Дары волхвов

ДАР ПЕРВЫЙ. ЛАДАН

О святости и очищении огнем.

ГЛАВА 1. Возвращение

Александр Владимирович Рулёв припарковал потрёпанную «Ладу» у двухэтажного дома номер три по улице Советской и на мгновение замер, вглядываясь в знакомые окна. Дореволюционная кирпичная кладка, потемневшая от времени, впитавшая в себя десятки чужих жизней — безымянных, забытых, растворившихся в прошлом. Здание стояло столь же незыблемо, как тридцать лет назад, когда маленький Саша впервые переступал его порог, держась за шершавую ладонь отца.

Вскоре после того визита родителей не стало — нелепая автокатастрофа на зимней трассе. И именно Мария Петровна, двоюродная бабушка, заменила ему семью, отдав всю нерастраченную материнскую нежность осиротевшему племяннику.

Над Ирбитом висело серое осеннее небо. Ветер швырял листву по асфальту, обдавая холодом. Город не жил — он доживал, цепляясь за свои облупившиеся фасады и разбитые дороги. В густую смесь выхлопных газов, прелой листвы и сырости вплеталось что-то ещё, почти физически ощутимое — запах старого чердака, на котором десятилетиями не открывали окон.

Александр помнил этот город солнечным и шумным — таким, каким он представлялся в детских воспоминаниях, приукрашенных временем. Теперь же Ирбит встречал его как постаревший родственник, которого не видел десятилетиями: те же черты, но искаженные морщинами и тяжёлой судьбой. Знакомые улицы казались уже, дома — ниже, а люди — выцветшими, потерявшими объём, как лица на архивных снимках.

Достав из багажника единственную сумку, Александр направился к подъезду. Ключи от квартиры покойной двоюродной бабушки, Марии Петровны, он получил неделю назад в нотариальной конторе — неуютной комнате с зарешёченными окнами. За высокой стойкой там сидела угрюмая женщина, смотревшая на него с таким подозрением, будто он пришёл за чем-то криминальным.

Старушка, последняя из ирбитской ветви Рулёвых, унесла в могилу множество семейных секретов, оставив внучатому племяннику лишь «однушку» на втором этаже да пыльные фотоальбомы с чёрно-белыми лицами родственников, чьи имена теперь некому было произнести.

Замок поддался не сразу: механизм сопротивлялся, не желая пускать чужака. В нос ударила смесь пыли, пожелтевших страниц и сердечных капель. Так пахнет одиночество, запертое в четырёх стенах, — едко и неподвижно.

Александру вдруг показалось, что стены давят на него. В голове непрошеным эхом зазвучали последние голосовые сообщения Марии Петровны. Он слушал их на бегу, в шумном екатеринбургском метро, раздражаясь, что его отвлекают от дел.

«Сашенька, мальчик мой...— её голос всегда был тихим, без капли упрёка, лишь с робкой надеждой. — У нас в Ирбите сегодня первый снег пролетал. Так хочется обнять тебя, сынок. Знаю, что работа у тебя ответственная, вырваться некогда... Может, найдёшь время забрать меня к себе на пару дней? Пирожков твоих любимых испеку. Помнишь, как ты радовался, когда я за тобой в садик приходила? Ты бежал навстречу, а я несла тебя домой на руках… Я так соскучилась...»

А он, тридцатилетний, независимый, торопливо строчил в ответ: «Баб Маш, сроки горят, в редакции завал. В следующем месяце точно выберусь, обещаю».

Следующий месяц так и не наступил.

Тишину нарушал лишь скрип половиц под подошвами ботинок да едва уловимое тиканье деревянных настенных часов, которые каким-то чудом продолжали отсчитывать минуты — равнодушно, механически, уже без хозяйки.

Александр распахнул окна, впуская в помещение осеннюю свежесть. Занавески вздохнули и опали, как будто квартира выдохнула после долгого ожидания.

— Ну здравствуй, дом детства, — тихо произнёс он. В груди болезненно столкнулись узнавание, щемящее чувство потери и горькая, запоздалая вина.

Мебель времён застоя — скрипучий диван с продавленным сиденьем, сервант со стеклянными дверцами, за которыми выстроились фарфоровые статуэтки и блёклые фотографии в рамках; выгоревшие обои с мелким цветочным узором, потолок с трещинами, похожими на древесные корни; иконы в красном углу под вышитыми рушниками — всё здесь дышало безвозвратно ушедшим прошлым и застывшей скорбью.

На письменном столе, покрытом застиранной зелёной скатертью, он обнаружил аккуратную стопку газет «Ирбитская жизнь» и «Восход», перевязанных бечёвкой. Рядом лежала потрёпанная записная книжка в кожаном переплёте — дневник Марии Петровны. Александр осторожно открыл его.

Его взгляд упал на последнюю запись, сделанную неровным, срывающимся почерком за три дня до её смерти: «Саша опять не взял трубку. Наверное, сильно занят. А он снова приходил, грозился. Говорит, что нашёл бумаги деда. Мне страшно, но я не отдам ключи. Лучше умру, чем позволю раскрыть тайник...»

Александр замер. Воздух в лёгких внезапно заледенел. Значит, она звонила ему не только от тоски. Она звонила, потому что была в беде. Ей угрожали, в её дверь ломился кто-то неизвестный, а её единственный родной человек сбрасывал звонки, прячась за вечной «занятостью». Кто этот неизвестный? И что за ключи хранила та, что заменила ему мать?

Он перечитал скупые строки ещё раз, пытаясь понять их скрытый смысл, и странное чувство накрыло его — будто нити, связывающие с прошлым, натянулись до предела. Всю жизнь он старательно избегал этих связей, строя карьеру вдали от родных мест, гордясь своей независимостью. А теперь эти же нити тянули его назад, в глубину времени, в историю, от которой он так долго бежал. Что-то глубинное, заложенное в крови, не позволяло просто закрыть дневник и забыть. «Мы все — продолжение наших предков»,— вспомнились слова бабушки Маши. Тогда они казались банальным старческим морализаторством. Сейчас же звучали как пророчество.

Отработав журналистом в Екатеринбурге почти десять лет, он знал, что такие странности — верный признак большой истории. Карьера складывалась успешно, но давно перестала приносить удовлетворение. Бесконечные дедлайны, вымученные сенсации, материалы, написанные ради просмотров, — всё это опостылело. Смерть родственницы и это пугающее наследство стали не просто поводом поставить жизнь на паузу — они стали его единственным шансом хоть как-то искупить вину. Тем более редактор местной газеты «Восход», Николай Семёнович Корнилов, охотно взял в штат опытного газетчика из областного центра — особенно когда узнал, что тот родом из Ирбита.

За окном стемнело стремительно, как бывает только глубокой осенью. Город затих, погрузившись в сонное оцепенение. Александр только успел заварить крепкий чай в фарфоровом чайнике с красными цветочками и сесть за разбор бумаг, как экран мобильного на столе засветился. Мигнуло уведомление о пропущенном вызове с неизвестного номера, и тут же аппарат завибрировал снова.

— Александр Владимирович? — раздался в трубке хрипловатый голос с характерными интонациями человека, привыкшего командовать. — Корнилов беспокоит. Как устроились?

— Нормально, Николай Семёнович. Обживаюсь помаленьку, — ответил журналист, разглядывая фотографию, на которой тридцатилетняя Мария Петровна стояла рядом с высоким мужчиной в военной форме. На обороте чернилами было выведено: «В Камышлове с Алексеем У.»

— Рад слышать, — голос редактора звучал напряжённо. — Слушайте, тут такое дело... — он кашлянул. — Город у нас тихий, но случается всякое. В Сретенской церкви непонятные дела начались. Настоятель, отец Георгий, жалуется, что по ночам в храме кто-то ходит, свечи сами собой зажигаются. А позавчера вообще икона замироточила — красными каплями. Народ взбудоражен не на шутку.

Александр слегка нахмурился, переваривая услышанное. Сретенская церковь... Он помнил это здание ещё из детства: храм без куполов и звонница без колоколов, обезличенные казённой охрой.

— Городские легенды? — задумчиво протянул он. — Интересная тема. Я займусь этим.

— Отлично! — обрадовался Корнилов. — Только... — его голос сорвался, и в нём проскользнули нотки суеверного страха. — Будьте деликатны. Местные старухи шепчутся, что это не просто полтергейст. Говорят, дурное предзнаменование.

— Предзнаменование чего? — спросил он.

— Беды, — коротко отрезал редактор и, сославшись на срочные дела, повесил трубку.

Журналист задумчиво покрутил телефон. «Мироточащая икона, призрачный посетитель, предзнаменование беды... Попробую выжать из этого материал», — подумал он, делая пометку в блокноте. Слухи о мистике в старинном храме — отличный повод написать очерк о провинциальных суевериях в XXI веке. А если повезёт, статью можно будет продать в федеральный журнал.

Усталость от долгой дороги взяла своё. Он расстелил диван, укрылся пуховым одеялом, хранившим слабый запах лаванды, и попытался уснуть. Привычные звуки — шум ветра, задевающего ветки за окном, далёкий лай собак, постукивание водосточной трубы — постепенно убаюкивали.

Его выдернуло из забытья мгновенно и жёстко. Часы на стене показывали половину третьего ночи. Сон оставил лишь смутное ощущение тревоги. В ночной тишине отчётливо плыл низкий, вибрирующий звук. Звонил колокол. Редкие удары монотонно резали темноту. Язык благовеста едва раскачивался, посылая в ночь осторожную, приглушённую медь.

Он рывком сел на кровати, прислушиваясь. Так не звонят ни на праздник, ни к службе. Это был мерный, тягучий набат — древний сигнал беды или погребальный звон по усопшему.

Быстро натянув джинсы и куртку, он вышел на улицу. Изо рта вырывались клубы пара, оседавшие инеем на воротнике. Город был погружён в тишину, лишь вдалеке раздавался этот неестественный звон. Движимый смесью журналистского любопытства и необъяснимой тревоги, он почти бегом направился к храму.

Сретенская церковь на улице Кирова выступила из мрака медленно, как проявляется снимок в кювете с реактивом, — сначала смутный силуэт меж голых яблонь, потом тёмная масса стен в жёлтом свете уличных фонарей. Высокая колокольня растворялась в ночном небе, упираясь крестом в низкие облака. Годы советской власти, когда в этих стенах располагалась котельная автоприцепного завода, оставили безжалостный след: осыпающаяся штукатурка и закопчённый кирпич красноречиво говорили о долгих десятилетиях запустения.

Но стоило ему подойти к ограде церковного двора, как звук оборвался. Наступившая тишина давила на уши вакуумной пустотой. Он поднял взгляд на сумрачный силуэт звонницы: проемы колокольни на фоне бледного неба были пусты. Колоколов не было…

Церковный двор был пуст и тёмен. Лишь ветер гонял по дорожкам опавшие листья. Обойдя здание по периметру, Александр заметил бледный, дрожащий отблеск в одном из узких окон. В окне мелькнуло движение — высокая тень пересекла пятно света и канула в глубину здания. Дверь бокового входа была неплотно притворена, из щели сочилось слабое мерцание.

Он потянул за кованую ручку, и та поддалась с протяжным скрипом. Внутри царил полумрак, прорезаемый тонкими лучами лунного света через узкие окна и несколькими свечами перед иконостасом, отбрасывавшими на своды пляшущие тени.

— Есть тут кто-нибудь? — громко спросил он.

Голос ушёл в полумрак и вернулся изменённым — будто кто-то другой, живущий в стенах, произнёс те же слова с иной интонацией.

Сделав несколько шагов вглубь, он ощутил неприятный сквозняк. Справа, в боковом приделе, мелькнул смутный силуэт.

— Эй! — Журналист двинулся следом. Обогнув колонну, он остановился. Спрятаться здесь было негде — ни мебели, ни занавесей, только голые стены и каменный пол.

Сверху раздался сухой шорох, как будто множество крыльев одновременно взмахнули в вышине. Александр медленно поднял голову. Под самыми сводами, там, где в полумраке терялись древние фрески, клубилось бледно-голубое свечение. Оно мерцало, медленно опускаясь вниз, и с каждым метром обретало всё более пугающие человеческие очертания.

Воздух в храме стал ледяным. Александр замер, не в силах сделать и вдоха. Полупрозрачная фигура в длинном священническом облачении зависла в воздухе в нескольких метрах от него. Сквозь неё просвечивала кирпичная кладка. Лицо, обрамлённое длинной седой бородой, хранило выражение бесконечной скорби и немого укора.

Рациональный мир, который репортёр столько лет носил как панцирь, дал трещину. Кончики пальцев мгновенно онемели, а в лёгких закончился воздух.

Призрак не издал ни звука. Он лишь медленно, с видимым трудом поднял туманную руку и указал вглубь алтаря, на восточную стену — самую сокровенную точку храма, скрытую за Царскими вратами. Секунду спустя видение задрожало, рассыпалось голубыми искрами, похожими на первые снежинки, и растаяло.

Александр стоял, натужно дыша, вцепившись в край скамьи. В висках гулко стучала кровь. Стук упавшей на пол свечи заставил его отшатнуться. Одна из лампад у иконы «Поклонение волхвов» погасла, и последняя струйка дыма растаяла в трепещущем сумраке.

Нерешительно, на негнущихся ногах, он подошёл к образу. Манера письма была странной: строгие, аскетичные лики волхвов, их пальцы сплетались в забытых знаках. Но пугало другое: древняя доска под слоем краски казалась странно изменённой. Микроскопические трещины на дереве сплетались в узор, пугающе похожий на чёрную, разросшуюся капиллярную сеть.

Приглядевшись, он вздрогнул. Именно из этих чёрных прожилок по лицам и одеждам волхвов медленно выдавливались тягучие капли. Бурая, маслянистая влага застывала на окладе, поблёскивая в скудном пламени свечей.

Ладонь дрогнула, когда он коснулся доски. Жидкость на кончиках пальцев оказалась тёплой, вязкой и слегка липкой — как живая смола. Поднеся руку к лицу, он ощутил густой, дурманящий аромат. Так могли пахнуть раскалённые солнцем пески библейских пустынь: древесной смолой, терпкими благовониями и чем-то ещё — сладковатым, пронзительным, будящим глубокую генетическую память.

Миро.

— Что вы здесь делаете?! — раздался за спиной властный оклик.

Александр стремительно обернулся, едва удержавшись на ногах. В дверях стоял тучный мужчина в рясе. В одной руке он сжимал мощный фонарик, в другой — наперсный крест, поблёскивавший серебряными гранями.

— Я... Александр Рулёв, из газеты «Восход», — едва слышно выдавил из себя журналист. Голос предательски дрожал. — Там колокол. Кто-то звонил в набат. А потом... здесь...

— Не выдумывайте! — жёстко ответил священник, отводя луч фонаря, но продолжая подозрительно смотреть на незваного гостя. — На звоннице нет колоколов. Я живу в церковном доме во дворе. У меня на пульте сработал датчик боковой двери. Как вы сюда попали?

— Замок был открыт! Клянусь, — Рулёв непроизвольно перекрестился, хотя не делал этого с детства. — Я просто потянул за ручку.

Батюшка — судя по всему, тот самый настоятель Георгий — подошёл ближе, уверенно ступая по плитам.

Его взгляд скользнул по бледному лицу репортёра, потом перешёл на икону.

— Зачем вы зажгли свечи? — спросил он и застыл, не дожидаясь ответа. — Господи помилуй... Снова. — И истово перекрестился.

— Это уже случалось? — спросил Александр, пытаясь унять дрожь в руках и спрятать их в карманы куртки.

— Третий раз за неделю. И всегда около полуночи, — священник бессильно опустился на деревянную скамью. Его крупная фигура вдруг показалась уязвимой и усталой. — Но страшнее всего то, что это происходит с одним и тем же образом. Редчайшая икона «Поклонение волхвов» XVI века. Эту икону считали утраченной в годы гонений, но она чудом уцелела, спрятанная в нише стены. Мы обнаружили её при реставрации.

— И теперь она мироточит, — зачарованно произнёс Александр.

Вместо ответа отец Георгий приблизился к образу. Он достал из глубокого кармана рясы небольшой стеклянный флакон с плотной крышкой и мягкий силиконовый шпатель. С благоговейной осторожностью, не прикасаясь к иконе, чтобы не повредить древнюю живопись, настоятель начал собирать тягучие бурые капли, бережно собирая их в сосуд.

— И это не обычное миро, — тихо промолвил священник, закрывая флакон и пряча его на груди. — В нем нет привычного аромата роз. Оно источает запах древнего Востока. Горькие слезы миррового дерева и жгучий храмовый фимиам. Будто сами дары волхвов материализовались сквозь века.

Священник помолчал и добавил:

— А вы тот самый журналист? Корнилов предупреждал, что вы придёте. Но я не думал, что ночью.

— Я не планировал. Я увидел свет, потом услышал набат. И... — Александр замялся. — Я видел там фигуру. Видение...

Отец Георгий устало потёр лицо ладонями.

— Я тоже его видел, — произнёс священник с печальным вздохом. — И не раз. Фигура, указывающая на алтарь. Бесплотный образ, но столь отчётливый, что можно различить складки на облачении.

Александр потянулся к внутреннему карману за блокнотом — ему отчаянно хотелось зацепиться за привычную профессиональную рутину, чтобы не сойти с ума, — но пальцы не слушались.

— У вас есть догадки, кто это? — спросил он, стараясь говорить ровно.

— У меня есть уверенность, — отстранённо произнёс настоятель, и его голос надломился. — В тридцать втором году последнего настоятеля Сретенской церкви, отца Владимира Удинцева, чекисты забрали прямо от престола, во время литургии. Через месяц его расстреляли на окраине города. На следующий день после расстрела колокола сами собой начали звонить по ночам... Как сейчас.

— А потом? — Александр почувствовал озноб.

— Потом церковь закрыли, колокола сняли, иконы сожгли, — продолжил священник, и в его голосе звучала вековая скорбь. — Старожилы шептались, что кто-то из прихожан выкрал тело отца Владимира и предал его земле здесь, на территории храма, чтобы уберечь от поругания. В алтаре или где-то рядом — никто уже точно не помнит.

Они просидели в полутёмной церкви до рассвета. Отец Георгий оказался человеком образованным и глубоко переживающим за судьбу прихода. Только десять лет назад здание вернули епархии. Они восстановили стены, очистили фрески, возобновили службы. Всё было спокойно. Но в этом месяце что-то надломилось. Что-то растревожило дух отца Владимира. Или кто-то.

Эта мысль поселилась в Александре, как заноза. Вернувшись утром в пустую квартиру, он выпил две чашки крепкого кофе, но усталость не уходила, а в сознании пульсировал образ призрачного священника с его немой мольбой. Увиденное ночью разрушило привычную картину мира. В этом городке всё было неправильным, вывернутым наизнанку.

Открыв ноутбук, он зашёл на городской новостной портал «Ирбит.инфо», чтобы проверить местные сводки. В самом верху ленты висел короткий пост: «В своей квартире обнаружен мёртвым В. П. Зимин, 73 года, бывший директор „Ирбитского завода автоприцепов“. Предварительная причина — инфаркт, но обстоятельства уточняются».

Его взгляд зацепился за название завода: именно этому предприятию в советские годы принадлежало здание Сретенской церкви. Именно там, в переоборудованных под котельную помещениях храма, работал Зимин.

Сонливость сняло как рукой. Призрак, указывающий на алтарь. Смерть бывшего директора завода. Мироточащая икона. Предсмертная запись в дневнике о таинственном визитёре, требующем ключи. Разрозненные факты сплетались в тревожный узор — из острых осколков складывалось нечто единое, и это единое лишало покоя.

Что за секрет таится здесь? И почему дух расстрелянного священника всё никак не обретёт покой?

Он ещё не знал ответа, но твёрдо решил его найти.

ГЛАВА 2. Первые расследования

Редакция «Восхода» ютилась в здании типографии советской постройки. Тесное помещение с облупленными стенами, заваленное разномастной мебелью и техникой разных эпох, встретило Александра гулом голосов и едким запахом печатной краски.

Николай Семёнович Корнилов, грузный шестидесятилетний мужчина с глубокими залысинами, усадил нового сотрудника за стол и пододвинул чашку дымящегося чая.

— Как первая ночь на родине? — спросил редактор, изучая Александра через толстые линзы.

— Беспокойная, — честно ответил он и, понизив голос, коротко рассказал о ночном визите к церкви и встрече с настоятелем.

Корнилов побледнел. Он поспешно оглянулся на приоткрытую дверь, точно опасаясь подслушивания.

— В кабинет, быстро, — отрывисто бросил он. Подхватив свою кружку, он увлёк Александра в тесную каморку с продавленным диваном и шкафом, утопающим в бумажных завалах.

— Зачем вы туда пошли ночью? — яростно зашептал редактор, закрыв за собой дверь на замок. — Я же просил быть осторожнее!

— Я услышал набат. Как журналист, я обязан был проверить.

— И полезли туда сломя голову! — оборвал его Корнилов, с размаху обрушиваясь на диван. В его поведении читался не просто испуг, а какая-то лихорадочная, личная тревога. — Третий раз за месяц! Город на иголках. Старики шепчутся, что в тридцать втором, после того как расстреляли отца Владимира, колокола по ночам пели точно так же. Но их же там нет, понимаешь?! Нет! — почти сорвался на крик редактор и вдруг совершенно бесцветным, ровным голосом добавил: — Может, это просто шутка? Колонки мощные поставили... Как думаешь?

— Утренняя хроника подбросила интересную фамилию, — Рулёв сменил тему, проверяя догадку на ощупь. — Зимин. Ушёл скоропостижно, без свидетелей. Он ведь тоже из тех, кто «всё помнил»? Как его смерть ложится в вашу теорию о тридцать втором годе?

Корнилов вздрогнул. Он снял очки и начал торопливо протирать стёкла платком — суетливый жест человека, пытающегося выиграть секунды на раздумье.

— Существует версия... неподтверждённая... что семья Зиминых напрямую причастна к тем событиям. Его дед, Пётр Зимин, был рьяным партийцем. Именно он возглавлял комиссию по изъятию церковных ценностей и, говорят, написал донос на отца Владимира.

— Считаете, Валерий Петрович поплатился за дедовские грехи?

— Не берусь судить, — Корнилов водрузил очки на переносицу. — Но знаете, что странно: за два дня до смерти Валерий Петрович звонил мне в редакцию. Был очень возбуждён. Рассказал, что разбирал архивы завода и нашёл личные дневники деда. Хотел передать материалы для публикации о Сретенской церкви. Но... не успел.

Александр нахмурился.

— Вы сообщили об этом в полицию?

— Конечно, нет. У меня же нет ничего на руках, — редактор развёл руками. — Лучше пока напишите о Сретенке в историческом ключе. Поговорите с отцом Георгием днём. Он восстанавливал здание с фундамента. И ради всего святого, Рулёв, не приближайтесь к церкви после заката.

После обеда Александр снова отправился на улицу Кирова. День выдался хмурый — набухшие тучи нависли над лазурным куполом звонницы, имевшим вид высокого конуса и увенчанным золотой маковкой. Небо обещало скорый ливень. В церковном дворе он заметил пожилую женщину, обрезавшую почерневшие стебли хризантем.

— Простите, — окликнул её репортёр. — Отец Георгий здесь?

Женщина распрямилась, стряхнула землю с перчаток и прищурилась:

— А вы кто? Лицо незнакомое.

— Александр Рулёв. Из «Восхода».

— А-а, Рулёв, — женщина покачала головой с задумчивым видом. — Мария Петровна вам кем доводилась?

— Двоюродной бабушкой.

— Царствие ей небесное, хорошая была женщина, набожная. — Она перекрестилась и вдруг посмотрела на Александра с затаённой грустью. — Всё вас ждала. Гордилась, что внук в большом городе выучился. Только в последний месяц с лица совсем спала. Вздрагивала от каждого шороха, боялась чего-то страшно.

— Простите... — хрипло выдавил из себя журналист, не в силах выдержать взгляд Анны Ивановны.

— Я Анна Ивановна, — смягчившись, словно поняв его состояние, представилась женщина. — Батюшка сейчас в трапезной, приходские бумаги разбирает. Идите, не стесняйтесь.

В храме витал аромат воска и ладана. Отец Георгий, сидевший за длинным деревянным столом в боковой пристройке, перелистывал толстую книгу в кожаном переплёте. Рядом, склонившись над церковными ведомостями, сосредоточенно что-то записывал молодой священнослужитель — высокий, худощавый человек с аскетичным лицом и нервными, быстрыми движениями.

При виде репортёра он поднял голову, окинул гостя цепким, оценивающим взглядом и, едва кивнув в знак приветствия, вернулся к своим бумагам. Отец Георгий заметно напрягся, но быстро взял себя в руки.

— Днём хоть видно, кто пришёл, — усмехнулся священник, указывая на скамью напротив. — Николай, оставь нас, пожалуйста. Поговорим наедине.

Мужчина молча собрал бумаги и вышел.

— Отец Георгий, я здесь официально, по заданию редакции, — Александр сел за стол. — Но меня интересует наш ночной разговор. Вы упоминали, что тело расстрелянного отца Владимира могли захоронить прямо здесь. Вы искали могилу при реставрации?

Священник долго молчал, глядя на огонёк лампады.

— Мы поднимали здание из руин, Александр. Крыша протекала, полы были разворочены экскаваторами под промышленные котлы. Мы вывезли тонны шлака. Если какое-то захоронение и существовало, его либо уничтожили в советское время, либо оно скрыто глубже, чем мы копали.