Хозяйка таёжной реки
- -
- 100%
- +
Оказывается, лодка проплывала совсем даже недалеко от левого берега. Потянуло запахом костра, и тут Сергей увидел, что на берегу горит костер и возле неё сидят двое. Один из сидящих размахивал рукой и что-то говорил, при этом что-то ещё и кушал, а на берегу стояла лодка с мотором.
– Э-э-эй, я ту-у-у-ут! Помогите!!! Э-э-э-эй!
Мужчина замер с распростертыми руками и стал прислушиваться, посмотрел по сторонам.
– Э-э-э-эй, я ту-у-ут, тут!!! – обрадовался Сергей и тоже стал размахивать заледенелыми руками, насколько это позволяла мерзлая одежда.
Второй мужчина что-то сказал, после чего первый вновь повернулся к костру и продолжил что-то говорить.
Лодка уже стала отдаляться от костра, тогда Сергей, опрокинувшись на спину внутри лодки, стал пинать ногами по борту, издавая громкие, но глухие звуки удара, и продолжил кричать.
Первый мужчина вновь остановился и встал на ноги. Вытягивая шею и вслушиваясь, начал вертеть головой, затем стал вглядываться в темень реки. Но что можно увидеть при свете костра в черноте ночи, к тому же, если лодка выкрашена в белый цвет? Сколько ни смотри, ничего не увидишь. Второй опять что-то стал говорить и протянул кружку. Махнув рукой и ставя точку во всем этом, первый взял кружку и уселся. Всего этого Сергей, конечно же, не видел, лежа на дне лодки. Прокричав до хрипоты, перестал стучать ногами и, цепляясь телом и локтями за борт, приподнялся. Костер уже был далеко позади, а двое мужчин так и остались сидеть на своих местах.
Как ни сдерживай себя и будь даже дьявольски терпелив, но, когда твой шанс на спасение медленно проплывает около тебя и ты ничего не можешь поделать, обида и слезы накрывают тебя без твоего согласия. Так жалко становится себя и всю свою прожитую, кажущуюся никчемной жизнь, что рыдаешь в голос и просишь всех богов и духов только об одном – о помощи. Но в конце концов успокоение приходит. Не сразу, но приходит. И тогда первыми тебе вспоминаются твои самые близкие – жена, дети, мама.
Утерев рукавом заледенелой куртки последние слезы, Сергей вновь уселся на дно лодки. Безучастный ко всему, стараясь унять дрожь, он думал о жене и детях. Сколько времени так просидел, неизвестно. Окружающая реальность вернула Сергея к действительности. Онемевшее от холода тело с трудом шевелилось. Руки и ноги совсем не ощущались, и даже губы с трудом двигались.
Предрассветные сумерки пришли вместе с усилившимся ветром, который стал сдувать туман, отчего казалось, что ветер сдувает и темень.
Впереди послышался неясный гул, будто работал большой и мощный двигатель. Вновь заставляя себя двигаться, Сергей стал приподниматься. За бортом ничего видно не было. Всё те же льды и совсем уже загустевшая свинцового цвета вода. Но никакого корабля не было. Звук был слышен впереди по курсу лодки. Чтобы не упустить возможный катер или корабль, Сергей не стал садиться и, тратя последние силы, стоя на коленях, вглядывался в редеющий туман.
Вскоре из общего гула стали выделяться отдельные звуки, и это были звуки не двигателя корабля. Это был грохот ломающегося льда и звуки бурления воды. Сергея с лодкой прямиком несло на остров. Точнее, на острие острова, ударяясь об который, течение разбивалось надвое и нагромождало льды друг на друга. Становилось очевидно, что лодку несет прямо в жерло водоворота.
Ещё одна опасность, с которой справиться самому невозможно и перед которой ты себя чувствуешь мельчайшей молекулой вселенной, неспособной противостоять ужасам и страхам, неуклонно надвигалась с грохотом и ревом взбешенной воды и вставших на дыбы льдин. Огромные льдины, попадая в этот водоворот, множество раз переворачивались и крошились в мелкие осколки, а уцелевшие нагромождались в несколько этажей друг на друга. Нависшие по краю острова льдины высились вверх уже на десяток метров.
Оцепенение и страх сковали Сергея, а глаза завороженно смотрели на всю эту бешеную круговерть. Ему представлялось, как лодка войдет в струю, вон на той волне её подкинет, затем перевернет, а его самого понесет подо льдами, чтобы спрятать навсегда в глубине, или раздавит другим настигшим льдом. Он себе всё это ясно представил и, чтобы хоть как-то себя обезопасить, чтобы хоть на долю секунды оттянуть этот страшный момент и хотя бы еще разок вдохнуть воздух и прожить этот последний миг жизни, упал лицом вниз на дно лодки.
Лежа внизу ощущал каждый толчок и каждое вздрагивание корпуса лодки. Вот удар небольшой, ещё удар, уже сильнее. Лодку скособочило, куда-то потащило в сторону. Вот-вот перевернет или накроет льдом. И вдруг – грохотание стало удаляться в правую сторону. Не понимая, что происходит, Сергей, как мог быстро приподнялся и увидел, что его лодку зацепил большой лед, отталкиваемый сильным течением, исходящим от водоворота, и потащил в сторону от опасного места. Не веря тому, что остался жив, и тому, что ещё одна смертельная опасность осталась позади, Сергей, хватая широко открытым ртом воздух, продолжал смотреть на бурлящий поток ледяной воды. Судьба ещё раз сжалилась над ним и дала шанс на спасение.
Когда опасность и уже сам остров остались позади, Сергей, немного успокоившись, вспомнил про холод и мороз, про своё всё ещё незавидное положение. Боль и дрожь вернулись, предстоящее вновь навалилось своей неизвестностью и страхами. Каким-то образом помочь себе он никак не мог. Мог только кричать. Да и то голос уже совсем ослаб. Ведь его даже ночью не услышали, а сейчас вероятность ещё меньше.
Сергей вновь свалился на дно лодки. Чтобы как-то ориентироваться в происходящем вокруг, старался прислушиваться. Кроме звука шуги, ничего не было слышно. Как ни старался противиться, но вскоре усталость и мороз взяли верх, и он уснул. Хотя вряд ли это можно назвать сном, но ему снились сны. Снова ему снился жаркий летний день. Теплый ветер теребил волосы и приносил разные запахи. Рядом работали какие-то люди и громко между собой о чём-то переговаривались. Потом подошли к нему и стали поднимать его на руки.
Скрип несмазанного троса и лебедки привел Сергея в чувство. Стараясь понять, что происходит вокруг, он пытался раскрыть глаза пошире и оглянуться, но ни то, ни другое ему не удалось сделать. Сквозь раскрытую щелочку глаз увидел борт какого-то корабля и услышал громкий разговор.
– Николаич, ниже, ниже опускай. Мы тут всё подготовили, сразу поднимешь.
– Понял. А сетку ровно под него подвели? А то начнет его вертеть внутри сетки. Покалечим ещё. Живой он хоть?
– Вроде живой. Глаза вон приоткрыл. Эй, парень, ты слышишь меня? Как зовут?
Сергею очень хотелось ответить. Губы разомкнул, но слова изо рта так и не вышли. Единственное, что он понял – его нашли. Но почему-то радости не испытал. Ему было совершенно без разницы. Хотелось только спать. Глаза всё время слипались, но его теребили и не давали спать, отчего он стал нервничать, пытался возмутиться, но опять же не мог ни шевелиться, ни говорить. Потом почувствовал, что его куда-то несут. Затем стали его выпрямлять. Пытались растянуть скрюченные руки и ноги.
– Эй, мужики, у него же всё мерзлое, так мы ему руки и ноги пообломаем. Надо одежду резать. Дай нож, Николаич.
Мужики, чертыхаясь и крутя Сергея на чем-то твердом, стали резать одежду. Мерзлая насквозь одежда поддавалась с трудом. Тем не менее вскорости Сергей почувствовал, что его раздели догола, а когда принялись за обувь, он, поняв, что сейчас изрежут совсем новые ботинки и, вспомнив возмущение раненого бойца из старого советского фильма, тоже попытался сказать, чтобы ботинки не трогали, но его шепот никто не расслышал. Только кто-то высказал:
– Во, уже в себя приходит. Будет жить, значит.
– Не спеши с выводами. Врачи скажут своё мнение, – отдернул молодого Николаич. – Лучше тащи моё пуховое одеяло. Слышал, что сразу в тепло нельзя мерзлого. Человека можем убить. И под голову что-нибудь.
– Может, в воду со льдом? Я такое тоже слышал.
– За борт, что ли, дурак! У нас никакой посуды-то нету, чтобы его вместить.
Сергей всю эту перепалку слышал, как сквозь вату. Голоса то отдалялись, то приближались, но вскоре совсем пропали. Ещё раз проснулся он, уже услышав другие голоса.
– Револий Степанович, ещё одного привезли. С реки. Говорят, в лодке нашли.
– Что с реки, знаю. Позвонили, рассказали. Какой он?
– Вроде в себя пришел. Глазами хлопает. Молчит. Руки по локоть и ступни.
– Вижу. Ну, давай по нашей методике. Шансы есть у парня. Даст бог, руки и ноги сохраним. Пригодятся они ему ещё.
– Так мы же всю повязку на предыдущего потратили.
– Неси из моего кабинета старую повязку. Ну, ту, которая на оленьем меху. Помнишь? Она там, в шкафу Ему они впору будут. Там и для ног есть. Раньше же они спасали людей. Думаю, и сейчас не подведут. А ты, Аня, промедол ему вколи. В палате следите. Как только проснется, сразу следующий укол, а то, не дай бог, от боли всю повязку снимет и себя исцарапает. И таким образом сутки пусть поспит. А его самого укутайте, пусть тело изнутри само прогреется.
– Револий Степанович, опять стандарты нарушаете?
– Николай Иванович, мы же уже сколько раз на эту тему разговаривали! Человека ведь спасать надо. А эти ватки, примочки по стандарту ведут только к ампутации. И вы это прекрасно знаете. Лечу больного ведь я, значит, и вся ответственность на мне.
– Да знаю я всё, Револий Степанович. Просто обязанность и у меня есть. Обязанность про стандарты вам напомнить.
– Ну и ладно. Спасибо. Напомнили. Парень молодой, выкарабкается. Он и вам тоже спасибо скажет, Николай Иванович.
– Ладно уж. Тебя не переубедить. Это тоже знаю и помню.
Укол Сергей не почувствовал. Просто очень крепко уснул. На этот раз по-настоящему.
Через месяц после выписки, сидя за столом у себя дома, поймав на лету мелкую игрушку, оброненную младшей дочкой со стола, обрадовался и с удивлением повертел ладонью, ещё раз всматриваясь в свою руку и вспоминая небольшую перебранку врачей. Вроде своя бывшая, а вроде как чужая, с искривленными пальцами, но вполне работоспособная.
Беда одна не ходит
Утро началось, как всегда, с растопки вечно дымящей железной печурки. Благо изба с просмоленными от дыма и табака стенами зимой хорошо удерживала тепло, а летом сохраняла прохладу.
Построена она была еще в советские годы для нужд совхоза. Срубил ее промышлявший здесь знаменитый охотник, имевший государственные награды, – Иван Герасимович Петров, в обиходе более известный как Саарба Уйбаан, а в переводе на русский – Иван Соболь. Крепкая изба размерами не впечатляла, но четыре-пять человек при желании могли свободно в ней разместиться. Окна ее, как во всех охотничьих избушках, регулярно ремонтировали целлофаном располагавшиеся тут охотники. Что же до избы Уйбаана, то целлофан ее окон так же регулярно каждую весну и лето разрывался медведем. Это стало традицией: зверь заходил в дверь, а выходил через окно. Что побуждало заматеревшего зверя к таким похождениям, никто не знал. Самое интересное было то, что медведь никогда ничего в избе не трогал, – просто заходил и выходил именно таким манером. Охотники объясняли эту привычку довольно просто: обход территории и нежелание старого зверя ссориться с соседями. Никаких пакостей медведь не устраивал, при встрече с охотниками обходил их стороной. Такое деликатное и, в общем-то, продиктованное желанием жить в мире обхождение люди ценили и сами тоже не устраивали на медведя охоту; если же собаки, нечаянно наткнувшись на него, начинали его облаивать, – сразу их отзывали. Понимали охотники, что на место старого медведя придет другой, более молодой, а вот уживутся ли они с ним – это было серьезным вопросом. Старый пес Туйгун, давно смирившийся с подобным отношением к зверю, перестал даже обращать на него внимание, а при встречах на узкой звериной тропке, нехотя и не теряя достоинства, отходил в сторону. Хозяин как-никак.
Печка наконец-то разгорелась. Чайник зашипел, а куски мяса на сковороде зашкворчали и начали испускать аппетитный аромат. Руслан, которого деревенский люд за высокий рост, прямую осанку и худобу называли Коноккой – от якутского слова «прямой», – не спеша готовил себе нехитрое угощение. В этот день он никуда не собирался, решил дать отдых коню, с которого не слазил уже две недели. Да и работа по хозяйству накопилась. В этой местности Коноккой охотился девятый год. Знал, как говорится, каждый кустик и где какой зверь стоит.
Осень выдалась теплая, до начала ноября морозов не было. Забой скотины начался только после октябрьских праздников, и на карася мунха (ловля неводом) состоялась тоже только после праздников. Управившись со всеми осенними домашними делами, Коноккой на своей лошаденке, погрузив на сани весь немудреный охотничий скарб, выехал на угодья только в середине ноября. В этом году Байанай – дух тайги и охоты – особых сюрпризов не преподнес, год был такой же, как предыдущие. Соболь в капкан шел нехотя. Расчет был только на собаку. В общем-то, охотники каждый раз так говорят: соболя нет, но при подведении итогов обычно цифра выходит неплохая. Ведь каждый охотник, однажды отхвативший фарт, всегда стремится к тому же или даже более высокому результату. Отсюда и всегдашнее недовольство тем, что имеют в настоящий момент. А насчет зверя Коноккой не торопился. Мясо «на поесть» было: оставили осенние охотники в лабазе, а для дома он добудет его перед отъездом, ближе к Новому году. Сохатый был на угодьях. У Коноккоя имелись старенький, оставшийся от совхоза карабин СКС и совсем уже старый, шестидесятых или семидесятых годов прошлого века, ТОЗ-8. Оружие по наследству перешло новому хозяину – кооперативу – и уже давненько находилось в постоянном пользовании самого охотника. Патроны он покупал к оружию сам, хранил их у себя и брал с собой в лес, когда считал нужным. Выданные в райотделе милиции, или полиции, как прозывают ее ныне, разрешения находились всегда дома в сейфе; Коноккой брал их с собой только тогда, когда уезжал на угодья.
Хотя до самой избы можно было добраться на автомашине, Коноккой всегда ехал туда на лошади, точнее, на санях. Считал, что техника – штука капризная и в лесу для охоты не совсем подходящая. Дичь-то водилась не на дороге. Неторопливый и степенный Коноккой умело управлялся с лошадью, да и сама она слушалась хозяина легко и без особого принуждения. На кормежку Коноккой отпускал лошадь без пут, а по утрам подзывал стуком палки по ведру: овес решал много вопросов.
Первичный азарт уже прошел. Коноккой проехался по всем закоулкам местности и добыл достаточно соболя, чтобы домой зайти твердой поступью. Как говорится по-якутски – «проламывая ногами половицы». Туйгун в этом году тоже не подвел, хотя и в возрасте собачка. Коноккой уже подумывал о щенке. Ведь охотничьи собаки долго не живут, а опыт охотник должен успеть передать.
После завтрака Коноккой наколол дров целую поленницу, натаскал льда с озерка и накидал снега на завалинку избы. За работой не заметил, как солнце перевалило за полдень. Лошадь по имени Ноохой уже достаточно времени околачивалась возле избы, желая получить свою долю овса. Конечно, хозяин не обошел друга вниманием. Довольно похрустывая зерном, Ноохой спокойно дал себя привязать к дереву. Сегодня лошадь все равно понадобится. Позже Коноккой собирался съездить в заброшенную избу неподалеку и осмотреть там печку.
Пройдя в избу, охотник подложил дров в печурку и поставил разогреваться чайник. В это время на улице залаял Туйгун. От неожиданности Коноккой, выпрямившись, ударился головой о притолоку, затем, почесывая ушиб, стал прислушиваться к происходящему на улице. Туйгун, не переставая лаять, побежал в сторону дороги. Вскоре с той стороны послышался шум мотора, затем заржал Ноохой. Поняв, что пожаловали незваные и нежданные гости, Коноккой вышел на улицу.
К дому подъезжал серого цвета джип. На таких часто приезжали в деревню охотники из города. Так называемые «охотники». К ним Коноккой относился терпеливо. Особого ущерба не приносили, бахвальства только много. С разными иностранными ружьями, одетые порой на все сто тысяч рублей, вечно пахнущие спиртным, большинство – с толстыми животами. Опасности они не представляли, да и как конкуренты были несостоятельны.
С интересом посматривая на авто, Коноккой прикурил сигарету. Кто бы мог пожаловать в такое неурочное время, ведь вроде сегодня вторник? Не суббота и не пятница. Да и раньше вроде бы он не встречал тех, кто сидел в кабине.
Задняя дверь распахнулась. Из джипа вышел среднего роста крепкий мужчина лет за сорок, без шапки, в свитере, с коротко подстриженными стоячими волосами – так называемой «площадкой». Увидев этого человека, Коноккой сразу напрягся. Это был охотинспектор Мастыров, известный всем охотникам района. Настроение у Коноккоя сразу упало, солнечный день как-то быстро поблек. Встреча с такими людьми на угодьях охотнику обычно ничего хорошего не предвещает. Спокойно начавшийся выходной день привнес совершенно другие краски.
Мастыров по-хозяйски огляделся и, не обращая внимания на лаявшего Туйгуна, подошел к Коноккою. Обычного в таких ситуациях рукопожатия не последовало. Спокойным и уверенным голосом инспектор, глядя неотрывно в глаза охотнику, словно тот уже находился на допросе, спросил:
– Ну что, как охота? Много добыл?
– Все как подобает, – ответил Коноккой, отводя глаза от вперившегося в него самоуверенного взгляда инспектора.
– Что мелочишься? Год хороший. И мясо, и пушнину, наверное, добыл достаточно. Чаем угостишь?
Опомнившись, что не пригласил приезжих в избу, Коноккой засуетился и распахнул дверь. Все приезжие, а их оказалось четверо, пригнувшись, пролезли в дверь. Изба сразу переполнилась, стало тесно.
Чайник разогрелся. Охотник принялся разливать чай по кружкам. Кроме сахара, хлеба и масла, на столе ничего не было, а гости ничего с собой не принесли. Как ни странно, спиртного не было тоже. Да и объяснялось это, скорей всего, просто. Мастыров был на службе, поэтому негоже было ему распивать спиртное вместе с охотниками.
Сидя за чаем, разговорились. Коноккой понял, что инспектор тут только Мастыров, а остальные – вроде обычные городские охотники. Их технику инспекторы часто использовали, так как сами для работы были недостаточно обеспечены техникой и другими необходимыми составляющими.
Мастыров, оглядевшись по сторонам, увидел сковородку с остатками мяса:
– Ну что, Руслан. А говоришь, мяса нет.
– Это остатки с осени. Охотники оставили для меня, – отводя взгляд от вновь упершегося в него взгляда инспектора, ответил Коноккой.
– Что ж, тогда осмотримся, – произнес инспектор, легко вскочил на ноги и, не поблагодарив за чай, вышел на улицу.
Выйдя следом, Коноккой увидел, что инспектор залез на лестницу и осматривает вещи под крышей. Понимая, что тот ничего там не найдет, охотник спокойно закурил и, отведя взгляд в сторону, делал вид, что его мало волнуют действия представителя власти.
Мастыров, осмотрев все под крышей и под навесом, прошелся вокруг избы, затем подошел к охотнику:
– Ладно, вроде нормально у тебя все. Поедем дальше.
Попутчики Мастырова засуетились, побросали окурки и принялись рассаживаться в автомашине по местам. Инспектор, постояв рядом с охотником, наконец протянул ему руку, но при этом все равно продолжал недоверчиво глядеть ему в глаза.
Неспешно подойдя к автомашине, Мастыров взялся было за ручку и задумчиво остановился. Коноккой все это время с нетерпением ожидал отъезда непрошеных гостей. Нервное напряжение не спадало.
Вдруг инспектор повернулся и спросил:
– Слушай… Ты все с тем же карабином и мелкашкой?
– Да, – не понимая, к чему вопрос, ответил Коноккой.
– А ну, покажи мне их и документы подготовь, – резко потребовал он.
– Ты же раньше проверял все, – хотел возразить Коноккой.
– Давай не спорь. Порядок такой. – В голосе инспектора прозвучал металл.
Коноккой, поняв, что спорить бесполезно, полез в избу. Карабин с тозовкой висели на улице возле двери, а документы должны были быть вместе с вещами, в ящике под нарами. Вытащив ящик, Коноккой стал искать полиэтиленовый пакет, куда обычно заворачивал документы на оружие.
Документов не оказалось.
Выматерившись, Коноккой присел на нары и постарался вспомнить, куда он мог их положить. На ум ничего не приходило. Наконец поняв, что документы все-таки остались дома, Коноккой, с поджатыми от досады губами и надеясь, что инспектор, ранее проверявший оружие и документы к нему, ничего не предпримет, вышел на улицу. Мастыров уже закончил изучение номеров винтовок и повесил их обратно.
Увидев раздосадованное лицо охотника, инспектор с ехидцей спросил:
– Ну что, Руслан, нет документов?
Выслушав объяснение Руслана, инспектор протянул руку к оружию. Поняв, что произойдет дальше, Коноккой вытянул левую руку, как бы пытаясь воспрепятствовать действиям Мастырова.
– Не советую. – Инспекторский голос прозвучал, как рычание, взгляд исподлобья был непреклонным. Мгновенно убрав руку, Коноккой, глядя сверху вниз на инспектора, извиняющимся тоном промолвил:
– Ты же знаешь, у меня документы на них есть. Раньше ведь проверял. Как же я без оружия в лесу? Оставь их. Завтра сразу же поеду домой за документами.
Но инспектор был неумолим. Ничего не ответив, он ухватил оба ружья, развернулся и, направляясь к машине, как бы выплюнул:
– Ты знаешь, где меня найти.
Лишь только он сел, джип тронулся с места.
Ошарашенный столь быстрым развитием событий, раздосадованный на себя и понимая, что инспектор по закону прав, Коноккой стоял и смотрел вслед автомашине. Все внутри у него бурлило и негодовало. Выбросив недокуренный окурок и изрядно промерзнув, охотник наконец вернулся в избу. Сидя на скамейке, он соображал, как так получилось, что он остался теперь в тайге без оружия. Поразмыслив, он все-таки для себя уяснил, что Мастыров не прав. Нельзя оставлять человека без оружия в зимнем лесу за восемьдесят километров от ближайшего села. Нельзя! Тем более что он знает о наличии документов на оружие. Вся жизнь охотника в лесу зависит от исправного оружия. Как же так? Как мог инспектор, к тому же опытный лесовик, оставить человека в тайге без защиты? Коноккой вспомнил слова инспектора и его манеру общения. Не место в лесу таким людям! Нельзя к другим так относиться! Ежедневно рискуя жизнью, проживая по нескольку месяцев в лесу в одиночку, оставаясь один на один с мерзлой тайгой, со всеми ее обитателями и не рассчитывая на помощь, он же не ради забавы охотится, а чтобы хоть какую-нибудь копейку принести домой. От возмущения Коноккой замычал и крепко сжал пальцами край скамейки, словно желая отслоить щепу. Затем вздохнул и, опустив голову на грудь, задумался. Был бы кто из начальников у него в родстве или в друзьях, все было бы по-другому. Без высокой защиты даже в лесу, оказывается, нельзя выжить. Э-эх! Выжить в лесу тяжело, а среди людей, оказывается, и того хуже.
В конце концов выработанная годами привычка искать выход из сложившейся ситуации взяла свое, и он стал соображать, что предпринять дальше. Конечно, надо будет завтра же идти в деревню. Это два дня пути. Но прежде надо бы вытащить из тайника в избе старенькую курковую одностволку 12-го калибра. Патроны должны быть, несколько штук, в ящике. Но рано прямо сейчас вытаскивать ружье: вдруг инспектор решит вернуться или же еще кто заедет.
Решив для себя вопрос завтрашнего дня, Коноккой немного успокоился и занялся сборами перед неожиданной дорогой.
Но беда одна не ходит.
На улице тем временем смеркалось. Побелевшее от мороза солнце уже зацепило верхушки дальних деревьев. В такое время, после светлого дня, кажущегося теплым от присутствия солнца, мороз начинает чувствоваться более остро. А темень, как всегда, сперва прибирает к рукам густой лес, так что сумерки тут наступают быстрее. Вокруг избы стало ощутимо темнее, хотя небо было еще светлым. Воздух постепенно становился от мороза стеклянным, в таком воздухе звук слышен издалека.
Коноккой уложил шкуры соболей в рюкзак, сложил в мешок несколько добытых глухарей и тушку зайца, который в последние годы вообще перестал попадаться охотникам, – не то что раньше. Многие охотники годами не могли добыть зайца и поэтому в шутку стали называть его самой драгоценной добычей.
И тут на улице снова залаяла собака. На этот раз Туйгун коротко взлаял и кинулся в сторону озерца. Не понимая, что происходит, Коноккой торопливо вышел на улицу и в тусклом свете уходящего дня увидел несущегося к избе со стороны озера огромного медведя.
Охотники – народ, готовый ко всем неожиданностям. Всегда для подобных случаев ружье держат наготове, а в местах, где слишком много такого рода опасностей, еще и загоняют патрон в патронник, чтобы не тратить время на передергивание затвора.
От неожиданности или же от испуга Коноккой напрочь забыл про визит инспектора. Рука автоматически шарила по стене в поисках карабина в то время, как глаза неотрывно смотрели на зверя. Прошло достаточно времени, прежде чем Коноккой опомнился и вспомнил, что карабина нет. Медведь уже проскочил расстояние от опушковых кустарников до того места, где привязан был Ноохой.