- -
- 100%
- +
Лина
31
Ах, как удобна и комфортна моя любовь к Нике! Не любовь, а сплошная филателия! Моя верная, моя нежная, моя невыносимо трогательная Ника – необыкновенная, редкая и великодушная! Такая, как ты – одна на миллион, но Лина еще более редкий экземпляр, куда более редкий. Я жалкий и ничтожный человек, я недостоин тебя, прости меня, прости! Моя любовь к тебе не дотягивает до amor aequalis – любви равнодающей и равнополучающей. Я получаю явно больше, чем заслуживаю.
И ты, моя послушная, добрая Лара – прости мне мою практичную, невзыскательную любовь! Надеюсь, сегодня ты счастлива и не держишь на меня зла.
Лера, моя порывистая Лера – свежая и чистая, как дуновение утреннего бриза, горячая и благоуханная, как дыхание цветущего разнотравья! Моя нечаянная, отчаянная девственница, моя скоротечная бледно-розовая заря, мое запоздалое умиление. С тобой мне было не просто хорошо – с тобой я был на волосок от любви! И бежал я от тебя только потому, что боялся полюбить. Как часто я жалел, что отпустил тебя, и как благодарен тебе, что ты оказалась мудрее меня!
Моя чудная, апельсиновая Софи, мой жемчужно-агатовый ангел, душа моей музы и митральный клапан моей пульсирующей памяти! Я любил тебя почти так же, как Лину, но предал ради нее. Я горжусь тем, что ты меня любила и ненавижу себя за то, что не добился тебя. Ты дала мне больше всех, но отняла у меня надежду. Разве я могу тебя забыть?
Ах, моя незабвенная, чувственная Ирен! Благодарю тебя за нашу мятежную, восторженную близость! Поверь, я помню жертвенный огонь твоего алтаря и мои неистовые челобитные Эросу и не устаю винить себя в бессердечии!
Валюша, ревнивая подруга моей юности, моя синеглазая, белокожая, рыжеволосая колдунья! Прости мне мой бесчувственный эгоизм! Твой женский гений был оценен мною слишком поздно, отчего наш бурный, форшлаговый роман оказался подобен золотой, расцвеченной голубыми и багряными красками осени!
И ты, моя бедная, самоотверженная Натали! С тобой я стал мужчиной, с тобой впервые вкусил блаженство, тебе первой подарил свою нежность!
И ты, моя единственная и несравненная Нина! Если верно, что любовь есть стремление к красоте, то с тобой я впервые познал красоту!
И даже ты, царственная Люси, ангельская внешность, роковая изнанка! Разве я не должен благодарить тебя за то, что ты не отняла меня у Лины?
И вы, покладистые и отзывчивые операционистки! Поверьте, я любил вас, когда обнимал и заглядывал в ваши доверчивые глаза! Я любил и жалел вас, когда вы уходили от меня и в благодарность за вашу жертвенность годами заботился о вас!
И даже вы, безликие и безымянные крымчанки и подольчанки! Распутные и великодушные, вы грубоватыми словами и бесстыдными ласками утешали и жалели меня!
Ах, мои великие и бессмертные женщины! Вы были со мной, вы есть и останетесь со мной навсегда! Я бесконечно виноват перед вами: увлеченный своей любовью, я отвергал вашу, потому что вы были лишь предтечей, предвестием непорочного и падшего божества. Вы были яркими сполохами моей главной и несчастной мечты, ибо только мое чувство к Лине и есть та самая священная любовь, о которой мечтает каждый смертный! Та, что либо убивает, либо делает бессмертным.
Ловлю себя на том, что пишу ни о чем. Вернее, пишу о том, что интересно мне одному. Пожалуй, стоило признаться в этом раньше. Надеюсь, однако, что те читатели, которые это уже заметили, давно отложили книгу, а те, что едва начав читать, поспешили заглянуть в конец, отложили ее еще раньше. Не собираюсь ни сожалеть, ни, тем более, оправдываться. Я не придумываю, я живописую историю моих переживаний – то есть, делаю то, что надлежит сделать после пятидесяти каждому, и делалось бы, если бы любовному родословию в наше время уделялось то внимание, которого оно заслуживает. А потому можете считать мои заметки внеисторическими муаровыми мемуарами (или мемуаровыми муарами?). В них узорчатое своеобразие не отдельной эпохи, а влюбленной вечности. Буду рад, если они станут для вас зеркалом.
32
Итак, мой аккорд сформирован, но он как гроздь незрелого винограда: такой же невнятный на слух, как и на вкус. В отличие от картины, что висит над моей кроватью, ему не хватает той чудесной точки, что вдохнет в него жизнь.
Считается, что любовь есть абсолютная мера добра, всеобщий, так сказать, эквивалент человечности, своего рода доллар мировой валютной системы человеческих ценностей. Тогда чем объяснить, что мне досталась ее грубая, антигуманная подделка? Почему в обычного человека, каким я себя считаю, вселилась ее самая злая и беспощадная, самая заразная и смертельная разновидность – та, которую древние греки считали наказанием богов, а современные психологи – маниакальной формой одержимости?! На этот счет у меня своя теория. Вот она.
Вопреки бытующему мнению, что любовь и ненависть – два независимых психических явления и подобно яду и противоядию существуют порознь, я утверждаю: то, что мы принимаем за любовь, на самом деле есть соединение собственно любви и собственно ненависти (как вода есть соединение кислорода и водорода), и соединение это с одинаковым правом может именоваться как Любовью, так и Ненавистью, либо каким-то третьим, не придуманным еще словом (например, нелюбь). Ненависть, как и ревность, есть несублимируемая часть любви, ее вторая, равноправная сторона. Недавнее заявление ученых, что оба чувства возбуждаются одним и тем же гормоном окситоцином, объясняет их прямо-таки сиамское соучастие в сердечных делах. Единое чувство "обожание-ненависть" переливается подобно драгоценному кристаллу – от восторженного сияния через голубовато-вежливое свечение к антрацитовой немоте презрения, и обратно. Это неистовое небесно-языческое чувство квартирует рядом с интуицией и творчеством и, проникнув в сознание, либо остается в нем навсегда, либо, не сумев себя познать, снова прячется, обрастая надеждой или страхом. В этом смысле она подобна острову, что вздымается вдруг из воды и либо получает название и наносится на карту, либо становится причиной кораблекрушения и вновь тонет. Любовь и ненависть правят человеческим миром. Счастлив тот, к кому Любовь обращена своей светлой стороной. Блаженны высокие духом, не ведающие разочарования, не подверженные сомнению, не алчущие идеала: они никогда не узнают, что такое Любовь. Ибо чтобы познать ее, нужно породниться с Ненавистью, пропитаться ею и ужаснуться.
Уж не знаю, какого цвета был мой кристалл, но мне давно следовало признать, что в той чертовой гостинице женой двигала не похоть, а ее первая любовь, как двигала она Софией и Люси. А это уже смягчающее вину обстоятельство. Если же учесть ее громкое раскаяние и дальнейшее образцово-показательное поведение, то тут и до оправдательного приговора недалеко. Только что теперь проку в том, что я надену мантию, соберусь с духом и под торжественное "Встать, суд идет!" выйду в пустой зал и объявлю: "Невиновна!" Подсудимая давно уже не нуждается в моем оправдании, и те новые деяния, что она творит, мне больше неподсудны.
Господи, боже мой, я и мечтать не смею о запахе ее духов, который так хорош наутро, когда за ночь дерзкие, непоседливые эфиры улетучиваются и остается тихий стеснительный запах-домосед, что живет в ее переливающихся сонным золотом волосах, за ушком, на шейке, в разрезе груди и дыхании халата! Мне ничего от нее не надо, только бы видеть, как она опускает ресницы и как кончиками пальцев раздвигает полог волос! И мне все равно, кто она – падший ангел или дьяволица! Почему, ну почему я не могу жить без этого непостижимого никаким рассудком существа, без ее помеченной божьей милостью красоты, без ее безрассудства и гнева, бессердечной гордыни и виноватой преданности?!
Я не хотел ничего о ней знать, и каждый раз, начиная разговор с сыном, со страхом замирал. Мне чудилось, что он вдруг со взрослым сочувствием скажет: "А мама выходит замуж…" Но сын щадил меня и рассказывал о том, как готовится к выпускным экзаменам, как чопорно и целомудренно ухаживает за Юлей, как жалеет, что в седьмом классе довел нас до истерики и вынудил забрать его из музыкальной школы. Был он на пять сантиметров ниже меня, плотен и крепок, каким бывает преданный спорту юноша. С мозгами у него было все в порядке, и после школы он собирался продолжить династию экономистов. Он любил музыку, любил рок, но джаз не понимал, и все мои попытки открыть перед ним колдовское очарование его аккордов, были напрасны. К финалу нашего разговора в моем стволе оставался последний патрон, и я, испытывая чувство, подобное тому, какое испытывает игрок в русскую рулетку перед тем, как нажать на курок, слабел от страха и говорил:
– Надеюсь, у мамы все хорошо…
– Да, все нормально, – лаконично подтверждал сын.
А какими еще могут быть дела у женщины, освободившейся, наконец, от придурка-мужа? Не пора ли признать, что если жена ищет независимости, значит, ее любовь прошла, а стало быть, я проиграл? Да, проиграл, и нет никого, кроме меня самого, кому бы я мог предъявить счет. Может, только судьбе.
Кстати, о судьбе. Сегодня моя жизнь представляется мне чем-то вроде путешествия в космическом пространстве (чем она, по сути, и является): та же тишина мысли, безвоздушность одиночества и гравитация отношений. А главное, хоры стройные светил, то есть, женщины. Уверяю вас – они и есть истинная цель мужского путешествия. Все прочие так называемые жизненные цели, включая деньги и власть – лишь средства их достижения. Достичь и оказаться в плену их поля притяжения – вот цель и суть мужской жизни. Так вот о судьбе мы чаще всего вспоминаем, когда наш полет сбивается с заданного курса. Судьба – это некая химера, на которую мы валим вину за наши штурманские просчеты. И неспроста. На самом деле жизнь куда сложнее Космоса, который известен нам на миллиарды лет назад и вперед, в то время как о жизни мы знаем только то, что она может оборваться в любой момент. Отсюда вывод: чтобы узнать себя, надо не приобрести, а потерять.
33
В конце лета наши с Линой орбиты коллективными усилиями звезд на ярком августовском небе пересеклись. Чувствуя себя шатким хозяином положения, я позвонил ей:
– Привет.
– Привет, – задержалась она с ответом на несколько секунд.
– Как ты?
– Нормально.
– Звоню узнать, когда вывозить наших с дачи.
– Если можно, двадцать восьмого, часов в двенадцать.
– Договорились. Ты будешь с ними?
– Нет, буду ждать дома.
Сказано довольно мирным, несколько даже усталым тоном. И я не выдержал:
– Лина, сжалься же, наконец!
Она помедлила и скомканным голосом ответила:
– Тебя и так есть, кому пожалеть.
– Неужели непонятно, что мне никто не нужен, кроме тебя!
– Всё, всё, хватит…
– Умоляю, прости и возвращайся!
– Я всё сказала!
– Линочка!..
Отбой. Да твою ж мать-маразмать!
В назначенный день и час я был в Голицыно. Погрузились, поехали. По дороге теща проговорилась, что Лина проводила отпуск не с ними, а в Немчиновке. Почему в Немчиновке? Сказала, что ей там лучше. "Хотел бы я знать, что она там забыла" – угрюмо подумал я, чувствуя, как сжимается желудок. Господи, неужели у нее хватило цинизма притащить в храм нашей любви кого-то третьего и надругаться над святым местом? Где – на чердаке или в ее комнате? К горлу подкатил тошный ком.
Приехали, и я помог поднять вещи. Оставил у двери и попрощался.
– Ты что, даже не зайдешь? – опешила теща.
– В следующий раз, – скривился я и торопливо ушел.
Стоит ли говорить, что заказчица грузоперевозок так и не удосужилась поблагодарить грузоперевозчика за хлопоты.
Кочуя из жара в холод и страдая от климактерических мук ревности, дожил я до дня рождения сына – второго официального повода для перемирия. Был приглашен, но нашел смехотворный предлог и от визита уклонился. Слишком велик был страх обнаружить у бывшей жены благотворные признаки возрождения. Слишком велика была боязнь обжечься об ее чужое, сияющее новым чувством лицо. Нестерпимо было думать, что этот свет зажег в ней другой мужчина. А между тем я мог явиться туда почти героем. Дело в том, что за месяц до этого я сговорился с тещей и, взяв с нее честное тещино слово, переписал на нее дом в Голицыно, который она, в свою очередь, должна была через год записать на внука. Получив документы, мы зашли с ней в кафе и прошушукались около часа. Растроганная теща осыпала меня отборнейшей признательностью. В который раз сокрушалась по поводу нашего с Линой разрыва и никак не могла взять в толк, почему ее дочь ушла от такого достойного мужа без всяких на то причин. На мой осторожный вопрос, как ее дочь объясняет свой уход, возмущенно воскликнула:
– Твердит одно – разлюбила! Ну, не дура ли?!
Успокоившись, сообщила, что по ее категоричному мнению Линке со мной сильно повезло. Сколько раз она ей, дуре, об этом говорила! И не устает повторять, как бы та на нее ни злилась. Я в ее представлении – идеальный мужчина: сильный, красивый, глубоко порядочный, а главное, великодушный. Да после того, что ее дочь учудила, другой бы ее бросил, а я простил и столько лет о ней заботился! А что в ответ? Черная неблагодарность! Впрочем, чему тут удивляться – ей ли не знать собственную дочь! Да она всю жизнь делает всё не по уму, а назло! И вдруг, подозрительно уставившись на меня:
– Послушай, у тебя и правда никого нет?
Выдержав ее партийный взгляд, я заверил, что любил и люблю только Лину и готов воссоединиться с ней хоть завтра. Вконец озадаченная теща откинулась на спинку стула и воскликнула:
– Ну, тогда я вообще ничего не понимаю! Я бы еще поняла, если бы у нее был другой мужчина! Но ведь его нет! Я точно знаю, что нет!
Увы, тещина уверенность мне не передалась. Уж если ее дочь скрыла от нее мои похождения, то своими и вовсе не станет делиться!
Поступок мой, как и положено, произвел эффект. На следующий день после дня рождения меня прочувствованно поблагодарил тесть, а затем позвонил сын, с которым мы встретились вечером в ресторане. Давно, а вернее, никогда мы не говорили с ним с такой душевной откровенностью. За вечер мы, можно сказать, перемахнули сразу через несколько ступенек доверительности. Глядя на сына с теплой, гордой улыбкой, я отделял Линины черты от своих, любовался ими, а налюбовавшись, отворачивался и смаргивал слезы. Зная, что меня интересует в первую очередь, сын рассказывал мне о матери. Говорил, что все его друзья и подруги просто влюблены в нее, а с Юлькой они прямо как подружки. Юлька часто говорит, что хотела бы быть такой же красивой и доброй, как наша мама. Хотя сама тоже красивая. И чем же Юлька ему нравится? Она классная и всеми командует. Нет, она не вздорная! Нет, она знает меру! Ну, пап, ну, перестань, я сам уже знаю, как вести себя с девчонками! Ты мне лучше скажи, почему вы развелись? Вот ты любишь маму, да? И она тебя любит! Любит, любит, я знаю! Она когда рассказывает о тебе, у нее голос и лицо меняются! Странно получается – любите друг друга, а в разводе! Не понимаю, зачем тогда надо было жениться! Или это у вас такая особая любовь?
– Между прочим, это она захотела развестись, – уточнил я.
– Значит, ты дал ей повод!
– Ты удивишься, если я скажу, что лучше твоей мамы никого на свете нет, что я люблю ее, скучаю и хочу, чтобы мы снова были вместе! Так и передай ей.
– А почему сам не скажешь?
– Она не хочет со мной говорить…
– Пап, ты правда ни в чем не виноват?
– Я виноват только в том, что не смог ее удержать.
– Скажи, а почему я у вас один? Я вот, например, всегда мечтал о сестре!
– И я…
– И что?
– Да ничего. Глупо, смешно и грустно…
Придет время, и он узнает, что у него есть брат и сестра. И что он тогда скажет о папе, который клялся, что любит маму, а спал с другими женщинами?
На следующий день позвонила Лина, и это был ее первый после развода звонок. Один звонок в полгода – жуткая, убийственная арифметика! Если бы не мои регулярные вечерние звонки теще, которыми я донимал ее только ради того чтобы обостренным чутьем следить за незримым присутствием Лины, что подобно зеленому пятнышку передвигалась по экрану моего внутреннего локатора, отмечаясь отдаленными, приглушенными восклицаниями, звуками шагов, скрипом дверей, постукиваниями, покашливаниями и, как мне даже казалось, дыханием, запахом духов и волнами воздуха от опахала ее тела – так вот, если бы не эти прикосновения к ее жизни, впору было бы повеситься. Иногда она с расстояния в несколько метров спрашивала: "Кто это?" и мать радостно сообщала: "Юра!", но никогда, никогда, никогда за этим не следовало: "Передай ему привет"!
И вот ее голос в трубке. Я вскочил с дивана и превратился в собачий слух.
– Привет. Спасибо за щедрость – с неприкрытой иронией сказала она.
– Не за что, обращайтесь, – ответил я с развязной небрежностью.
– Что нового? Не женился еще?
Легкий привкус издевки.
– Ты же знаешь, что я люблю только тебя! – оскорбился я.
– Вот насчет этого я и звоню, – вкрадчиво сообщила она. – Слушай, будь добр, не морочь ребенку голову! Не втягивай его в наши дела! И не вздумай ему рассказать про меня! Придет время – я сама ему все расскажу.
Не трубка, а громогласный рупор, которым белоснежная, высокомерная яхта отпугивает от себя угольную баржу.
– И что ты ему расскажешь? Что до меня любила одного парня? А я ему расскажу, что до тебя у меня было десять девчонок! Ну, и чья возьмет?
– О себе ты можешь рассказывать что угодно, а за себя я сама отвечу.
– И сделаешь большую глупость!
– Позволь мне самой решать, что глупость, а что нет!
– Нет, позволь и мне в этом поучаствовать, потому что жена Цезаря, даже бывшая, должна быть вне подозрений! – не отступаю я. – Если кто и виноват, то это сам Цезарь. Придет время, и я расскажу сыну про его сестру. Да что там придет – завтра же и расскажу!
– Мне твои красивые римские жесты ни к чему, – к моему удивлению не торопится она бросать трубку.
– Да? Тогда что мне отвечать ребенку, когда он спрашивает, почему мы развелись?
– Мне он таких вопросов не задает.
Терпение, терпение, счастье, счастье!
– А я думаю, задает. Иначе бы ты не позвонила.
– Я позвонила, чтобы остеречь тебя от ненужной откровенности. Я знаю, ты злишься на меня и можешь наговорить ребенку бог знает что!
Восхитительное, изощренное измывательство! Впору закатить получасовую речь, чтобы пропитаться им! Боюсь только, что ее не хватит и на полминуты.
– Вот как? Ты не видела меня полгода и знаешь, что я злюсь? Откуда ты знаешь, что чувствую я, если не знаешь, что чувствует у тебя под боком наш сын?! А он, между прочим, хочет, чтобы мы снова жили вместе. И я хочу. Мы с ним хотим, а ты нет. Это ты знаешь?
– Повторяю: нам с Костиком хорошо вдвоем, и не надо сбивать его с толку дурацкими разговорами!
Первые признаки раздражения.
– Успокойся. Если я ему что-то и рассказываю про тебя, то только хорошее, потому что ничего плохого за тобой не числится.
– Я тебя не узнаю! Где же ты такой великодушный раньше был? – издевательски пропела Лина.
– Я им всегда был, только ты не замечала. А ушла от меня, чтобы освободить место для кого-то третьего. Ну и как, довольна?
– Очень! – налился звонким вызовом ее голос. – Наконец-то почувствовала себя женщиной!
Теперь я спокоен: пока она моим унижением не насладится, трубку не бросит.
– Рад за тебя. Только помни: когда ты ему надоешь, я уже буду занят.
– Ах, напугал! Да я только и мечтаю, чтобы кто-нибудь прибрал тебя к рукам, и ты перестал стоять у меня над душой! – веселилась Лина.
– Спасибо за откровенность. За это я тебя и люблю.
– Ну да. Меня и еще десятерых.
– Послушай, давай серьезно. Мне действительно плохо без вас, и я хочу…
– Все, все! Еще раз спасибо и пока! – пользуясь превосходством, бросает она трубку.
– Подожди, дай сказать!! – кричу я вдогонку, но она уже далеко. Да твою ж мать-перемать! Если бы не предстоящее совещание, я бы уехал домой и напился…
34
На следующий день я встретился с сыном в небольшом кафе на Чистопрудном.
– Зачем позвал? – усевшись напротив, спросил сын.
– Хочу тебе кое в чем признаться.
– Ух ты! Ну, признавайся, что ты там еще натворил! – с улыбчивым любопытством глядел на меня сын.
Помявшись, я сказал:
– У тебя есть сестра.
– Не понял, – поднял брови сын.
– Единокровная сестра. Ей два года.
– Что такое единокровная сестра?
– Это существо женского пола, отец которого я, а мать – другая женщина. Из-за этого наша мама со мной и развелась.
Несколько секунд он соображал, а затем недоверчиво спросил:
– Что, серьезно?
– Серьезней некуда.
– Но ты же говорил, что ни в чем не виноват!
– Я тебя обманул, извини.
Глядя на меня с неприязнью, сын сухо заключил:
– Значит, ты и маму обманул.
– Получается так.
– Но ты же говорил, что любишь ее, – смотрел он исподлобья моими колючими глазами. Не глаза, а черный дым с пламенем!
– Да, говорил и говорю это снова: я люблю нашу маму больше всех на свете. И тебя люблю.
Пауза, и он тихо и строго объявил:
– Ты все врешь. Ты не любишь маму и меня не любишь.
– Костя, послушай… – потянулся я к нему рукой.
– Все, забудь нас, – отдернув руку, процедил он и, поджав пухлые материнские губы, выбежал из кафе. Я проводил его беспомощным взглядом и вдруг ощутил облегчение. В самом деле: ложь с воза – душе-кобыле легче. И я подумал, что если освобожусь от всех моих грехов, буду невесомей тополиного пуха.
На следующий день сын, которого я теперь ожидал увидеть не раньше чем лет, этак, через десять, неожиданно позвонил и назначил встречу в том же кафе. Не здороваясь, сел напротив и сдержано сказал:
– Мама мне все рассказала.
– Что она тебе рассказала? – испугался я.
– Рассказала, что когда я был маленький, она тебе изменила.
– Господи, она что, свихнулась? – простонал я.
– Она сказала, что ты жил с ней только ради меня. Это так?
– Господи, ну, зачем, зачем, зачем!.. – стонал я, закрыв ладонями лицо. – Ведь я же запретил ей тебе это рассказывать!
– Она не хотела, чтобы я думал о тебе плохо…
– Не верь ей, слышишь, не верь! – отняв руки, возбужденно заговорил я. – Твоя мать – святая! Ее оскорбили, ее очень сильно оскорбили, а я не смог ее защитить, и я никогда себе этого не прощу, никогда! – неуклюже вытер я глаза.
– Ну ладно, пап, ну чего ты… – протянув руку, с взрослым сочувствием коснулся меня сын. – Я же все понимаю…
– Что ты понимаешь?! – смешно хлюпнул я носом.
– Ну, что такое бывает… У нас в классе у двух девчонок родители из-за этого тоже разошлись…
– И на них теперь пальцем показывают?
– Нет, жалеют…
– Значит, тебя из-за нас тоже будут жалеть?
– А я что, собираюсь об этом звонить? Да я даже Юльке не скажу!
– Надеюсь, нас ты стыдиться не будешь…
– Вот вас-то я точно буду жалеть!
– Имей в виду – мама ни в чем не виновата!
– Да, да, я понял. Она очень плакала. Плакала и просила у меня прощения. И сказала, чтобы я с тобой помирился. Я ей сказал, что ты ее любишь и хочешь, чтобы мы жили вместе, а она твердит одно: это невозможно…
– У нее кто-то есть?
– Не знаю, пап, честно, не знаю. Я никогда ее ни с кем не видел. Но на улице на нее смотрят все. Пап, а ты покажешь мне сестру?
– Только если ты ничего не скажешь маме, а то она обидится. Скажет, что ты тоже ее предал…
– Она ничего не узнает.
Вот я и лишился ореола непогрешимости. Отныне сын будет смотреть на меня как на ровню, если не свысока. До тех пор, пока сам не наломает дров.