будет некому вызвать!
Она с досадой чувствовала, что говорит каким-то жутким, почти сварливым тоном, и это ещё больше выводило её из себя. Николай Иванович взглянул на дочь исподлобья, ответил с достоинством и горделивой обидой:
– Если, может, когда и нельзя, но уж сегодня-то – можно! Ты, небось, и не помнишь, какой нынче день?
– Очень даже помню! – ледяным тоном ответила ему Ольга. – Ты что же: решил всем назло помереть именно на его Юбилей?!
Она достала из холодильника ампулу с раствором инсулина, нашла глейкометр, шприц, устало сказала:
– Иди к себе, ложись. Мы сегодня ни сахар не мерили, ни инсулин ещё не укололи… Иди: я сейчас приду!
Глава II
Редакция радиостанции «Московское Время» располагалась в массивном здании довоенной постройки. Она представляла собой два длинных коридора, лучами расходящиеся от широкой лифтовой площадки. По обе стороны каждого из них шло по нескольку дверей, где размещались комната IT-службы, кабинеты начальства, три эфирные студии, переговорная комната и комната отдыха, совмещённая с кухней. Радиостанция работала, как сложный и слаженный организм – без пауз и выходных.
Как и её сотрудники, радиостанция существовала в жёсткой конкурентной среде. В сегменте информационного радио было немало сильных игроков; да ещё время от времени появлялись новые – молодые, амбициозные и зубастые.
В связи со всем этим «Главный» пребывал в постоянном поиске идей, новых форматов и концепций, из-за чего лицо радиостанции незаметно для слушателей, постоянно и прихотливо менялось. И, хотя в глаза это не бросалось, при прослушивании даже прошлогоднего эфира, разница оказывалась вполне заметной.
Способность придумать какой-нибудь оригинальный ход ценилась здесь чрезвычайно высоко, исправно служа отличным«лифтом» для стремительного карьерного роста. Иногда случалось, что какой-нибудь референт, недавно появившийся в редакции, вдруг придумывал неожиданный и перспективный формат.
И тогда он, бывало, всего за несколько месяцев совершал столь головокружительный карьерный рывок, что уже через год-полтора появлялся в эфире в самые горячие часы с собственной авторской передачей, и с отдельной командой, эту программу готовящей.
Впрочем, гораздо чаще бывало так, что кто-нибудь, работая здесь годами, никаких рывков не совершал, довольствуясь своим единственным, когда-то завоёванным, местом.
Первые были сколь перспективны, столь и не слишком надёжны относительно будущего радиостанции. Они были неутомимы в поиске своих новых ниш и возможностей, но по этой же причине могли совершенно неожиданно («Главный» называл это «скоропостижным карьерным ростом») перекочёвать или на какой-нибудь телеканал, или – на вновь открывшуюся радиостанцию, и почти всегда – сразу на ведущую позицию.
*Ольга давно раздумывала над тем, чтобы как-нибудь устроить сына в радиожурналистику. «Пусть начнёт с референта, – думала она про себя. – Оглядится, поймёт что к чему – глядишь, и нащупает свою нишу!»
Раздумывала, хотя совершенно не была уверена, что у него это получится. Пытаясь справиться со своими сомнениями, она решила отпустить ситуацию, а там – «Как будет, так будет!»
– Конечно, помогу тебе и поддержу, – мысленно обращалась она к Максу. – Но что ты дальше сможешь или не сможешь – это уже только твоё!
Кроме всего прочего, Макс очень неплохо разбирался в компьютерах, и в случае неуспеха на ниве радиожурналистики, вполне мог пригодиться в качестве технического работника.
Ольга несколько раз заговаривала с сыном на эту тему. Максу хотелось попробовать себя в радиожурналистике, но, как заметила Ольга, он едва ли не больше рассчитывал на запасной, «компьютерный» вариант.
– А может быть, – с грустью думала она, – я сама придумала ему стезю, которая вообще не его?
Зато его девушка Даша, будучи очевидным гуманитарием, много читала, хорошо говорила, и легко придумывала различные истории и сюжеты.
– Может , как раз эта девочка и найдёт себя в нашей работе? – не раз думалось Ольге.
Максим с Дашей вместе учились на третьем курсе очного отделения «Академии Менеджмента и Управления». Оба поступали туда наугад, и оба находились в бесконечном поиске своего истинного призвания.
Радиостанция «Московское Время» появилась ещё на исходе существования Советской власти, и всё время своего существования сохраняла лидирующие позиции в опросах и рейтингах.
Ольга работала здесь почти полтора десятка лет, но, как и большинство сотрудников, не состояла в штате, а каждый ноябрь подписывала очередной годовой контракт. Если в течение года руководство было недовольно сотрудником, контракт на следующий год могли или вообще не заключить, или предложить подписать его в каком-нибудь урезанном виде. Многие сотрудники радиостанции придерживались демократических убеждений, в результате чего радиостанция с течением времени делалась всё более оппозиционной. Выручало то, что «Главный» старался позиционировать «Московское Время», как СМИ независимое, беспристрастное и стремящееся отражать мнение всех участников общественного процесса. Собственно, это и делала: и отражала, и соответствовала. Случалось даже, что на её территории встречались или одновременно находились лидеры диаметрально противоположных по своим устремлениям партий, публично презирающие друг друга. Иногда даже приходилось искусственно их разводить – чтобы невначай друг с другом не встретились, и не учинили публичный скандал.
Вглядываясь в пёструю и стремительную череду событий, Ольга всё остре чувствовала, что ностальгия по советскому времени становится в обществе всё более ощутимой и агрессивной, а зловещая фигура Генералиссимуса – всё белее популярной. Это рождало в её душе беспокойство, переходящее в ощущение надвигающейся катастрофы.
*Не успев выйти из лифта, Ольга нос к носу столкнулась с юной девушкой-референтом:
– Ольга Николаевна! – быстро заговорила та, –Андрей Александрович просил вас зайти!
Она кивнула и, пройдя до конца коридора, постучала в дверь с табличкой «Главный Редактор».
За столом, заваленным какими-то бумагами, сидел Андрей Александрович Борисоглебский: «молодой человек пенсионного возраста», как в шутку и за глаза называли его сотрудники.
Борисоглебский поднял от стола лысеющую взъерошенную голову, и, как всегда, страшно оживился, как будто только её и ждал:
– О: привет, Оль! Послушал твой «пилот»: всё в порядке, первый ком – не блИном! В следующем цикле начнём с февраля, с шагом в две недели, а там уже дальше посмотрим по рейтингам. А пока пусть твои мне подготовят сводочку, что вы там дальше придумали и планируете, о кей?
Ольга кивнула:
– Хорошо, сделаем! Кстати, представляете: я вчера после эфира, прямо с корабля, и – на соответствующий теме, бал! Пришла домой, ну и попала на междусобойчик стариков-сталинистов. Моих планов они, слава тебе господи, не знают, а то расстреляли бы без суда и следствия!
Борисоглебский лукаво улыбнулся:
– Откуда ты их только берёшь?
Ольга хмуро улыбнулась:
– Мне их и искать не надо: сами приходят. Да я же когда-то рассказывала: отец после войны служил в сталинской личной охране. Вот они и собираются по старой памяти.
У шефа вдруг загорелись глаза:
– Может, всё же как-нибудь его приведёшь? А мы тут его и расспросим под запись, а? Они же мечтают, чтобы их слышали: вот все и услышат!
Ольга с сомнением покачала головой
– Много раз звала: «нет» – и всё тут! Говорит, что подписку давал о неразглашении.
– А ты представляешь, сколько он всего повидал? Может, с юристом его свести? Ну, чтобы растолковал ему, что старые подписки уже давно недействительны?
Ольга с сомнением хмыкнула:
– Для него – действительны!
Шеф поднял на Ольгу заинтересованный взгляд:
– А чем он вообще сейчас занимается?
– Моложе был – швейцаром в гостинице «Россия» работал. А сейчас – так, дома сидит…
– И как: уживаетесь?
– А куда деваться? Как говорится, «мирное сосуществование различных политических систем»!
– Ну, ладно! – выдохнул Главный, ставя невидимую, но ясно ощутимую точку, и вновь склоняясь над своими бумагами. И уже как будто думая о чём-то другом:
– Ты как-нибудь попробуй ещё раз его уговорить: вдруг, получится?
Он вновь открыл лежащую перед ним папку, и – уже вполоборота, вполглаза, почти уже отключившись от не успевшего ещё остыть разговора:
– Ладно, Оль: тогда – на связи! Извини: сейчас полный завал!
– На связи! – коротко кивнула она, выходя из кабинета.
*Максим сидел за столиком ресторана вместе со своей подругой и однокурсницей Дашей. За этим же столиком помещались ещё две парочки с их же курса.
Добрая половина зала сегодня была занята студенческой компанией, собранной здесь их однокурсником Антоном, по случаю своего Дня Рождения.
Отец Антона был владельцем и гендиректором Компании, специализирующейся на драгоценных и редкоземельных металлах; Антон мог легко позволить себе пригласить всю группу в ресторан – дело совершенно немыслимое для любого из его гостей. Уже отзвучали поздравления и тосты; Антон жестом подозвал к себе официанта и сказал негромким, значительным голосом:
– Не видишь, что ли: у людей пусто в тарелках, в рюмках ничего не осталось? Ты давай-ка, поживее, слышь? Чаевые получишь, какие заслужишь: не забыл? Всё, давай: свободен!
Официант всё выслушал невозмутимо, только раз коротко сжал зубы. Потом, на полминуты исчезнув, вновь невозмутимо возник меж столиков с четырьмя бутылками французского шампанского в обеих руках. Девушка, сидящая за одним столиком с Максимом и Дашей, сказала, продолжая разговор:
– Мы с родителями, как говорится, «чувствуем на разных диалектах, а то и – на разных языках». Давно существуем в режиме «привет – пока!»
– И у меня те же корки, – хмуро откликнулся сидящий рядом с ней парень.
Антон, оказавшись рядом с ними, бесцеремонно вклинился в чужой разговор:
– Ну, а у кого их нет? Разве что, вот – наш Макс: просто душа-человек!
В ответ тоот скорчил кислую мину:
– Ага, двадцать раз! Сначала дед по ушам ездит, потом мать прессует, а после сразу оба наваливаются.
– Дедушку нужно слушаться! – насмешливым эхом отозвался Антон. – А кто он у тебя: небось, какой-нибудь заслуженный токарь-пекарь?
– Мой дед когда-то самого Сталина охранял! – с достоинством парировал Макс.
Антон выпрямился:
– Круто! Наверное, полковник, или там – генерал в отставке какой-нибудь?
Макс, смешавшись и как будто оправдываясь:
– Да нет… Капитан в отставке.
Антон насмешливо протянул:
– Капита-а-ан?! Что-то маловато будет для такой должности!
Макс ответил, как будто оправдываясь:
– Когда Сталин умер, дед ещё только старшим лейтенантом был! А после: кому он после был нужен?
Антон присел за столик рядом с Максом и изрёк доверительным тоном:
– Это, знаешь ли, от самого человека зависит. Вот, один наш знакомый: он в «Контору Глубокого Бурения» пришёл сразу после армии, ещё в семидесятых. И что ты думаешь: генерал-майором в отставку вышел! Вилла на Сицилии, дом на Рублёвке, счёт в Швейцарии. В общем, полный комплект! Вот и твой дед: если бы вовремя сориентировался, тоже карьеру бы мог сделать!
Даша, отозвалась протестующе:
– По-моему, Тош: ты очень сильно всё упрощаешь!
Антон, насмешливо бросив в пространство своё: «Ну-ну!», отошёл от их столика. Максим же, с досадой посмотрев ему в спину, в желании чем-то перебить неприятную тему, вдруг сказал:
– А чего мы всё в городе тусуемся: поехали ко мне на дачу! Новый год с шашлыками на природе встречать, а?
Компания вдруг оживилась:
– А что? А поехали!
– Отличная идея: а давай!
Даша тоже загорелась:
– Да: обеими руками – «за»!
Парень за соседним столиком осторожно поинтересовался:
– А где это? И что там вообще есть?
Макс с довольным видом повернулся к нему:
– Город Дмитров знаешь? Вот: от электрички ещё автобусом – минут двадцать, и мы на месте. Условия, правда, на любителя: печка, «удобства» деревенские, мангал где-то под снегом остался – нужно откапывать. Ну так что: едем?
Парень засмеялся:
– Печка и удобства на улице, это по нынешним временам– как сгонять в прошлое. Прикольно: едем!
Подошедший Антон легонько хлопнул Максима по плечу:
– Экстрим – это круто! Сто лет не смотрел в глаза настоящей живой печке!
*Макс и Даша, покинув кафе, медленно шли по заснеженной улице. Поздним зимним вечером пешеходов почти не было; в свете реклам и уличных фонарей медленно падали крупные и редкие снежинки.Даша повернулась к Максу:
– И правда: нужно чаще менять локации! И за город ездить, и вообще – куда-нибудь далеко-далеко. Вот, ты сейчас куда бы хотел поехать?
Макс засмеялся:
– Я?! Ну, в Тайланд, например – транзитом через Ямайку!
– Ну-у, Макс! – протянула Даша, – я же серьёзно!
Макс задумался:
– Я скоро у матери на радио буду работать. Вот заработаю чемодан денег, и – рванём с тобой куда-нибудь на Бали или на Шри-Ланку!
Даша иронично отозвалась ему в тон:
– Ага: ну да, ну да! А на Канарах дом трёхэтажный купим, – с видом на море и живописным водоёмчиком с пеликанами. И ещё, чтобы через пруд – мост с фонарями!
Оба весело рассмеялись. Макс, вдруг став очень серьёзным, сказал:
– Ты зря смеёшься. Всё будет, как я сказал, вот увидишь!
– Я не смеюсь: просто мне очень хорошо. В конце концов, жизнь – это то, что существует, пока мы строим планы!
– Здорово! Сама придумала?
– Нет, ну что ты! Это Джон Леннон…
Они шли мимо засыпанных снегом деревьев; Макс бросал вверх снежки, сбивая с веток сыпучие шапки снега. Очередная его порция срывалась с ветки, и оба смеялись, уворачиваясь от сыплющихся за шиворот холодных иголок.
*Выключив телевизор, Николай Иванович открыл тонко скрипнувшую оконную раму и достал спрятанную ещё тогда, на юбилейной встрече, початую бутылку. Налил водку в стоящий на подоконнике маленький гранёный стаканчик и сосредоточенно жмурясь, выпил. Сквозь приоткрытую форточку в комнату врывался монотонный шум улицы. Может быть, из-за этого он и не услышал звука открываемой двери.Почувствовав чей-то взгляд, он обернулся: в проёме двери стояла Ольга.