Глаз Ундины

Пламя факела металось, и тени по стенам ходили ходуном, как живые. Торвальд давно перестал считать повороты. Туннель тянулся вниз, в самое нутро Черного Клыка, и с каждым шагом воздух становился тяжелее — густой, влажный, с привкусом железа на языке.

Он был высок, этот воин, и широк в плечах, но годы уже подточили стать: плечи чуть ссутулились, будто на них до сих пор лежал невидимый доспех. Седые пряди пробивались в тёмных, коротко стриженных волосах, лицо пересекали шрамы — один через щеку, другой, длинный и бледный, ото лба к скуле. Левая рука двигалась скованно: под рукавом стягивала старую рану грубая кожаная перевязь. Кольчуга на нём была латаная, в двух местах насквозь пробитая и зашитая медной проволокой, сапоги просили каши ещё с прошлой осени.

Воин придержал факел у лица и развернул карту. Пергамент обмяк от сырости, чернила расплылись лиловыми кляксами, но линия была видна — кривая, дрожащая, как след хромого человека по грязи. Ещё триста шагов по главному ходу, затем направо, в галерею с тремя обвалами. Там, если верить рисунку, стоял алтарь.

— Это алтарь, — вслух повторил Торвальд, и голос утонул в камне, не вернувшись даже эхом.

Смешно. За всю жизнь он видел ровно два алтаря: один в гарнизонной часовне, где капеллан благословлял новобранцев перед боем, второй — у язычников на севере, обмазанный чем-то бурым. Вот теперь третий. За него посулили столько, что можно не думать о зиме.

О зиме Торвальд думал постоянно. Это было даже не размышление, привычка вроде хруста в колене. Он считал всё: монеты, дрова, тёплую комнату и хлеб с салом. Двадцать три года он держал в руках меч и был уверен, что этого достаточно. Оказалось — нет. Оказалось, что мускулы, шрамы и умение держать строй — товар, который никому не нужен, когда королевство перестало воевать. Сначала кончилось жалованье. Кончилась гордость. Он продал нагрудник, затем второго коня, затем кинжал с орлиной головой на рукояти, который добыл в былые более удачные годы жизни.

Появился ростовщик Элрик.

Хозяина ссудной лавки в Нижнем городе знали все, и все при одном его имени невольно понижали голос. Это был человек невысокий и до того тучный, что казался втиснутым в собственное тело, как в чужой сундук. Кожа у него лоснилась, на щеках цвела нездоровая краснота, короткие пальцы сплошь унизаны медными перстнями — дешёвыми, с потемневшей эмалью, но их было столько, что рука казалась окованной. Глазки-бусинки прятались в складках век, и, когда он говорил, они почти не мигали. Запах от него шёл особый: прогорклое масло, кислое вино и что-то приторное, вроде патоки. Он всегда говорил вкрадчиво, из-за чего в долг под большие проценты бралось на много легче.

В Нижнем городе знали одно правило, и правила этого никто не обсуждал вслух: Элрику платят. Не потому, что так честно, потому что иначе за тобой придут. Поговаривали, что у ростовщика под рукой целая свора наёмных убийц — не гильдия, именно свора, без имён и лиц. Те, кто пробовал тянуть с выплатой или скрыться, пропадали. Тихо, без лишнего шума, без крови на пороге. В тавернах об этом рассказывали полушёпотом, потому что даже рассказать было страшно. Хуже того — никто ни разу не видел ни одного из этих убийц, а их жертв тем более. Только рассказы: «Элрику не заплатил — и тебя больше нет».

Когда Торвальд понял, что долг ему не отдать и за десять лет, он стал ждать ножа. Каждую ночь, засыпая в обшарпанной комнате, он прикидывал, откуда войдут. Каждый раз он просыпался живым. Неожиданно ростовщик позвал его и предложил работу.

— Понимаю ваше положение, господин Торвальд, — сказал он, поглаживая подбородок. — Долг есть долг. Я не зверь. Одна услуга — и вы свободны.

Он подтолкнул через конторку свёрнутый пергамент.

— В пещерах под Черным Клыком схоронена древняя вещица. Камень, именуемый Глазом Ундины. Принесите — и мы квиты. Более того, насыплю сверху столько, что хватит на собственное дело.

Торвальд тогда даже не задался вопросом: почему Элрик не послал своих людей? Почему доверился должнику? Чутьё старого солдата дало сбой. Когда годами ждёшь удара в спину, а тебе вдруг предлагают выход, разум слепнет. Карта и рассказ про реликвию стали для него соломинкой, за которую хватается утопающий. Это был единственный шанс вырваться из нужды, и ради него Торвальд просто заставил себя поверить во всё: и в Глаз Ундины, и в нежданную милость ростовщика.

Развилка в форме волчьей пасти. Торвальд миновал её и шагнул в галерею. Здесь стало светлее от чего-то белого, разбросанного по полу, и он даже успел обрадоваться — думал, известь, птичий помёт, следы обвала.

Это были кости.

Зал раздался вширь неожиданно. Торвальд поднял факел выше, и дрожащий свет выхватил из мрака стены. Они не были глыбами мёртвой породы: по камню вились стёртые от сырости, глубоко выбитые письмена и жутковатые барельефы, изображавшие людей, покорно идущих в огромную зубастую пасть. Кто-то усердно расписал эти своды сотни лет назад. В центре зала возвышалась широкая каменная чаша, к которой вели три ступени. Ступени были вырублены грубо, наспех, но явно не природой — здесь потрудились руки. Древний, давно сгинувший во тьме веков культ когда-то обустроил это место для кормления своего подземного божества. Белые обломки лежали всюду: у стен, под ногами, кучами, будто кто-то долго и небрежно подметал здесь смерть.

Торвальд опустился на корточки и поднёс факел ближе. Не звериные. Людские. Не древние — на одной берцовой кости ещё висели остатки ремня с медной бляхой.

Он поднял щит, валявшийся чуть поодаль. Краска облезла, дерево расслоилось, но герб читался: дикий вепрь.

Борк.

Северянин с низовьев, огромный, шумный, с рыжей бородой, заплетённой в две косы, и голосом, от которого в «Трёх Подковах» дрожали кружки. Он пил с Торвальдом прошлой весной и жаловался, что увяз у Элрика выше горла. Смеялся при этом громче всех, будто долг был не его заботой, чьей-то чужой. Борк, о котором потом говорили, что его достали-таки люди ростовщика. Торвальд сам в это верил. Он сам это повторял.

Он сел на камень, не выпуская щита, и вдруг почувствовал, как всё внутри выстраивается в ровный, холодный порядок — так же, как когда-то на поле боя, когда в сутолоке вдруг становилось видно весь строй целиком.

Не было никакого Глаза Ундины. Не было ни клада, ни драгоценного камня. Этот алтарь... он предназначался не для молитв, а для жертвоприношений. И — вот тут у него по спине поползло ледяное — не было никаких убийц.

Никогда не было.

Зачем Элрику платить золотом настоящим головорезам? Зачем посылать их против отчаянных, вооружённых, загнанных в угол людей, которые умеют убивать лучше многих? Один такой резак стоит дорого, и он ещё может не вернуться. Карта же стоит почти ничего. Пергамент, и россказни про камень, и ласковый голос — всё это дешевле дешёвого.

Зачем — Элрик себе объяснял просто. Должник, который не платит, — это вор, только медленный, растянутый на годы. Нанимать нож дорого, суд ненадёжен, тюрьма и вовсе разорение: корми его потом на свои деньги. Человек, ушедший в Чёрный Клык и не вернувшийся, не стоил ростовщику ничего — и при этом стоил дороже всякого ножа. Раз в несколько месяцев, не чаще, ровно настолько, чтобы город помнил и чтобы страх не покрылся пылью. Должник уходил за ворота с картой — и пропадал. Остальное Нижний город додумывал сам: свора без лиц, ножи, сточные канавы. Страх работал вместо наёмников, бесплатно и без промаха.

Торвальд провёл ладонью по лицу и тихо, беззвучно засмеялся. Двадцать три года в строю, купил его не меч, пергамент.

Из чёрного зева дальнего туннеля донеслось дыхание. Не рык — именно дыхание, глубокое, медленное, с присвистом, от которого задрожала мелочь под сапогами. По камню заскребли когти. Длинные. Тяжёлые.

В темноте вспыхнули два жёлтых огня, слишком высоко, чтобы это был волк или медведь.

Торвальд вогнал факел в расщелину между камнями и вынул меч. Свет лёг на отточенное лезвие.

Тварь зашипела, обнажая ряды бритвенно-острых клыков, с которых капала густая слюна.

— Ну давай, — Торвальд встал в стойку, чувствуя, как адреналин вытесняет боль из старых ран. — Посмотрим, по зубам ли тебе старый гвардеец.

Он не знал, выберется ли отсюда. Если он выживет, следующей пещерой, куда он заглянет с этим мечом, будет лавка ростовщика в Нижнем городе. Этот долг Торвальд вернет сполна.

* * *

Зима в Нижнем городе начинается не с мороза, со специфического запаха. Сначала в воздухе появляется гарь от сырых дров, затем — вонь мокрой шерсти, которую перекупщики скупают по дешёвке у пастухов, и только потом, недели через две, ударит настоящий холод. Торвальд знал этот порядок слишком хорошо. Он прожил в Нижнем городе четыре года и выучил здешние приметы лучше, чем в своё время уставы гвардии.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.