Аккорд 2

На самом деле все к этому и шло. Первый вечер стал для нее пробой сил – она познала вкус мести. Дальше следовало насладиться ею – неистово, злонамеренно, запредельно, от души, что она и сделала. После наших несуразных сочленений и двух последних лет одиночества их самозабвенные, марафонные акты стали для нее актами отречения от прошлой и примеркой новой жизни. Никаких сантиментов, ни малейших иллюзий, только мстительное упоение духа. Они зашли в спальную и стали раздеваться. Обнажившись первым, он встал перед ней – молодой, жадный, фартовый, с лопающимся от натуги достоинством. За ним призывным глянцевым фантиком предстала и она. Вместо того чтобы сорваться с цепи, он опустился на колени и обратил на нее покорный, страждущий взгляд. Она помедлила и надвинулась на него медовым лобком, как бы прося прощения за предыдущую обструкцию. Он обхватил ее бедра и прилип к ним. Закрыв глаза и подрагивая, она нервно теребила его густые волосы. Дождавшись первых признаков косноязычия, выговорила:

"Пойдем на кровать"

Легли, и он, склонившись над ней, приготовился продолжить.

"Подожди…" – остановила она его.

Он застыл в благоговейном ожидании, и она сказала:

"Хочу, чтобы ты знал: других мужчин кроме мужа у меня не было, так что ты мой второй мужчина, и с тобой у меня все по-другому… Даже не представляла, что может быть так хорошо! В общем, хочу, чтобы ты был моим единственным мужчиной…"

Он сполз на пол и, встав на колени, принялся целовать ей ступни: испещрил щекотными узорами подошвы, обсосал пальчики, облизал подъемы, обслюнявил косточки и забрался на кровать, растроганный и умиленный.

"А теперь измучь меня, как ты умеешь. И не вздумай жалеть!" – велела она.

И сбылось то, что возжелалось ей накануне: он набросился на нее, подмял и оглушил резвой, звероподобной прытью, от которой цепенела воля и мутнел разум. Наполнив ее лоно сочным, свербящим зудом и доведя до всхлипывающего состояния, он принялся нещадно, грубо и бездумно плющил ее. Она корчилась и рвалась ему навстречу, жаркими беспамятными стонами раздувая огонь их взаимного безумства. Он коротко и часто дышал, месил и кусал ее грудь, впивался по-вурдалачьи в шею, грубо и больно тискал тело, а с ее лица не сходила страдальческая гримаска блаженства. По сути, то было форменное истязание, но именно это ей сейчас и надо было. Она упивалась безропотным подчинением, восторг самоотречения переполнял ее. Ей нужна была эта очистительная чувственная буря и целительная боль, которые возвращали ей вкус жизни.

Доведя ее и себя до испарины, он занялся ею обстоятельно. Чередуя благообразные колыхания с хлесткими пришлепываниями, он мучил ее то нежно, то грубо, а она закатывала глаза и подливала бартолиновое масло в огонь их любовного безумия. Вызывающе бесстыжая и некрасиво оскаленная, она обхватывала его за шею и сливалась в слюнявом поцелуе. Она всегда была слаба на оргазмы, они залегали у нее неглубоко, и каждый из них, что называется, отнимал у нее частицу бытия. И пока она воскресала для нового оргазма, он успевал спуститься вниз и вылизать взбитый им крем, чтобы продолжить, как он потом выразился, с ее вкусом на губах. Сковав одной рукой ее скрещенные за головой запястья, он ладонью другой зажимал ей рот и плющил – грубо, безжалостно, ненасытно, а она бессильно мычала и закатывала глаза. Его импульсы силы вращали их, словно спаренные стрелки часов по квадратному циферблату, так что в какой-то момент она обнаружила себя с запрокинутой на краю кровати головой, с волосами до пола и подушкой в ногах. Ну, и кто сказал, что месть – это блюдо, которое нужно подавать холодным? Горячим и только горячим! Таким, чтобы обжигало язык и губы, чтобы растекалось по жилам, воспламеняла кровь и рождала безумие! И чем дольше это будет длиться, тем лучше!

После неистовой, причудливой толкотни, в которой порой было не понятно, кто кого насилует, взмыленный парень добрался до финиша и, озвучив свои выплески искореженным, похожим на сдавленные рыдания оханьем, оставил ее измочаленный лобок истекать беловатым семенем, расплавленная струйка которого скапливалась у нее под анусом во внушительную перламутровую лужицу. Увидев себя в зеркале в таком виде, она злорадно скривилась и бросила в сторону моего незримого присутствия: "Что, не нравится? Ничего, ничего, это только начало!", имея в виду, что меня еще ждет орально-анальная дыба.

И правда: одной спермы тут было мало – нужна была приправа поострее. Выждав некоторое время, она подвинулась к его бедрам, ухватила окрепший жезл и с мстительным злорадством потянулась к нему ртом. Парень проворно отстранился. "В чем дело?" – недоуменно взглянула она на него. "Вы, Катенька, для этого слишком хороши" – с мягким укором отвечал он. "Ну, пожалуйста! – просительно заглянула она ему в глаза. – Я просто хочу узнать, что это такое!" "Нет, только не со мной" – твердо произнес он. Отдернув руку, она бросилась на кровать и подставила ему спину. Он поцеловал ее в плечо. Она своенравно повела им и пробормотала: "Отстань!" Он стал целовать ей спину, дошел до ягодиц и там застрял. Она молчала, и он погрузил в нее пальцы. Потом вернул на спину, раскинул ей ноги и припал к ней. Доступная и вожделеющая, она лежала перед ним во всем своем нагом, точеном великолепии, а он поедал ее пламенным ртом. Сначала у нее крупно и беспорядочно заволновалась грудь, за ней живот, потом бедра, и она зашлась в бурной, самозабвенной трясучке. Оргазм следовал у нее за оргазмом, конвульсии мешались с громкими стонами, она не просто сочилась – она истекала почище месячных, и его рот был ей вместо тампона. С распахнутыми до предела ногами, закинутыми руками, набухшей до колокольного звона грудью, запрокинутым лицом и распяленным в исступлении ртом она находилась в полной его власти, а уж когда он вошел в нее, с ней такое началось! Он быстро вогнал ее в транс – с цветными узорами, загнанным дыханием, пьяным косноязычием и помрачением рассудка. Их руки и ноги сплетались и расплетались, их губы встречались и распадались, жаркое дыхание мешалось. Он сводил ей ноги и проникал в нее с тугой распирающей силой, возвращая ей отдаленное подобие того незабвенного девичьего экстаза, который она до родов переживала со мной. Затем распахивал их до звенящих сухожилий и с размаху всаживал свой дротик прямо в ее яблочко. Потом укладывал ее на спину, пристраивался сбоку, тискал ей грудь и нещадно теребил клитор, а она, запрокинув голову, хватая некрасиво разинутым ртом воздух и цепляясь за него, билась, потная и растрепанная, в мучительных судорогах, сопровождая нарастающее безумие беспорядочным визгливым аханьем. Она отдавалась ему с таким неистовым, пугающим бесстыдством, словно внутри нее поселился сам бес сладострастия.