- -
- 100%
- +
Часть – 3. В.Н. Татищев. Вильгельм де генин. акинфий демидов.
Посвящаю своим родителям,
Владимиру Александровичу
и Инне Никоновне Смольниковы.
В 1718-1720 годах в России велась активная работа по организации деятельности центральных органов, созданию коллегий и выработке их статуса. В конце второй части мы видели с вами, дорогой читатель, что к этой работе был привлечен и генерал-фельдцейхмейстер Яков Вилимович Брюс, который и был назначен во главе, учреждённой 12 декабря 1718 года Берг-коллегии. Предстояло отобрать всё «подходящее» для России из опыта Швеции, Дании и других европейских стран. Особое внимание уделялось государственной организации управления промышленностью. Предполагалось коренным образом пересмотреть отношение к этой отрасли хозяйства. О положении на местах в то время сведения было получить практически невозможно. Поэтому в разные стороны рассылаются специальные уполномоченные.
Брюсу не дают желаемого числа «гвардейских офицеров» для организации этой работы, да и далеко не каждый гвардейский офицер мог принести реальную пользу в таком ответственном деле, как организация горной промышленности. И он просит Петра I использовать Василия Никитича Татищева помощником Иоганну Блиеру, который провел на Урале к тому времени почти два десятилетия. За плечами Блиера был огромный опыт разыскания руд и отчасти создания заводов по их переработке. Татищев этими делами пока не занимался. Поэтому первоначально и предполагалось направить Татищева как бы в помощь Блиеру, в качестве своеобразного заместителя по хозяйственной части: Татищев должен был вести бухгалтерию, нанимать работников, помогать Блиеру. Кроме того, Татищеву поручалось на месте разобраться в чрезвычайно запутанных делах и конфликтах между местной администрацией, управляющими местных частных заводов и специалистами, представляющими государственную казну.
Глава 1.
Путь на Урал.
.1.
Указы Берг-коллегии.
Татищев стоял на центральной площади Петербурга и смотрел на крепость, которая возвышалась в аккурат напротив него своим парадным входом. Март не лучшее время в городе. Дул с моря холодный пронизывающий ветер, периодически срывались совсем малюсенькие капельки дождя, но от этого не становилось лучше или приятней, всё также, как и при большом дожде паршиво. Он придерживал правой рукой треуголку на голове, заодно прижимая к ней пышный парик, а левой заправлял отворот плаща военной формы в области шеи, пытаясь сохранить внутри под одеждой, постепенно улетучивающееся тепло.
Портрет В. Н. Татищева (неизвестный художник).
Это изображение находится в общественном достоянии, так как его авторское право истекло.
Неподалёку от него замерла и потемнела от дождя деревянная церковь Святой Троицы. Татищев потёр виски: «Ах, да! Трезини, Доминико. Трезини и спроектировал её!», – конечно он помнил, что она поставлена Петром I в память о походе на Выборг. Об одном не догадывался ещё Татищев, что пройдёт год с небольшим и именно в этом соборе Пётр I примет титул императора России!
Возле Троицкой площади в Гостином дворе, выстроенном в форме прямоугольника, обычно бойко велась торговля, а на площади происходили торжественные церемонии, праздники, маскарады, бывало здесь казнили важнейших преступников. Тут же рядом в казематах крепости, купцы хранили свои товары. Сегодня из-за погоды торговли не было, одинокие прохожие суетливо проходили в отдалении, пытаясь быстрей заскочить куда-нибудь под крышу.
Татищев перевёл взгляд на располагавшийся на площади Оружейный двор и, стоявшую недалеко, первую в Петербурге типографию.
– Да, город растёт, строятся новые дома, близкие сподвижники Государя, как с цепи сорвавшись, стремятся построить свои жилища именно в этой части, – подумал он.
Взгляд его вдруг остановился, сосредоточившись на чём-то, в глазах пробежала весёлая мысль: «А вот это как раз кстати, как он не подумал, что возле церкви находится первый в городе питейный дом! Продрог ведь до косточки, Василий?» – задал вопрос сам себе. Василий Никитич, наклонив голову от ветра, бодро зашагал в сторону заинтересовавшего его здания.
Подойдя, мельком прочитал: «Царская торжественная Аустерия». В прихожей, расплывшись в дружеской улыбке, его встретил хозяин заведения немец Ян Фельтен. Не так давно Пётр присвоил Фельтену звание «кухмистера его величества», потому что нередко здесь обедал.
– Ваши пожелания, уважаемый, Василий Никитич? – склонил голову Фельтен.
– Продрог больно сегодня! Мне бы уединиться куда в уголок и принесут пусть любимую Государя анисовку, – Татищев снял головной убор и плащ, передавая их подбежавшему к ним юноше из прислуги заведения.
– Конечно, конечно, Василий Никитич, прошу Вас сюда, всё непременно сейчас доставим. Вот меню, выберите, что будете кушать. А пока вам чарочку с прикускою хлеба и сыру от заведения прошу!
Выпив анисовой и выбрав к обеду себе вымороженных щей с подовыми пирогами и блины со свежей икрой, Татищев отбросил все лезшие в голову мысли, сосредоточившись на главном – впереди отъезд на Урал.
«Итак Указы изданы по отправке на Урал, – размышлял про себя Татищев, – 9 марта 1720 года Берг-мануфактур-коллегия подписала Инструкцию бергмейстеру Иогану Фридриху Блиеру, тут же в ней прописываются мои обязанности по организации всех работ, обеспечении дела материалами, рабочими руками и необходимой охраной. Не густо нужно сказать!»
Василий Никитич пропустил ещё рюмочку анисовки. «Дальше, что имеем? А имеем ещё сегодняшний Указ от 12 марта в дополнение к ранее вышедшей инструкции. Вот тут читаем, что коллегия составила «Пункты капитан-поручику Татищеву, по которым надлежит ему отправлять в Сибирской губернии». Пункты, ох эти пункты, конечно они расширяют мои полномочия, оставляя на усмотрение вопрос о целесообразности разработок тех или иных месторождений и строительства заводов, местным властям, губернаторам и воеводам, предписывается оказывать мне «всякое вспоможение» в такого рода строительстве. И дальше смотрим, ага вот, в помощь выделяется «комиссар к деньгам» и в помощь комиссару подьячий с Московского денежного двора. Мне же ещё можно отобрать четырех учеников из Артиллерийской школы для обучения рудному делу. Это уже кое-что. Но где грань взаимодействия с Блиером? Непонятно!»
Василий Никитич, оторвавшись от мыслей, огляделся по сторонам. Да, всё как обычно: в гостеприимной Аустерии, как всегда расположились офицеры, иностранцы, служившие в Петербурге. Татищев посмотрел на молодого поручика с рюмкой в руке, жестикулирующего и с жаром о чём-то рассказывающего своим товарищам. На его лице промелькнула улыбка: «Совсем как мы в молодости. Вроде всё как вчера, а уже лет пятнадцать поди и пробежало, да, летит времечко! Ничего, скоро «сваха» тебя тут оженит!» – подумав об этом, Татищев невольно заулыбался, жена Фельтена была известна в городе как народная сваха, и ее стараниями многие молодые люди, посещавшие Аустерию, обзавелись семьями.
«Пора идти. Завтра пойду в Берг – коллегию опять за разъяснениями, как по поводу размежевания их обязанностей с Блиером, так и в особенности по вопросу источников обеспечения на Урале их предприятия рабочей силой и оплаты труда крестьян», – подумал и раскланявшись с хозяином заведения, Василий Никитич закашлял, видно уже успел простыть от петербургской погоды, и подняв ворот, выскользнул в мартовскую промозглую погоду.
.2.
Подготовка Татищева к первой экспедиции.
Яков Вилимович Брюс вышагивал по своему кабинету от одной стены к другой, останавливался, о чём-то всё время думал, поднимая голову, и смотря в потолок. Потом остановился возле окна, с видом на суетливую улицу, внезапно начал рассуждать в слух:
– 23 декабря (1719) мною было отправлено секретарю Петра I А. В. Макарову письмо, в котором просил напомнить монарху о том, что тот «изволил обещать пожаловать прислать в Берг-коллегию из гвардии ундер-офицеров человека три или четыре, для посылки на Кунгур ко устроению тамошних медных заводов, тако ж и в разныя губернии, ради понуждения в высылке из оных потребных в Берг-коллегию ведомостей». Но уже и март пошёл, а так ответа и не пришло. Да, делать нечего, нужно посылать Татищева с Блиером на Урал, а как не хотелось бы, да, не хотелось! Другие были у меня виды, совсем другие на Василия Никитича. Но Блиер? Отпустить бы малополезного саксонца на все четыре стороны, двадцать лет провёл на Урале «надлежало отпустить, ибо такия немалыя времена в проезде своем имел, а доброго не учинил», да и к тому же запросил отставку. Но нет квалифицированных специалистов в горном деле, к сожалению, нет. Так что, как говорится, хоть шерсти клок.
Надо признаться, что сказано это было вскоре после самой неуспешной поездки Блиера в Кабарду, где Блиер вынужденно издержал казённые деньги, а успеха не достиг.
В это время постучали в дверь. Секретарь доложил, что прибыли капитан-поручик Василий Никитич Татищев и берг-мейстер (горный мастер) Иоганн Фридрих Блиер, а также переводчик с ними П. Бривцин.
– Пусть зайдут! – проговорил Брюс, а в голове у него пронеслось, – Двадцать лет жить в России, а всё ходит с переводчиком, нет от саксонца толка, нет!
– Господа, прошу садиться! – он посмотрел на вошедших, потом на переводчика, – Иоганн Фридрих Блиер, вам за заслуги в горном деле и многолетнюю службу и дабы «в сыскании руд и в произведении заводов медных болшее имел радение» увеличили годовой денежный оклад с 425 рублей до 500 рублей.
Блиер заёрзал на стуле и расплылся в улыбке. Дальше Яков Вилимович подробно остановился на целях экспедиции, обязанностях и государственных задачах обоих по разведке руды и постройке заводов на далёком Урале.
– В помощь вам будут даны берг-шрейбер (горный писарь) И. Ф. Патрушев и комиссар И. Тряпицын, поедите и вы, – Брюс посмотрел на переводчика, – Вы готовы? Насколько я информирован, вы не только переводчик, но и горный специалист, плавильный мастер, так что будете очень полезны экспедиции!
– Да, ваше высокопревосходительство, готов! – вскочил со стула Бривицын.
– Дальше ожидается прибытие с Олонецких заводов штейгера саксонца Г. Шеинфельта с двумя учениками. И, Василий Никитич, будет тебе «комиссар Сибирской губернии к деньгам» Иван Тряпицин и в Москве взять помощником к комиссару с монетного двора подьячего, а «для научения <…> рудному делу» из Артиллерийской школы четырех учеников и отправятся с вами два рудных доносителя – П. Сталов и Л. Зуев и пять человек «из артилериских служителей и конониров, которыя постарее».
– Очень хорошо, Яков Вилимович!
– Разрешите Вам задать ещё один вопрос по существу?
– Конечно, капитан-поручик, задавайте.
– «Ежели из обретающихся в той губернии швецких офицеров и других пленников найдутца к рудокопию способныя и похотят в службу, принимат ли и прежде подлинного о том от каллегии решения, где нужда позовет, употреблят ли и с каким порядком и награждением?»
Брюс посмотрел на Татищева и подумал: «Молодец, молодец, никогда в тебе не сомневался капитан! Вон как сходу задался вопросом о поиске квалифицированных кадров для экспедиции среди пленных шведов, ответственный офицер, широко мыслит! Поиск руд и выплавка металлов – дело весьма сложное, а с тем набором специалистов, которые мы даём в подчинение ему, надо признаться, и почти невозможное. Остается только удивляться, почему столь простое решение – найти знающих горное дело пленных каролинов (так в Швеции называли всех вояк из армии Карла XII) – было предложено только сейчас Татищевым?»
– Василий Никитич, вопрос ставишь правильно, после совещания пройдёшь по коллегии, поговоришь, задачи я уже поставил оказать вам помощь по подготовке экспедиции. Так что давайте, работайте, готовьтесь!
В Берг-Мануфактур-коллегии Татищева внимательно выслушали, посоветовав использовать старых местных умельцев, а также нанимать из вольных (мастеровых), из дворцовых и монастырских крестьян. В соответствии с пожеланиями Татищева, разрешили использовать шведских военнопленных. Коллегия тут же предписала сообщать о ходе найма, а также о населенности местностей в районе заводов. Не забыл Татищев испросить и «ротного цирюльника», а также «лекаря» и лекарств. В последнем нуждался, и он сам в первую очередь. При всей работоспособности Татищев не отличался, что мы с вами выше видели, здоровьем, и болезни сразу давали себя знать, как только он выходил из определившегося рабочего ритма.
Просьба о выделении лекаря была переадресована в Москву к придворному медику Лаврентию Блюментросту. Тот лекарства отпустил, но лекаря дать не пожелал, ссылаясь на то, что «они все обретаются в военном ведомстве, и все… на местах».
.3.
Остановка в Москве. Продолжение подготовки экспедиции.
Отправляясь из Петербурга на Урал, экспедиция остановилась в Москве, где находилась с 4 апреля по 25 мая 1720 года. Хоть Москва и не являлась официальной столицей государства, она не теряла статус «первопрестольной», оставаясь истинным олицетворением России. Как говорил Казанова: «Те, кто не видал Москвы, России не видал».
В. Н. Татищев ответственно подошел к новому назначению, в том числе и в вопросах делопроизводства, и уже через два дня по прибытию в Москве 6 апреля отправляет письмо Брюсу, которое отмечено в «Книге записной письмам и доношениям», которая велась с 6 апреля по 31 декабря 1720 года и где фиксировались исходящие документы экспедиции за подписью В. Н. Татищева. Самыми первыми были записаны два письма от 6 и 14 апреля, адресованных Я. В. Брюсу. В них В. Н. Татищев сообщал о своем прибытии в Москву и о первых мерах в подготовке поездки на Урал. Что примечательно: первое из этих писем Брюс передал в коллегию, а второе по какой-то причине удержал у себя, хотя в обоих письмах речь шла исключительно об экспедиционных делах. Не менее интересно и то, что Татищев, как свидетельствуют сохранившиеся оригиналы писем, продолжил писать Брюсу, однако после этих двух документов татищевские письма 1720-1721 годов, перестали фиксироваться в официальной документации экспедиции. Получалось, что В. Н. Татищев для себя вывел переписку с Брюсом из нормализированного документооборота. В то же время Я. В. Брюс в ряде случаев считал возможным пересылать такие письма в Берг-Мануфактур-коллегию с последующей их фиксацией в делопроизводстве последней.
Солнце уже по-теплому начинало светить и греть москвичей, а поэтому погода способствовала решению всех многочисленных вопросов, необходимых к решению до отправки на Урал экспедиции Блиера и Татищева. А вопросов было множество!
– Иоганн Фридрихович, давайте берите на себя денежный вопрос, получайте на экспедицию выделенные деньги (расходовать которые предусматривалось "за рукой" Татищева), а я займусь И. Тряпициным. Ещё никуда не поехали, а он уже под следствием! Потом в Артиллерийскую школу на беседу с артиллеристами, которых выделили нам в экспедицию. Да, пушкарей забрать нужно!
– Хорошо, Василий Никитич, – Блиер при помощи жестов, каких-то слов на смешанном непонятном с русскими словами немецком языке, пытался объяснить, что он всё знает и приступает к выполнению плана подготовки экспедиции.
Татищеву, при всей его настойчивости в просьбах о посещении Ивана Тряпицина и настоятельных просьбах к его освобождению, твёрдо отказали.
– Ни в коем случае, капитан-поручик, не имеем права! – и никакие хождения Татищева, его просьбы и попытки к его освобождению ни к чему не привели.
Мало того, его с Блиером вдобавок огорошивают известием, что не прибыл в Москву и штейгер Г. Шеинфельт, который изволил умереть дорогой. Тучи сгущались над экспедицией, всё выбивая из её рядов новых и новых участников, никуда ещё не отправившейся экспедицией.
В артиллерийской школе Василий Никитич всё время пребывания, посвятил изучению организации учебного процесса, программ обучения, сравнивал то, что он видел, учась сам за границей, в придачу выпросил ряд документов по учебному процессу. «Руда рудой, но готовить специалистов, поднимать грамотность населения – никогда не мешает!» – постоянно у него вертелось в голове. Посмотрев личные дела в канцелярии школы, предлагаемых ему в экспедицию учеников – артиллеристов, он отбыл из школы, забрав их с собой.
По дороге бравые артиллеристы устроили игру. Трое выстраивались и сгибаясь, держались друг за друга, а четвёртый разбегаясь прыгал, стараясь их перепрыгнуть. Если не перепрыгивал, то менялся с одним из стоящих. Задний шёл прыгать, а не справившийся вставал самым дальним от прыгающего.
– О хо-хо! Серёга, ты куда улетел!
–Афанасий, да ты задницу выше держи, что провалился, так он, понятно, вперёд улетит!
– Что, ослики, готовы удержать наездника? Хо-хо-ха-а-а! – закричал, разбегаясь, Лёша Калачев.
Встречные прохожие с опаской обходили весёлую компанию. «Да, ну, дети, ей богу дети! – смеялся про себя Татищев, – А ну-ка, жеребцы, заканчиваем игру, всю улицу напугали. Смех один, а не важная экспедиция, пришли уже!» – повысил он голос и игра сразу прекратилась, артиллеристы подтянулись, привели себя в порядок. Придя в место расположение экспедиции, Татищев улыбаясь, обратился к Блиеру:
– Вот, Иоганн Фридрихович, наша мощь! А ну встали в шеренгу и представились по очереди!
– Афанасий Карташев! – сделал шаг вперёд, представился и шагнул обратно высокий чернявый юноша.
– Алексей Калачёв, Дмитрий Одинцов, Сергей Сабанеев, – отрапортовали по очереди остальные.
– Всё, пока располагайтесь, а мы с Иоганном Фридриховичем пойдём пообщаемся, дал команду Татищев.
Блиер формально являлся главным, но ребята как-то сразу больше стали слушать и побаиваться именно капитан-поручика.
Когда старшие удалились, Лёша Калачёв промолвил: «Да, с Василием Никитичем не забалуешь, боевой офицер! Говорят, в Полтавское сражение самого Государя грудью закрыл!»
Зайдя в комнату и закрыв дверь, Татищев спросил:
– Ну, что у Вас, Иоганн Фридрихович, что-то взгляд у вас больно тревожный.
– Да думаю всё, Василий Никитич, очень мало специалистов дают нам, к тому же среди них одни рудоискатели, а где спрашиваю плавильщики, гармахеры (мастера по очистке меди), доменные и плотинные мастера? Где? Как строительство вести будем, а дай бог и построим, как эксплуатацию проводить, тут тебе и медеплавильные, так и железоделательные заводы. Не знаю, справимся ли?
– Всё правильно говоришь, Иоганн Фридрихович, но что делать, надо больше выбить попытаться здесь, а приедем на место и определяться будем. Больше никак!
– А сегодня, Никитич, всё сделал, получил денег пять тысяч на расходы, ещё решил по убытию вопросы. До Нижнего нанял струги, пойдём к нему водой, как проговаривали.
– А у меня не всё радужно, – посмотрел на Блиера Татищев, – Ивана Тряпицына упёрлись, не отпускают, а вот в школе все вопросы порешал. Ребята хоть и молодые, но грамотные, крепкие и, – засмеялся, – весёлые не в меру!
– Ещё встретил тут некоего «швецкого афицера», который показал мне «ландкарту Казанской губернии, ноипаче всея, и часть облежащих народов Перми». В связи с этим написал Якову Вилимовичу Брюсу следующее: «Мню, что довольно исправна зделана з розделением радиусов долготы и широты». Швед потребовал с меня десять рубликов за право ее скопировать. В связи с этим сообщил Брюсу: «Без повеления Вашего превосходительства таких денег дать не смею, и ежели менши возмет, то заплачю своих». Дороговизну сделки швед обосновывает тем, что на карте были «не токмо городы, но и деревни многие назначены, в которых мне быть».
– Хорошо бы разрешил, Василий Никитич, нужное дело! Ещё тут вопрос добавился. Сегодня к вечеру нас пригласил тобольский губернатор Алексей Михайлович Черкасский к себе. В Москве он нынче по делам!
.4.
Москва. Алексей Михайлович Черкасский.
Интерьер кабинета Тобольского губернатора был не из бедных, по стенам всюду виднелась лепнина, на стенах висели картины известных европейских художников. Золотистые гобелены на окнах, ситцевые обои пестрели красками на стенах.
Князь Черкасский произвёл на Татищева впечатление человека тихого и спокойного, перед тем как что-то сказать, думающего прежде произнести хоть слово. Татищев сидел в кресле и смотрел на князя, к которому прислушивался сам Государь и редко имел добавления или вопросы к его докладам.
Черкасский являлся потомком двух ветвей рода крупных деятелей правления царя Алексея Михайловича – князей Я. К. Черкасского и Н. И. Одоевского, в двадцать шесть лет женившегося на двоюродной сестре царя Петра Алексеевича, за которой получил огромное приданое. Правда через три года её не стало, и в 1710 году князь Черкасский подыскал себе новую супругу. Его избранницей стала княжна Мария Юрьевна Трубецкая, дочь сенатора Ю. Ю. Трубецкого и сестра фельдмаршала Н. Ю. Трубецкого. Она была моложе князя, проживала в Петербурге и не очень печалилась отсутствием мужа при назначении его в Тобольск. Так как в прошлом 1719 году, как человек честный и неподкупный, сделавший очень многое для строительства Петербурга, и к тому же очень богатый, князь Черкасский, был назначен вместо смещённого князя М. П. Гагарина сибирским губернатором. «А ведать ему, – сказано было в указе, – все сибирские города, а Сибирь разделить на три провинции, под начальством выбранных губернатором и утверждённых Сенатом вице-губернаторов».
– Пожалуйста чаю, господа, только доставили из-за границы, прошу отведать. По-моему, вкус и аромат его изыскан и тонок.
Поговорив о делах, которые ждут Татищева и Блиера на Урале, Черкасский передал им медную руду «двух видов» с богатым содержанием металла (более тридцати процентов), найденную под Томском. Образцы, по его словам, были доставлены в Москву жителями Томска Степаном Костылевым и Федором Комаровым.
– Знаете, господа, чтоб вы понимали с чем столкнётесь, я вам поведаю историю этих жителей Сибири. Они добились от князя М. П. Гагарина разрешения искать руду. Но челобитную с визой Гагарина у них отобрали. Когда же Степан Костылев представил томскому коменданту Василию Козлову образцы найденных им медных и серебряных руд, тот «челобитную… бросил на земь… и хотел бить кнутом». Рудоискатели оказались бравыми ребятами, надо признаться, не смирились и направились сюда в Москву и заявили о своей находке. Можете себе представить, что ради этого, они проделали путь в три тысячи пятьсот вёрст! Кстати вы можете в Москве с ними встретиться, и они подробней поведают вам свою историю.
Татищев после встречи с рудоискателями и душевного с ними разговора, сообщил в Берг-коллегию о истории приключившейся с этими двумя сибирскими жителями, и попросил разрешения взять их с собой. Коллегия удовлетворила просьбу капитана.
И это не одно приобретение экспедиции. В Москве к Татищеву явился пушкарь Никон Шаламов, бывший прежде рудоискателем в Кунгуре, а затем отданный в солдаты. Он также привез с собой, будучи «провожатым за казною», образцы руды. Берг-коллегия одобрила просьбу Татищева взять и его с собой на Урал.
Главное заведывание всеми заводскими приходами и расходами назначили берг-шрейбера Патрушева и поскольку тому «одному трудно справиться со счетными делами», взяли Петра Клушина с жалованьем «против молодого подьячего». Клушин оказался ценным помощником и позднее неплохо проявил себя в качестве чиновника в системе управления уральскими заводами. Сам же Патрушев был хорошим приобретением для экспедиции, имел хорошие знания и большой опыт, рудознатец, уроженец деревни Кашиной Тверской губернии, сын "трубника" при государевых палатах. В 1697 году в числе других русских учеников был послан для обучения рудному и монетному делу в Саксонию, откуда через год вернулся в Москву. В дальнейшем не раз бывал в экспедициях «для происку серебряных и медных руд», некоторое время он управлял имениями кронпринцессы Софии-Шарлотты.
На Урале Патрушев пробыл, по-видимому, до самой своей смерти; по крайней мере, де Геннин, сменивший Татищева, в одном из своих писем (в октябре 1722 года) говорит о болезни Патрушева, мешавшей последнему вести дела горного начальства. Как деятель самостоятельный, Патрушев не имел значения, но заслуживает памяти, как один из первых русских, получивших специальное образование за границей, как полезный и сведущий исполнитель в административной машине Петровской эпохи.
Надо сказать, ради справедливости, что жалование из участников экспедиции было повышено не только Блиеру, а и всем специалистам горного дела, отправившимся с Татищевым. Так, его толмачу и постоянному спутнику Яну Павлу Бривцыну положили – шестьдесят рублей, бергшрейберу И. К. Патрушеву – сто рублей. Рудоискателям ("доносителям") П. Сталову и Зуеву увеличили жалованье с шести до двенадцати рублей в год, «школьным ученикам» же положили в полтора раза больше. Сам Татищев прибавки не получил. Ему по-прежнему полагалось сто восемьдесят рублей, соответствующих жалованью по чину. Помимо того, ему выделили "рационы" на двух денщиков (по семь рублей девяносто шесть копеек в год). Выдавались также "прогоны", проездные на дорогу от Петербурга до Москвы, из расчета по два рубля пятнадцать копеек за одноконную подводу (717 верст конной дороги).