Грело. Гаспар де Марсан

Глава 7. Листок.

Утром пятого дня Гаспар вошёл в малый кабинет короля с намерением отнять у Анри хотя бы часть завтрака и сразу понял, что опоздал не только к еде. За столом уже сидел Морне, Леклер стоял возле окна, а между блюдом с холодной ветчиной и раскрытой корреспонденцией лежал грязноватый лист бумаги, которого в королевском кабинете быть не должно было.

Анри держал в одной руке кусок хлеба, другой придерживал край листа и дочитывал последние строки. По лицу государя трудно было понять, забавляет его прочитанное или раздражает. Морне, напротив, выглядел так, будто уже успел мысленно составить список людей, которых следовало вызвать для объяснений.

Гаспар прикрыл за собой дверь, снял колпак и положил его на свободное кресло.

— Судя по собранию, я пропустил войну.

Анри поднял на него глаза и отложил хлеб.

— Хуже. Оказывается, я погубил королевство.

— Уже? — Гаспар подошёл к столу, попутно стащил кусок ветчины и протянул руку к бумаге.

Король передал ему листок.

— Судя по этому листку, к зиме от королевства уже ничего не останется.

— Тогда хорошо, что мы узнали заранее, — меланхолично заметил де Марсан и принялся читать.

Бумага была дешёвой, сероватой, с неровно обрезанным краем. Печатали торопливо: некоторые буквы легли темнее остальных, в двух местах краска расплылась. Заголовок набрали крупнее основного текста:

«О вере, мире и долге государя».

Автор не называл Анри тираном и не призывал хвататься за оружие. Напротив, первые абзацы были написаны почти почтительно: государь именовался помазанником Божьим, хранителем порядка и защитником королевства. Дальше уважение постепенно превращалось в упрёк. Короля обвиняли в том, что ради спокойствия городов он позволяет «заблуждению укореняться там, где прежде господствовала истинная вера», отнимает древние права у духовных владений, терпит тех, кто не желает подчиняться церковной дисциплине, и слишком охотно называет миром то, что автор считал слабостью.

Гаспар дочитал половину и перестал жевать.

— Это Сен-Жер?

— Частично, — ответил Морне и постучал пальцем по лежавшему перед ним второму экземпляру.

Де Марсан снова опустил взгляд к тексту. Некоторые обороты действительно напоминали манеру кардинала Армана де Сен-Жера: тот любил говорить о долге государя перед Богом, о границах светской власти и о том, что спокойствие само по себе ещё не делает решение справедливым. Но здесь его мысли были короче, грубее и удобнее. Из длинных рассуждений исчезли условия, оговорки и всё, что мешало превратить церковный спор в понятную каждому обиду.

— Где нашли? — спросил Гаспар, переворачивая листок и осматривая оборот.

Леклер отошёл от окна.

— Первый сняли с двери хлебной лавки возле рынка Сен-Поль ещё до рассвета. Потом нашли два у церкви Святого Мартина, ещё один на стене возле южных ворот. Этот принёс мой человек.

— Сколько их разошлось?

Матье качнул головой.

— Пока не знаю.

— Кто расклеивал?

— Тоже пока не знаю.

Гаспар поднял глаза от бумаги и с сочувствием посмотрел на него.

— У тебя тяжёлое утро.

— Оно началось два часа назад.

— Тогда ещё есть время исправиться.

Леклер промолчал. Морне тем временем взял со стола чистый экземпляр, который, судя по отсутствию клея на обороте, сняли ещё до того, как его успели куда-нибудь прикрепить.

— Меня больше интересует содержание, чем происхождение бумаги, — сказал первый министр. — Если Сен-Жер действительно произносил хотя бы половину этих слов, листок будут повторять быстрее любого королевского указа.

Гаспар вернулся к тексту.

— Произносил.

Анри перестал тянуться к завтраку.

— Ты помнишь его проповеди?

Де Марсан покосился на него.

— Я иногда слушаю людей, Анри.

— Даже кардиналов?

— Особенно когда они говорят о тебе.

Морне протянул руку к листку.

— Вот эта фраза из его проповеди после беспорядков в Роше. Почти дословно.

Гаспар не отдал бумагу сразу. Нашёл нужное место, перечитал несколько строк и припомнил продолжение. Сен-Жер действительно говорил тогда, что король, стремящийся примирить всех, рискует однажды обнаружить, что никто уже не понимает, где проходит граница дозволенного. Но следом кардинал отдельно предупреждал духовенство, что разногласие с властью не даёт права оправдывать мятеж.

Этой части в листке не было.

— Автор умеет выбирать, — заметил де Марсан, передавая бумагу Морне. — Берёт фразу, отрезает всё, что ему мешает, и получает Сен-Жера, которого приятно читать разозлённому сапожнику.

Леклер скрестил руки на груди.

— Почему именно сапожнику?

Гаспар указал на текст.

— Потому что это не писали для богословов. Здесь ни одного места, над которым надо думать дольше, чем наливают кружку вина. Король уступает еретикам, церковь унижают, старые права отнимают, придворные торгуют верой. Всё понятно с первого раза.

Морне разгладил лист на столе.

— То есть агитация.

— А ты ожидал трактат о природе королевской власти?

— Я ожидал, что ты перестанешь есть мой завтрак, — вмешался Анри, заметив, как рука Гаспара снова потянулась к блюду.

Де Марсан посмотрел на оставшиеся куски ветчины.

— Поздно.

Король придвинул тарелку к себе, однако Гаспар успел перехватить ещё один кусок и только после этого спросил:

— Что будем делать с Сен-Жером?

— Ничего, пока не поговорим с ним, — ответил Анри.

Морне нахмурился.

— Я бы предпочёл, чтобы разговор прошёл без лишних ушей.

— Ты намекаешь на него? — король кивнул в сторону Гаспара.

— Я намекаю на половину дворца. Если имя кардинала уже используют против короны, мне не хочется, чтобы через час по галереям рассказывали, будто его вызвали на допрос.

Анри откинулся на спинку кресла.

— Тем более не будем посылать за ним людей Матье из-за бумаги, которую мог заказать любой студент с несколькими экю.

— Сен-Жер сам узнает, — заметил Гаспар. — К полудню об этом будет говорить весь город.

Леклер коротко усмехнулся.

— Уже говорит.

— Тогда к полудню город успеет придумать продолжение.

Морне хотел ответить, но за дверью послышались шаги. После разрешения вошёл секретарь и остановился у порога.

— Ваше Величество, кардинал де Сен-Жер прибыл в Бельрив. Просит принять его немедленно, если это возможно.

Гаспар медленно повернул голову к Леклеру.

— Видишь? Я же говорил, что утро ещё можно спасти.

Матье даже не посмотрел на него.

Анри вытер пальцы салфеткой.

— Пусть войдёт.

Когда секретарь вышел, Морне задумчиво посмотрел на дверь.

— Быстро приехал.

Гаспар бросил остаток ветчины в рот.

— Значит, умеет читать.

— Или заранее знал, что будет напечатано, — спокойно заметил первый министр.

Де Марсан перевёл на него взгляд. Морне произнёс это без намёка на обвинение, просто добавил ещё одну возможность к остальным. Анри тоже не стал спорить.

— Сейчас узнаем, — сказал король и убрал листки подальше от тарелки.

Кардинал Арман де Сен-Жер вошёл через несколько минут. Ему было около пятидесяти пяти, и возраст выдавали главным образом седина у висков и тонкие линии возле глаз. Высокий, сухощавый, с прямой спиной и неторопливыми движениями, он не производил впечатления человека, которому приходилось повышать голос, чтобы заставить окружающих слушать. Красная кардинальская одежда была без лишней роскоши; на правой руке поблёскивало кольцо, которое в коридорах Бельрива целовали люди куда богаче большей части епископов.

Сен-Жер поклонился королю, затем поприветствовал Морне и Леклера. На Грело его взгляд задержался чуть дольше, но никакого удивления в нём не было. Кардинал давно привык к тому, что королевский шут появляется там, где по всем правилам находиться не должен.

— Ваше Величество, — начал он, — полагаю, причина моего приезда уже лежит у вас на столе.

Анри указал ему на свободное кресло.

— Даже в двух экземплярах. Садись.

Кардинал занял предложенное место. Морне подвинул к нему один из листков.

— Вы уже читали?

— Один экземпляр мне принесли около часа назад, — ответил Сен-Жер, положив ладонь на бумагу. — Я успел прочесть его дважды. Второй раз впечатление не улучшилось.

Гаспар невольно усмехнулся.

— Значит, хоть в чём-то мы сегодня согласны.

Кардинал повернул к нему голову.

— Не спешите радоваться, Грело. День только начался.

— Вот теперь узнаю вас.

Анри движением руки остановил дальнейшую перебранку.

— Арман, я хочу понять, что из этого действительно твоё.

Сен-Жер взял листок. Читал он медленно, иногда останавливался, возвращался на строку назад и словно проверял не смысл, а точность формулировки. Наконец провёл ногтем по одному предложению.

— Это моё. Проповедь в Роше, два года назад.

Чуть ниже коснулся ещё одного места.

— И это тоже. Но здесь убран конец фразы.

Морне наклонился ближе.

— Какой именно?

Кардинал ответил без долгих поисков в памяти:

— Я говорил, что мир, купленный отказом от убеждений, ненадёжен. Следом добавил, что насилие ради убеждений разрушает и веру, и государство. Второй части здесь нет.

Гаспар опёрся локтями о колени.

— Она мешала.

— Очевидно, — сухо согласился Сен-Жер и продолжил читать.

В середине страницы выражение его лица впервые изменилось. Совсем немного: губы стали тоньше, а указательный палец остановился на строке.

— А этого я никогда не говорил.

Анри протянул руку.

— Покажи.

Кардинал повернул лист к нему.

— «Когда земная власть защищает заблуждение, верующий вправе помнить о законе, стоящем выше королевского указа». Не моя фраза.

Морне посмотрел на Сен-Жера поверх бумаги.

— Но мысль близка к тому, что вы говорили о первенстве Божьего закона.

Кардинал спокойно встретил его взгляд.

— Близка настолько же, насколько нож близок к скальпелю. Оба режут. На этом сходство заканчивается.

Первый министр не обиделся, лишь провёл пальцем по подбородку и вновь посмотрел в текст. Анри некоторое время молчал, затем откинулся в кресле.

— Тогда спрошу прямо. Ты согласен с тем, что здесь написано?

Сен-Жер положил лист на стол и на несколько секунд задумался.

— С частью — да. Я не стану сегодня отказываться от того, что говорил вчера, только потому, что мои слова кому-то понадобились для этой бумаги. Некоторые ваши решения я считаю ошибочными, государь. Я говорил это вам лично и не скрывал публично.

Анри кивнул.

— Например?

— Разрешение открыть четыре новые молельни в западных городах.

— До этого там трижды дрались на улицах.

— Драки прекратились. Спор остался.

Анри подался вперёд.

— Мне важнее, чтобы люди перестали резать друг друга возле рынка.

Сен-Жер положил ладони на подлокотники кресла.

— А мне важно, что произойдёт через десять лет, когда временное решение станет привычкой.

— Тем, кого зарежут сегодня, до десяти лет дела не будет.

Кардинал выдержал короткую паузу, прежде чем ответить:

— Поэтому вы король, а я кардинал. Мы обязаны смотреть на одну и ту же вещь с разных сторон.

Анри усмехнулся, но без веселья.

— Иногда мне кажется, что церковь особенно любит ту сторону, где не приходится отвечать за городскую стражу.

В глазах Сен-Жера мелькнуло раздражение.

— А мне иногда кажется, государь, что двор слишком охотно называет миром всё, что не горит прямо сейчас.

Гаспар медленно повертел в пальцах пустой кубок. Подобные споры между ними он слышал прежде. Сен-Жер не боялся Анри, но и не пытался превратить несогласие в состязание за власть; король мог злиться на него сколько угодно, однако до сих пор никогда не путал неудобного собеседника с врагом.

Морне первым вернул разговор к листку.

— Как бы то ни было, ваши настоящие слова здесь стоят рядом с призывом ставить религиозный долг выше распоряжений короны. Человек, который не слышал исходных проповедей, не станет отделять одно от другого.

Сен-Жер снова посмотрел на бумагу.

— Поэтому я и приехал.

До этого молчавший Леклер наконец вмешался:

— Что вы намерены делать публично?

Кардинал повернулся к нему.

— Сегодня я должен говорить в дворцовой часовне. Отменять проповедь не стану.

Морне нахмурился.

— Возможно, как раз стоило бы.

— Нет.

Первый министр сцепил пальцы.

— Если листки уже разошлись по городу, каждое ваше слово сегодня будут пересказывать вдвое внимательнее обычного.

— Именно поэтому я не отменю выступление, — ответил Сен-Жер. — Если после появления этой бумаги я внезапно исчезну, к вечеру будут говорить, будто король запретил мне проповедовать.

Анри посмотрел на Морне.

— Здесь он прав.

Тот слегка вздохнул.

— Я не предлагал запрещать. Можно сослаться на болезнь.

Грело внимательно оглядел кардинала.

— Бледность подходит. Осталось пару раз кашлянуть.

Сен-Жер невозмутимо поправил рукав.

— Если мне понадобится совет, как убедительно изображать то, чего нет, я непременно обращусь к вам.

Гаспар улыбнулся.

— Наконец-то признание моих способностей.

На лице кардинала на мгновение появилась едва заметная усмешка.

Анри постучал пальцем по листку.

— Говори так, как собирался. Но не превращай часовню в ответ неизвестному печатнику и не оправдывайся.

— Не собирался ни того, ни другого, — ответил Сен-Жер.

Король повернулся к Леклеру.

— А ты найди типографию.

Матье коротко кивнул.

— Уже ищем.

— Без облав в университетском квартале.

— Я не планировал их устраивать.

— Хорошо. Потому что если из-за одного листка мы перевернём половину города, следующий напечатают уже только ради удовольствия.

Гаспар поднял палец.

— Если понадобится заголовок, могу помочь.

— Нет, — одновременно произнесли Морне и Леклер.

Анри рассмеялся, а Сен-Жер только покачал головой.

Кардинал задержался ещё минут на двадцать. Они разобрали несколько цитат, которые автор листка вытащил из старых проповедей, и Сен-Жер назвал места и обстоятельства, при которых они прозвучали. Он не пытался скрыть даже неудобные для короны слова; однажды сам напомнил о речи, не попавшей в листок и куда более резко критиковавшей один из указов Анри.

Когда разговор закончился, Сен-Жер поднялся. У двери король окликнул его:

— Арман.

Кардинал обернулся.

— Государь?

— Если услышишь что-нибудь о том, кто это распространяет, скажи Матье.

Сен-Жер перевёл взгляд на Леклера.

— Даже если это окажется священник?

— Особенно если священник.

Кардинал несколько секунд смотрел на короля, затем кивнул.

— Хорошо.

Когда дверь за ним закрылась, Морне первым потянул к себе листок. Гаспар встал с кресла и подошёл ближе к столу.

— Ты всё ещё думаешь, что он мог знать заранее?

Первый министр не стал делать вид, будто не понял вопроса.

— Я думаю, что Сен-Жер достаточно умён, чтобы не смешивать свои настоящие слова с выдуманными, а потом первым приезжать сюда объясняться.

— Это не ответ.

— Другого у меня пока нет.

Леклер снял со спинки кресла плащ.

— До вечера постараюсь выяснить, где печатали.

Гаспар проводил его взглядом.

— А если не выяснишь?

Матье остановился у двери.

— Тогда скажу, что не выяснил.

— Удивительная служба.

— Попробуй как-нибудь.

Дверь за ним закрылась. Анри собрал оставшийся завтрак ближе к себе и посмотрел на Гаспара.

— Ты пойдёшь в часовню?

— А ты?

— Через час принимаю послов.

Де Марсан надел колпак.

— Значит, кому-то придётся проверить, не собирается ли Сен-Жер призвать прихожан сбросить тебя с трона.

Морне поднял голову от бумаг.

— Если услышишь что-нибудь действительно важное, не жди вечера.

Грело задержался у двери.

— Этьен, если кардинал начнёт раздавать мечи прямо у алтаря, я обязательно пришлю записку.

Первый министр прикрыл глаза на мгновение.

— Иногда я понимаю, зачем тебя держат при дворе.

Гаспар заинтересованно обернулся.

— Наконец-то.

— Чтобы остальные упражнялись в терпении.

— Вот видишь. Даже моя служба приносит пользу государству.

К полудню возле дворцовой часовни собралось заметно больше людей, чем обычно. Уже в коридоре слуги задерживались у дверей под видом поручений, несколько придворных, редко появлявшихся на богослужениях, неожиданно нашли время для благочестия, а у дальней колонны стояли двое офицеров, которым молитва, судя по их лицам, была далеко не первой причиной прихода.

Грело вошёл одним из последних.

Часовня Бельрива была достаточно велика для королевского двора, но на толпу не рассчитывалась. Высокие узкие окна пропускали полосы дневного света, возле алтаря светлый камень казался почти белым, а дальше, под деревянными галереями, уже лежала прохладная тень. Свечи горели несмотря на ясный день, и в воздухе смешивались запахи воска, ладана и старого камня.

Гаспар не стал пробираться вперёд. Он выбрал место у боковой колонны, откуда хорошо видел и кафедру, и большую часть собравшихся.

Сен-Жер появился без опоздания.

Кардинал не принёс листок и ни разу не упомянул его прямо. Начал с обычного чтения, затем заговорил о долге — государя перед подданными, советника перед государем, священника перед паствой, хозяина перед людьми, зависящими от его решений. Первые минуты Гаспар слушал вполуха, больше наблюдая за залом.