Женщины в судьбе Сергея Есенина

1 июня 1913 года Есенин писал Бальзамовой: «Милая Маня! Благодарю, благодаря глубоко и сердечно за твоё великодушие. Я знаю, что ты, конечно, уже всё слышала о последнем моём периоде жизни. <…> Ну, как ты поживаешь? Думаешь ли ты опять в Калитинку на зимовку? Я, может быть, тогда бы тебя навестил. Да, кстати, нам надо с тобой увидеться и излить перед собою все чувства, но это немного спустя, когда ты останешься одна. <…> Я боюсь только одного, как бы тебя не выдали замуж. Приглянешься кому-нибудь и сама… не прочь – и согласишься. Но я только предполагаю, а ещё хорошо-то не знаю. Ведь, Маня, милая Маня, слишком мало мы видели друг друга. Почему ты не открылась мне тогда, когда плакала?»

Считается, что об этом случае Сергей рассказал в своём юношеском стихотворении:

Ты плакала в вечерней тишине,И слёзы горькие на землю упадали,И было тяжело и так печально мне,И всё же мы друг друга не поняли.Умчалась ты в далёкие края,И все мечты мои увянули без цвета,И вновь опять один остался яСтрадать душой без ласки и привета.И часто я вечернею поройХожу к местам заветного свиданья,И вижу я в мечтах мне милый образ твой,И слышу в тишине тоскливые рыданья.

Однако продолжим читать письмо Есенина к Бальзамовой:

«Ведь я был такой чистый тогда, что и не подозревал в тебе этого чувства, я думал, так ты ко мне относилась из жалости, потому что хорошо поняла меня. И опять, опять: между нами не было даже, как символа любви, поцелуя, не говоря уже о далёких, глубоких и близких отношениях, которые нарушают заветы целомудрия, отчего любовь обоих сердец чувствуется больше и сильнее. <…> Я слышал, ты совсем стала выглядеть женщиной, а я ведь пред тобою мальчик».

Как отнеслась девушка к чувственным откровениям Сергея, неизвестно. Ответные письма «милой Мани» Есенин уничтожил.

Вероятно, Бальзамова в дальнейшем отказалась вести речь об интимной близости с чересчур увлекающимся ухажёром, и доверительные отношения молодых людей сошли на нет.

«Маня! – писал Есенин Бальзамовой в феврале 1914 года. – Я не понимаю тебя. Или ты хочешь порвать между нами всё, что до сих пор было свято сохраняемо на груди моей? Я писал тебе и добрые и, наконец, злые письма, но ответа всё нет как нет. Но неужели ты мне так и не скажешь; или, может быть, тебе неинтересно продолжать что-либо со мной, тогда я перестану писать тебе что-либо. Так как я тебя сейчас смутно представляю, то я прошу у тебя твою фотографию. Я тебе её пришлю обратно, если она нужна. Если ты не считаешь нужным присылать мне, то перешли мне мои письма и карточки по почте налож<енным> плат<ежом>. Я здесь заплачу за пересылку. В ожидании того или другого ответа С. Есенин.

С Анютой я больше незнаком, я послал ей ругательное и едкое письмо, в котором поставил крест всему».

Почему в отношениях с Сардановской Есенин неожиданно «поставил крест всему»? Зачем он завёл чувственную переписку с Бальзамовой? Кого из двух подруг начинающий стихотворец любил сильнее?

Ответить на эти и подобные им вопросы невозможно, да и сам Сергей, похоже, запутался в своих сердечных привязанностях.

Несомненно одно: первые чувства в его груди всколыхнула Анечка Сардановская, и Сергей потянулся к ней, как распускающийся цветок – к свету. Но длительная разлука сделала своё дело. Только-только зарождающееся чувство Анны угасло, не успев развиться. А влюбчивый от природы Сергей уже обрёл новый объект для поклонения, но и тут что-то пошло не так…

Есенин обиделся на «милую Маню» и в письме от 29 октября 1914 года уже не скрывал своего раздражения:

«Милостивая Государыня! Мария Парьменовна. Когда-то, на заре моих глупых дней, были написаны мною к Вам письма маленького пажа или влюблённого мальчика.

Теперь иронически скажу, что я уже не мальчик, и условия, любовные и будничные, у меня другие. В силу этого я прошу Вас или даже требую (так как я логически прав) прислать мне мои письма обратно. Если Вы заглядываете часто в своё будущее, то понимаете, что это необходимо.

Вы знаете, что между нами ничего нет и не было, то глупо и хранить глупые письма. Да при этом я могу искренно добавить, что хранить письма такого человека, как я, недостойно уважения. Моё я – это позор личности. Я выдохся, изолгался и, можно даже с успехом говорить, похоронил или продал свою душу чёрту, и всё за талант. <…>

Если я буду гений, то вместе с этим буду поганый человек. Это ещё не эпитафия. <…>

Вы меня ещё не знали, теперь смотрите! И если Вы скажете: „Подлец“ – для меня это лучшая награда. Вы скажете истину.

Да! Вот каков я хлюст. Но ведь много и не досказано, но пока оставим.

Без досказа…

Прохвост Сергей Есенин. <…>

Вот, Мария Парьменовна, какой я человек. Не храните мои письма, а топчите. Я говорю истинно. Но так как есть литературные права собственности, я прошу их у Вас обратно. Требую! А то ведь я, гадкий человек, могу и Вам сделать пакость. Но пока, чтобы Вы не пострадали, верните мне немедленно. Но не врите что-нибудь. Будьте истинными, как я в подлости. Чтоб такой гадкий человек в рассказах или сказках, как я, не обратился в пугало, – да будет имя моё для Вас

Забыто!!!»

Наговаривая на себе невесть что и занимаясь душевным самобичеванием, Сергей, скорее всего, просто рисовался перед невинной девушкой. Сам-то Есенин, действительно, был к тому времени «уже не мальчик»: у него в Москве завязались добрые отношения с Анной Изрядновой, перешедшие в интимную близость, результатом которой стало рождение сына Юрия, первенца молодого поэта.

Очевидно, Мария Бальзамова была девушкой умной и ещё в ранние годы сообразила, что она имеет дело не с навязчивым деревенским ухажёром, а c незаурядным талантом. Подруга ранних лет Есенина его просьбу не исполнила и оставила Сергеевы необдуманно написанные интимные послания у себя, благодаря чему мы сегодня и можем проследить движение чувств начинающего стихотворца.

В дальнейшем Сергей обращался с Бальзамовой на «Вы»…

А что же первая любовь поэта? Анна, похоже, и не знала, ждать своего «суженого» или не ждать… Первые полудетские чувства таяли, как снег по весне, а настоящая любовь – где она?

В стихотворении «Моей царевне» Есенин признавался, что ему доводилось проливать слёзы о любви:

Я плакал на заре, когда померкли дали,Когда стелила ночь росистую постель,И с шёпотом волны рыданья замирали,И где-то вдалеке им вторил коростель.Сказала мне волна: «Напрасно мы тоскуем», —И, сбросив свой покров, зарылась в берега,А бледный серп луны холодным поцелуемС улыбкой застудил мне слёзы в жемчуга.И я принёс тебе, царевне ясноокой,Тот жемчуг слёз моих печали одинокойИ нежную вуаль из пенности волны.Но сердце хмельное любви моей не радо…Отдай же мне за всё, чего тебе не надо,Отдай мне поцелуй за поцелуй луны.

Кто знает, кого юный поэт считал своей «царевной ясноокой»? Марию Бальзамову, с которой заводил в письме разговор о «символе любви, поцелуе»? А может Анну Сардановскую, об уходе которой он «плакал на заре»? Гадать не будем. Пускай эти, да и иные романтические строки юного поэта остаются тайной его влюбчивого сердца.

…В марте 1915 года начинающий поэт отправился из Москвы в Петроград добывать себе литературную славу, но вскоре был призван на воинскую службу, которую ему посчастливилось проходить в Царском Селе.

Новые встречи и знакомства закружили Сергея, но Анна Сардановская нет-нет да и всплывала в памяти.

В июне 1916 года Есенин получил «увольнительный билет» на пятнадцать дней и побывал в родном Константинове, где вновь увиделся с Анной Сардановской.

Встречи были недолгими. Вскоре военный санитар Есенин вернулся к месту службы. Белыми голубями полетели письма.

В июле 1916 года Есенин признавался Сардановской:

«Я ещё не оторвался от всего, что было, поэтому не преломил в себе окончательной ясности.

Рожь, тропа такая чёрная и шарф твой, как чадра Тамары.

В тебе, пожалуй, дурной осадок остался от меня, но я, кажется, хорошо с себя смыл дурь городскую.

Хорошо быть плохим, когда есть кому жалеть и любить тебя, что ты плохой. Я об этом очень тоскую. Это, кажется, для всех, но не для меня.

Прости, если груб был с тобой, это напускное, ведь главное-то стержень, о котором ты хоть маленькое, но имеешь представление.

Сижу, бездельничаю, а вербы под окном ещё как бы дышат знакомым дурманом. Вечером буду пить пиво и вспоминать тебя.

Сергей.

Царское Село.

Канцелярия по постройке Фёдоровского собора.

P. S. Если вздумаешь перекинуться в пространство, то напиши.

Капитолине Ивановне с Марфушей поклонись».

17 июля Сардановская отвечала Есенину:

«Совсем не ожидала от себя такой прыти – писать тебе, Сергей, да ещё так рано, ведь и писать-то нечего, явилось большое желание. Спасибо тебе, пока ещё не забыл Анны, она тебя тоже не забывает. Мне несколько непонятно, почему ты вспоминаешь меня за пивом, не знаю, какая связь. Может быть, без пива ты и не вспомнил бы? Какая восхитительная установилась после тебя погода, а ночи – волшебство! Очень многое хочется сказать о чувстве, настроении, смотря на чудесную природу, но, к сожалению, не имею хотя бы немного слов, чтобы высказаться. Ты пишешь, что бездельничаешь. Зачем же так мало побыл в Константинове? На праздник 8-го (в день Казанской Божией Матери. – А. П.) было здесь много народа, я и вообще все достаточно напрыгались, но всё-таки —

А. С.»

Есенину оставалось только делиться своими переживаниями в письмах к Анне. Долгое время от неё не было ответа, и 20 октября 1916 года обиженный Сергей направил ей в Дединово следующее послание: «Очень грустно. Никогда я тебя не хотел обижать, а ты выдумала. Бог с тобой, что не пишешь. Мне по привычке уже переносить всё. С. Е.»

Была ли юношеская любовь Есенина и Сардановской взаимной? Судить не нам, но, очевидно, первое чувство поэта осталось неразделённым – потому и много у него стихов о несчастной любви. Судя по дневниковым записям Анны, уже в октябре 1912 года её сердцем завладел иной человек, которого она обозначала инициалами А. Ф. Ш. Кем был этот человек, растревоживший сердце юной учительницы, неизвестно.

«Мысли мои и мечты однообразны и напрасны, – доверялась Анна дневнику 5 октября 1913 года. – Я начинаю беспокоиться, что эти мечты и мысли останутся неосуществлёнными. Сердце сжимается от сознания того, что то был сон, и на глазах наворачиваются слёзы. Ведь я ещё любви не знала, не знала, что любить – страдать».

Знаменательное признание! По сути, оно свидетельствует, что полудетское чувство Сардановской к Есенину едва ли было чем-то серьёзным. Какая уж тут любовь, если в своих дневниках Анюта о Сергее ни разу не вспомнила!

И не о ней ли писал Есенин в стихотворении, датируемом приблизительно 1913–1915 годами?

Ты ушла и ко мне не вернёшься,Позабыла ты мой уголокИ теперь ты другому смеёшься,Укрываяся в белый платок.Мне тоскливо, и скучно, и жалко,Неуютно камин мой горит,Но измятая в книжке фиалкаВсё о счастье былом говорит.

Есенин писал Сардановской письма и в дальнейшем, но, видимо, на расстоянии чувства влюблённых быстро остыли. Сергей нёс службу в Царском Селе, иногда выезжая на фронт в составе персонала военно-санитарного поезда, Анна работала в школе в селе Дединово Рязанской губернии – какая уж тут любовь?

Похоже, отроческие чувства Сардановской к Есенину (разумеется, если они действительно были) развеялись, как цвет черёмухи на свежем ветерке. В то же время нечаянная любовь Сардановской к своему коллеге, учителю Дединовской школы Владимиру Алексеевичу Олоновскому, очевидно, оказалась взаимной, о чём свидетельствует хотя бы такой факт: Анна всю жизнь хранила в конверте осыпавшиеся лепестки белой розы – свидетельницы их с Владимиром первых встреч.

4 февраля 1920 года (в некоторых источниках ошибочно называется 1918 год) Сардановская вышла замуж за Олоновского.

Когда Есенин в очередной раз приехал в Константиново и узнал о замужестве подруги отроческих лет, он написал ей письмо и попросил ту самую монашенку передать его Анюте. Монашенка просьбу выполнила. Передав письмо Анне, поинтересовалась:

– Ну что там Серёжа пишет?

Анна Алексеевна, не скрывая грусти, ответила:

– А он, матушка, просит тебя взять пук хвороста и бить меня что есть силы…

Позднее Екатерина Александровна Есенина, сестра поэта, рассказывала:

«Потом, спустя несколько лет, Марфуша говорила матери:

– Потеха, кума! Увиделись они, Серёжа говорит ей: „Ты что ж замуж вышла? А говорила, что не пойдёшь, пока я не женюсь“. Умора, целый вечер они трунили друг над другом».

Справедливости ради заметим, что Есенин первым – даже дважды! – нарушил обещание: с начала 1914 года он жил в гражданском браке с Анной Изрядновой, от которой у него родился сын Юрий (Георгий), а 30 июля 1917 года поэт обвенчался с Зинаидой Райх.

Примечательно, что Сергей Есенин и после замужества Анны Сардановской встречался с ней и подарил на память свой сборник стихотворений с дарственной надписью и ещё какой-то автограф. Об этом любопытном факте рассказала литературоведу Юрию Львовичу Прокушеву вторая жена Олоновского. Куда последовали указанные есенинские раритеты – неизвестно.

Горько сознавать, что жизнь подруги юных лет Есенина оказалась недолгой: Анна Алексеевна скончалась при родах 7 апреля 1921 года. Один из двоих родившихся младенцев выжил, получил имя Борис, вырос, в начале Великой Отечественной войны ушёл на фронт и погиб 4 августа 1942 года.

Весной 1921 года поэт-имажинист Иван Грузинов сделал примечательную запись (дело происходило в Москве, в доме № 3 по Богословскому переулку): «Есенин расстроен. Усталый, пожелтевший, растрёпанный. Ходит по комнате взад и вперёд. Переходит из одной комнаты в другую. Наконец садится за стол в углу комнаты:

– У меня была настоящая любовь. К простой женщине. В деревне. Я приезжал к ней. Приходил тайно. Всё рассказывал ей. Об этом никто не знает. Я давно люблю её. Горько мне. Жалко. Она умерла. Никого я так не любил. Больше я никого не люблю».

О ком вёл речь поэт?

Хотя Анна и рассталась с Есениным, но, по словам её мужа, до конца своих дней бережно хранила стопку писем поэта, аккуратно перевязанную ленточкой.

К сожалению, судьба этих документальных свидетельств жизни души Есенина оказалась трагичной. После смерти Анны Алексеевны письма Есенина попали к её старшей сестре Серафиме Алексеевне, которая долгое время хранила их, а потом… сожгла на костре.

– Я думала: умру, кому они достанутся? Не хотела Анюту путать с Сергеем. Она вышла замуж за хорошего человека! Если бы не смерть!..

После такого признания нам остаётся лишь с горечью сожалеть: если бы близкие люди были добрее друг другу, если бы они умели хранить бесценные реликвии…

По сей день известно лишь одно стихотворение Есенина, посвящённое Сардановской:

За горами, за жёлтыми доламиПротянулась тропа деревень.Вижу лес и вечернее полымя,И обвитый крапивой плетень.Там с утра над церковными главамиГолубеет небесный песок,И звенит придорожными травамиОт озёр водяной ветерок.<…>Каждый вечер, как синь затуманится,Как повиснет заря на мосту,Ты идёшь, моя бедная странница,Поклониться любви и кресту.Кроток дух монастырского жителя,Жадно слушаешь ты ектенью,Помолись перед ликом СпасителяЗа погибшую душу мою.

Это стихотворение поступило в редакцию «Ежемесячного журнала» 3 апреля 1916 года и увидело свет уже в его четвёртом номере. Перед грустными, нежными строками поэта значилось посвящение: Анне Сардановской. В дальнейшем Есенин, очевидно, поняв, что любимая девушка потеряна для него навсегда, посвящение снял.

Однако к кому, если не к Анне Сардановской, относятся следующие пронзительные есенинские строки?

Не бродить, не мять в кустах багряныхЛебеды и не искать следа.Со снопом волос твоих овсяныхОтоснилась ты мне навсегда.С алым соком ягоды на коже,Нежная, красивая былаНа закат ты розовый похожаИ, как снег, лучиста и светла.Зёрна глаз твоих осыпались, завяли,Имя тонкое растаяло, как звук,Но остался в складках смятой шалиЗапах мёда от невинных рук.

(Хотя «овсяные» волосы не подходят к реальному облику Сардановской, сочтём это поэтической вольностью Есенина.)

В поэме «Анна Снегина» Сергей Есенин на фоне переломных событий Первой мировой войны и российских революций рассказал о своей «константиновской» любви.

Считается, что прообразом главной героини поэмы послужила Лидия Ивановна Кашина, владелица имения в Константинове. Что касается основной сюжетной линии поэмы, то здесь, действительно, многое взято из реальной жизни (хотя Кашина на самом деле после революционной бури не эмигрировала, а осталась на Родине, в Москве).

Действительно, некоторые события из жизни Кашиной нашли отражения в поэме Есенина, но при всём при том Лидия Ивановна является лишь одним – да и то не главным! – прототипом есенинской героини. Главным прототипом Анны Снегиной, по нашему мнению, является первая любовь поэта – Анна Сардановская.

Давайте задумаемся: почему Есенин назвал свою героиню Анной? Несомненно, имя Снегиной навеяно поэту именем Анны Сардановской. Очевидно, Сергею Александровичу нравилось это имя, означающее в переводе с древнееврейского «милость», «благость», «благосклонность», «благоволение». Анной звали первую, гражданскую, жену поэта Изряднову; среди близких знакомых поэта были и другие женщины, носившие это имя: Анна Назарова, Анна Берзинь…

Происхождение фамилии есенинской героини тоже, на наш взгляд, вполне объяснимо.

Во-первых, фамилия есенинской Снегиной отчётливо перекликается с фамилией пушкинского Онегина, да и сама поэма «Анна Снегина», несомненно, писалась «с оглядкой» на Пушкина.

Во-вторых, в представлении поэта «снег» ассоциировался с чем-то светлым и дорогим («и, как снег, лучиста и светла»). Издавна считается, что белый цвет, сам по себе, означает чистоту и невинность. Кроме того, белый цвет противостоит чёрному, как добро противостоит злу. Есенин, несомненно, знал об этом и сознательно дал своей героине «говорящую» фамилию.

Вдобавок ко всему нельзя не заметить, что Сардановская подписывала письма к Есенину инициалами «А. С.». Такие же инициалы имеет и героиня поэмы «Анна Снегина».

Среди исследователей творчества Есенина бытует такое мнение: фамилию своей героини поэт взял у писательницы Ольги Сно, носящей фамилию мужа-англичанина Snow (Сноу), что означает «снег». Ольга Павловна подписывала свои произведения псевдонимами Ольга Снегина, О. Снегина, Снежинка и другими подобными.

Действительно, Сергей Есенин познакомился с писательницей в 1915 году в Петербурге, в её салоне, который он посетил вместе с издателем Михаилом Мурашёвым. Однако с того давнего, почти случайного, знакомства до времени работы поэта над «Анной Снегиной» прошло около десяти (!) лет. Неужели поэт всё это время держал в памяти псевдоним мало знакомой ему писательницы? У него что – своего ума было недостаточно для того, чтобы придумать «подходящую» фамилию своей героине?

Некоторые исследователи творчества Есенина упорно высказывают мнение, что «девушка в белой накидке» из поэмы «Анна Снегина» – это Лидия Кашина, и в качестве доказательства приводят такой факт: на институтской выпускной фотографии Лидия (в ту пору Кулакова), как и её однокурсницы, запечатлена в белой накидке, – отсюда, мол, и возник есенинский поэтический образ…

Но помилуйте! Здесь же всё, что называется, за уши притянуто!

Во-первых, на фотографии запечатлены девушки в форменной одежде институток, неотъемлемой частью которой была пелерина – особого рода накидка, причём в разных учебных заведениях, в том числе и гимназиях, пелерины были разного цвета.

Во-вторых, своего рода пелерины (в форме круглого воротничка и фартука, надеваемого сверх платья) носили учащиеся епархиальных училищ, в нашем случае – Сардановская и Бальзамова.

В-третьих, Есенин в такой одежде Кашину ни разу не видел; он впервые лицезрел Лидию Ивановну уже в зрелом возрасте, когда она носила дамское платье или «амазонку» для верховой езды, но никак не институтскую пелерину и не сарафан (который, наряду с белой накидкой, появляется в стихах поэта).

В-четвёртых, даже если поэт видел институтскую фотографию владелицы константиновской усадьбы, то к сельскому быту, описанному в поэме, пелерина не имеет никакого отношения.

Сергей Есенин. 1914 г.

И главное: в поэме речь идёт вовсе не о форменной пелерине институток, а о женской накидке, набрасываемой на плечи или надеваемой в рукава поверх платья – для тепла и уюта.

Кто гулял летней порой в деревне ночи напролёт – тот мои доводы хорошо поймёт…

Вспомним к тому же целый ряд употребляемых поэтом характерных названий атрибутов девичьей одежды: «шарф твой, как чадра Тамары», «забелел твой сарафан», «припомнил я девушку в белом», «смятая шаль», «платок, шитьём украшенный», «белый платок», «разукрашенный рукав», а теперь вот – «белая накидка». Нет сомнения, что речь здесь идёт об одежде Анны Сардановской.

На наш взгляд, представляет интерес следующий факт.

В своём программном стихотворении «Мой путь», датированном приблизительно 1925 годом, Есенин вёл рассказ о том, как в зрелые годы он посетил родное село и встретил земляков, среди которых оказалась женщина, которую любил в молодости:

Им не узнать меня,Я им прохожий.Но вот проходитБаба, не взглянув.Какой-то токНевыразимой дрожиЯ чувствую во всю спину.Ужель она?Ужели не узнала?Ну и пускай,Пускай себе пройдёт…И без меня ейГоречи немало, —Недаром лёгСтрадальчески так рот.

В черновом варианте стихотворения далее следовала строфа, не вошедшая в окончательный вариант:

Ведь это та,Что в детстве я любил,Та —На которой я хотел жениться…О сердце!Перестань же биться,Я это детство позабыл.

Несомненно, Есенин вёл здесь речь об Анне Сардановской, на которой он в отроческие годы, действительно, мечтал жениться. В таком случае, может возникнуть вопрос: «А как же быть с образом „бабы“, мельком нарисованным поэтом, которая проходит мимо, „не взглянув“? Ведь её образ никак не соответствующий реальному облику Сардановской, выпускницы епархиального училища, а впоследствии – сельской учительницы».

Ответ очевиден: отроческая любовь поэта, перевоплощённая в деревенскую бабу, – не более чем художественный вымысел мастера поэтического слова.

Обратим внимание и на такой любопытный факт: на хранящемся в ИМЛИ машинописном варианте этого стихотворения имеется авторская подпись: «Сергей Есенин»; кроме того, рукой поэта написано иное заглавие: «Анна Снегина», иными словами – Анна Сардановская.

Уж это ли не доказательство того, что основным прототипом поэмы «Анна Снегина» Есенину послужила Анна Сардановская, его первая отроческая любовь, незабвенная «девушка в белой накидке», а не Лидия Кашина, владелица усадьбы в Константинове, солидная московская дама…

В есенинской поэме главная героиня Анна Снегина вспоминает о былом:

Смотрите…Уже светает.Заря как пожар на снегу…Мне что-то напоминает…Но что?..Я понять не могу…Ах!.. Да…Это было в детстве…Другой… Не осенний рассвет…Мы с вами сидели вместе…Нам по шестнадцать лет…

Поэт явно ведёт речь не о Лидии Ивановне Кашиной, которая была старше него почти на десять лет (она родилась 1 января 1886 года) и во время их знакомства была уже зрелой замужней женщиной, матерью двоих детей, а о совсем юной ровеснице..

Вот ещё одна есенинская цитата:

Луна хохотала, как клоун.И в сердце хоть прежнего нет,По-странному был я полонНаплывом шестнадцати лет.

Несомненно, поэт писал цитируемые строки поэмы не с думой о зрелой константиновской помещице, а вдохновлённый воспоминаниями о своей отроческой любви – милой его сердцу Анне Сардановской.

Поэма завершается такими пронзительно-нежными строками:

Иду я разросшимся садом,Лицо задевает сирень.Так мил моим вспыхнувшим взглядамПогорбившийся плетень.Когда-то у той вон калиткиМне было шестнадцать лет.И девушка в белой накидкеСказала мне ласково: «Нет!»Далёкие милые были!..Тот образ во мне не угас…Мы все в эти годы любили,Но, значит, любили и нас.

Так кто же она, есенинская «девушка в белой накидке», которая ласково сказала лирическому герою поэмы: «Нет!»? Конечно же, не умудрённая жизненным опытом реальная Лидия Ивановна Кашина, а юная и целомудренная Анна Сардановская.

Много красавиц встречалось на жизненном пути «российского Леля», но через всё творчество поэта проходит незабываемый образ его первой любви.

«Всё, связанное с Есениным, было для неё свято…»

(Анна Изряднова)

В конце мая 1912 года Есенин закончил Спас-Клепиковскую второклассную учительскую школу. Выпускные экзамены Сергей выдержал успешно, получил свидетельство об образовании и в июне отправился домой, в Константиново. Цветущие месяцы лета провёл в родном селе. Родные советовали ему поступить в Московский учительский институт и продолжить учёбу, но у начинающего поэта были иные планы.