Операция «Дерево». Тайна нераскрытого убийства премьер-министра Швеции Улофа Пальме

Более убедительная кандидатура не нашлась

Итак, за 34 года следствия в поле зрения полиции попали около 90 тыс. человек. Более десяти тысяч были допрошены. Заявили о своей причастности к убийству Улофа Пальме 134 человека, а 29 сразу сдались полиции. На расследование – зарплаты членам «Группы Пальме», командировки, сверхурочные, водолазов и экспертизы в Швеции и зарубежных лабораториях – было потрачено четыре миллиарда крон. На выходе – пшик. И с этим результатом Швеция подошла к сорокалетию гибели одного из самых заметных политиков ХХ века.

«Это крупнейшее расследование, когда-либо проводившееся в Швеции, – заявил старший прокурор Петерссон. – Более того, это одно из крупнейших дел в мире и вполне сопоставимо с делом об убийстве президента США Джона Кеннеди!»

Аналогия вполне подходящая, но гордиться тут нечем.

Поначалу нераскрытое преступление тяготило Швецию. Но поколения неумолимо сменяют друг друга. Молодым шведам уже безразлично, что случилось на Свеавеген в прошлом веке. Никаких эмоций у них не вызывает и имя Улофа Пальме, а некоторые даже не знают, кто это.

Новое правительство, которое было сформировано в это время «модератами», поняло, что настал удачный момент закрыть «дело Пальме». Реальных шансов успешно завершить его не осталось – фигуранты и свидетели состарились, многие умерли, а остающиеся в живых уже забыли даже то, что говорили когда-то. Бессмысленную расходную статью бюджета и неприятную страничку истории следовало закрыть. Это и сделал старший прокурор Кристер Петерссон в ходе пресс-конференции 10 июня 2020 года.

Теперь загадка гибели Улофа Пальме стала достоянием журналистов, которые к очередной годовщине будут перетряхивать уже известное и пытаться высмотреть между строк нечто новое. Личность – не ординарная, дело – очень громкое, а ощущение, что убийца был практически в руках, и все факты, указывающие на него, содержатся в уже имеющихся документах, – очень сильное. Это чувство не позволяет успокоиться, подталкивает вновь и вновь возвращаться к обстоятельствам дела.

Глава 2

Обаятельный строитель «дома для народа»

Голоса подсчитаны. Шведские социал-демократы опять победили на выборах

Время, как стремительно текущий горный поток или морской прибой, старательно обкатывает воспоминания до состояния голыша, лишая их былой яркости и остроты, а что-то и вовсе вымывает из памяти. Но эмоции, охватившие меня 28 февраля 1986 года при известии об убийстве премьер-министра Швеции Улофа Пальме, почти сохранили прежнюю яркость. Объясняю я это себе масштабом личности, за которой по журналистским обязанностям я следил практически ежедневно и довольно часто наблюдал на различных мероприятиях Социал-демократической партии Швеции (СДПШ) и правительства.

Советские люди 80-х годов о Швеции знали немного: сказочницы Сельма Лагерлёф и, конечно же, Астрид Линдгрен, команда по хоккею Tre Kronor. Среди интеллигенции высоко ценился режиссер Ингмар Бергман. Наиболее продвинутые сограждане могли припомнить пару-тройку исторических фактов, особенно про Карла XII и про сотрудничество шведов с фашистской Германией в ходе Второй Мировой войны.

Народу было также знакомо выражение «шведский социализм». Каким-то чудом просочилось в советские массы это опасное понятие, возбуждавшее ненужные вопросы: «А что, может быть какой-то иной социализм, отличный от советского, и в чем разница?» «Видимо, шведам удалось создать то, к чему столько лет советские лидеры безуспешно вели СССР», – предполагала советская интеллигенция в своих «кухонных разговорах» и, в общем-то, этим выводом и удовлетворялась.

Но никакого особого социализма не было. В Швеции господствовал капитализм, который, однако, усилиями социал-демократов и, прежде всего, Улофа Пальме, приобрел более «человеческие черты». Просто в Швеции по целому ряду направлений забота о человеке имела более выраженные черты, чем в стране «победившего социализма».

То, что даже образованная советская интеллигенция мало знала о Швеции, объясняется именно «шведским социализмом» – писать о достижениях, по сути дела, соседней капиталистической страны в СССР не рекомендовалось во избежание усиления инакомыслия. Поэтому в советской прессе и ТВ сообщения из Швеции не входили в первый новостной ряд, а набор разрешенных тем был весьма однообразным: шведская истерия вокруг «бродящих» в шхерах советских подводных лодок, естественно, «гримасы капитализма», перегибы в налоговой политике, успешные гастроли советских артистов в Швеции, ход Стокгольмской конференции по мерам укрепления доверия и безопасности и разоружению в Европе, отповедь антисоветским выпадам шведских политиков и так далее.

О самом «шведском социализме», который, повторюсь, вовсе не был социализмом, я смог написать лишь во время «перестройки», когда стало можно говорить о чужом положительном опыте обустройства жизни. Тогда в Москве лихорадочно искали рецепты быстрого исправления накопившихся ошибок и перегибов, Горбачев приступил к реализации своей идеи «перестройки» всего и вся, по сути дела толкнув огромную страну к саморазрушению.

За ту статью в редакции газеты «Известия» мне вынесли благодарность, а референты Центрального комитета КПСС, как мне потом рассказали знающие люди, доложили о ней М. С. Горбачеву. Первый и последний президент СССР крайне заинтересовался «шведским опытом» и направил в Стокгольм группу специалистов. В нее, в частности, был включен известный экономист Абел Аганбегян. Заседания проводились во дворце в Хагапарке. С советскими специалистами встречались видные экономисты, политические деятели, которые с удовольствием делились шведским опытом. Как мне потом, уже в двухтысячных годах, сказал сам академик Абел Аганбегян: «Шведский опыт нам не подходил».

Поручение президента съездить в Стокгольм чиновники выполнили – встретились с шведскими коллегами, и наша страна, как всегда, пошла своим путем, который привел к тому, к чему привел: распаду СССР, вакханалии «дикого капитализма», развалу экономики, утрате многих отраслей, никем и ничем не ограниченному воровству, названному «приватизацией», мздоимству.

Люди не интересовали никого. Радикальное расслоение общества с полным разрывом каких-либо связей, отсутствием понимания, хамством начальников и «новых русских», сумевших хапнуть, правовая ущербность большинства населения – таков результат.

Что еще мы знали о Швеции? Конечно же, «шведская семья». Но об этом, если и заговаривали, то исключительно мужчины и в основном уже в «подогретом состоянии», когда рабочие темы обсуждены и утратили свою актуальность, спорт, рыбалка, охота тоже исчерпали свой дискуссионный потенциал. Самое время рассказать свежие анекдоты и плавно перейти к абстрактному обсуждению женщин и прелестей общения с ними.

О Швеции в СССР еще знали, что в этой скандинавской стране есть харизматичный и, как будто бы, толковый премьер-министр по имени Улоф Пальме. Как ни странно, его даже заочно уважали, а моя теща испытывала к нему теплые чувства, как к Ленину и Сталину. Возможно, за умные улыбающиеся глаза, за его антивоенную активность, публичные действия, на которые другие мировые политики были не способны. Он производил впечатление глубоко порядочного человека, что в Советском Союзе нашими людьми ценилось высоко.

Весь этот набор советских чувств и знаний, перенятых от народа, я, готовясь к командировке, дополнил сведениями, почерпнутыми из немногих книг о Швеции и, в результате, тоже проникся особыми чувствами к этому человеку.

Бриллиантовые кольца Балтики

В январе 1985 года я отправился в Стокгольм собственным корреспондентом газеты «Известия» в странах Скандинавии. В мою епархию не входила только Норвегия, которую почему-то отдали корпункту в Финляндии, как известно, никакого отношения к Скандинавии не имеющей. В Финляндии живут финно-угры, а в Скандинавии – потомки гордых германцев.

Сдав в багаж немалую поклажу, в которой были даже подушки, одеяла и несколько банок домашнего вишневого варенья, присовокупленные заботливой и любимой тещей, мы (со мной были жена и пятилетний сын) поднялись на борт самолета. Там я впервые увидел шведов, которые от моих соотечественников на борту отличались, прежде всего, одеждой – они были одеты casual, повседневно, и не носили меховых шапок, а также поведением – своей непосредственностью и улыбками. Некая легкость присутствовала в каждом из них. Этим шведы сильно отличались от нас. Мы – слишком серьезные и незнакомым нам людям, как правило, не улыбаемся. Шведы улыбаются всем.

Соседка по ряду, одетая в белые легинсы, желтенькую, весьма легкую для января маечку, в «сланцах» на босу ногу, как только заняла свое кресло, достала из сумки недовязанный шерстяной носок. Ее рукоделие, по-видимому, было начато где-то в совсем теплой стране. В Москве она сделала пересадку на рейс «Аэрофлота» и теперь заканчивала второй носок, периодически примеривая его и шевеля голыми пальчиками в уменьшающейся дырке.

К прилету в аэропорт Арланда она довязала его, надела оба носка, затем свои сланцы и в таком виде покинула аэропорт, утеплившись тонкой курточкой. Веселая и уверенная она шагала по снегу к такси. Та девушка стала для меня неким материализованным символом шведов и Швеции.

А еще я понял, что Швеция удивительно красивая страна. Рейс «Аэрофлота» вылетал очень рано и подлетал к Стокгольму в предрассветной темноте. Света от еще скрытого за горизонтом солнца хватило лишь для того, чтобы на черной воде Балтики выбелить множество белых, сверкающих колечек – ледяной припой вокруг островов стокгольмских шхер. Впечатление – как будто на черном бархате рассыпаны темные драгоценные камни, обрамленные по кругу мелкими бриллиантами.

Реальность меняет убеждения

С этого началось практическое познание Швеции 30-летним журналистом, коммунистом с примерно десятилетним стажем строителя «светлого будущего». Пусть не ярый ленинец, как я сегодня оцениваю себя тогдашнего, но человек с сильно промытым мозгом. Настроен я был достаточно критично в отношении капитализма, даже в шведском социально ориентированном исполнении.

Иначе и быть не могло. И отец, и тесть были коммунистами. В годы Великой Отечественной войны с оружием в руках и лозунгом «За Сталина!» отстаивали Родину. Дед жены участвовал в Гражданской войне, а позже в коллективизации и был хорошо знаком с Будённым. Правда, это не спасло его от встречи со специалистами из НКВД, пыток негасимой лампочкой и холодной водой из брандспойта… Тогда ему повезло – через год отпустили. Оговор довольно быстро стал очевидным. Не исключено, что кто-то заступился. Может, Будённый?

Уже в 60-х годах, выйдя на пенсию в звании полковника ветеринарной службы, он стал тайным, но регулярным слушателем «Голоса Америки». Результат встречи с чекистами. Но об этом факте я узнал значительно позже, и на мою идеологическую цельность он не повлиял.

В общем, накануне командировки взгляды моих предков тогдашнему мне были не чужды. У нас был общий культурный код. Мы с удовольствием смотрели одни и те же советские фильмы и понимали их смыслы. Мы понимали, что такое порядочность и честь. Между нами было больше общего, чем сейчас между людьми моего поколения и детьми, не говоря уже о внуках. Сегодня код резко поменялся – СССР исчез, новая Россия находится в процессе формирования и выработки новых общностей.

Прибыв в Швецию, вскоре я стал замечать происходящие во мне перемены. Они наложились на усталость от громадья планов партии и их пустого выхлопа, новых золотых звезд на лацканах шепелявых стариков и все более скромного ассортимента в магазинах.

В командировке процесс идеологических перемен ускорился. На это время ломки в сознании, которая, однако, не затрагивала моей любви к Родине, родным березкам, так сказать, как раз пришлась череда смертей генсеков КПСС. В советском посольстве в Стокгольме не успевали придавать траурный вид зале приемов и выкладывать книги соболезнований. Интересно, что подумала бы Александра Михайловна Коллонтай, чей портрет в полный рост висит на стене залы приемов в посольстве, доведись ей пережить эти события и наблюдать за часто повторяющейся профессионально исполняемой скорбью.

Года пребывания в Швеции мне хватило, чтобы заподозрить советскую систему в порочности, важнейшая из которых, на мой взгляд, непонимание изначальной ценности каждого человека. Впрочем, это не было особенностью СССР. Советская система унаследовала такое отношение от прежней России, на протяжении всей истории которой человеческая жизнь, достоинство, интересы не стоили ломаного гроша.

Неслучайно, в Советском Союзе заграничная командировка, нелегалы-разведчики – исключение, не могла превышать пяти лет. Считалось, что порчу от капиталистического влияния, полученную за это время, еще можно поправить. Сомнительно. Капиталистический тлен, так или эдак, проникал в советских журналистов и тщательно скрывался ими. Иногда, правда, совершенно неожиданно он проскакивал наружу. Один журналист, точнее его жена, попался на нелегальном провозе драгоценностей. Другой не попался, но среди журналистской братии ходили слухи, что он пользовался связями в наших спецслужбах, через которые организовывал «утечку достоверных сведений» о своих коллегах – утечка касалась их мнимого сотрудничества с КГБ. Чести быть внесенными в списки «персон нон грата» удостаивались только те журналисты, которые должны были сменить его в корпункте. Как он это делал, неизвестно.

Но вернёмся к шведам. Именно другое отношение к людям, а не товарное изобилие, было главным отличием Швеции от СССР, поразившим меня. Министры без охраны, вышагивающие на работу или домой по улицам Стокгольма, едущие на общественном транспорте рядом с тобой. Миллионеры, управляющие точно таким же Volvo, как у обычного шведа. Ну, может, салон кожаный и «финесов» больше, то есть оснащение богаче.

Тогда главным для шведов было, чтобы различия не бросались в глаза, а разрыв не был чудовищным и не вызывал в обществе острого чувства несправедливости. Никакой вычурности, желания выделиться и продемонстрировать свое превосходство. Все должно быть lagom. Это понятие шведской жизненной философии весьма обширно, многосоставно, но кратко его можно выразить как «прилично», «достаточно». В общем, противоположно российскому кредо – выделиться, пусть даже это безвкусно, неприлично, вызывающе, так сказать, пустить пыль в глаза.

Одаленская «бойня»

У шведов все обстоит иначе. Трудно сказать, в каких глубинах истории скрыты корни уважительного отношения к людям. Возможно, они зародились во времена викингов, когда каждый свей был воином, и любое неуважение пресекал силой своего оружия. Женщины викингов, как показывают современные исследования, тоже ловко управлялись с оружием, сражались наравне с мужчинами и были даже прославленными воинами.

В истории Швеции в 30-е годы ХХ века есть такой эпизод. В этот период страна переживала, как и весь мир, глубокий экономический кризис. В Одалене во время протестной демонстрации рабочих, войска, вызванные для подкрепления полиции, открыли огонь на поражение. Шведская элита боялась, что большевистская зараза перебросится и в эту скандинавскую страну. На всякий случай в Одалене решили показать шведским пролетариям, что советский вариант не пройдет.

До «ленского расстрела» в Сибири начала ХХ века или даже до масштабов «кровавого воскресенья» в Санкт-Петербурге предпринятые шведскими властями меры по своей кровавости явно не дотягивали – погибли всего пять человек. И все же, шведские газеты назвали случай в Одалене неприемлемой «бойней». Вся Швеция была возмущена зверствами властей. Стрелявших отдали под суд. Правда, никого не посадили – дело аккуратно спустили на тормозах.

Однако шведская элита, в отличие от русской, сделала крайне важный вывод – лучше договариваться, чем стрелять, лучше улыбаться и демонстрировать доброжелательность, чем враждовать, лучше не кичиться своим достатком. Контрагентами выступили профсоюзы и социал-демократы. В результате переговоров в 1938 году были подписаны «Сальтшобаденские соглашения» о «классовом мире» на все времена.

Еще один эпизод из шведской жизни. Моим соседом в доме на Нортульсгатан был, как выяснилось позднее, сотрудник Säkerhetspolisen (SÄPO) – Полиции безопасности Швеции. Точнее, как я понимаю, он работал в шведской «девятке», если называть по аналогии с соответствующим отделом КГБ – охранял высокопоставленных персон.

Выяснилось это обеспокоившее меня тогда обстоятельство на одном официальном мероприятии – сосед стоял в оцеплении перед трибуной, с которой выступал премьер-министр Швеции Улоф Пальме и прочие участники партийной конференции Социал-демократической партии.

Следует пояснить причину моего беспокойства. В Советском Союзе выезжающий заграницу журналист проходил инструктажи в различных инстанциях. У меня на памяти остался поход с женой в аппарат ЦК КПСС на Старой площади и встреча с ветеранами труда в районном комитете КПСС.

Ветераны всерьез испытывали мои знания международной обстановки, а также верность ленинским идеалам. Это было довольно смешно – задавали вопросы, навеянные им статьями в сегодняшних газетах, написанными такими же журналистами как я. Не исключено, что и моими.

А в аппарате ЦК инструктаж свелся к запугиванию меня и жены возможными провокациями со стороны спецслужб Швеции. Толстенький человечек с короткими пальцами ходил перед столом в кабинете и, не выражая эмоций, старательно рассказывал, как легко злонамеренные шведы подставят меня. У меня сложилось впечатление, что все карманы лучше всего было бы зашить, чтобы чего нехорошего не подложили. В магазинах, не отходя далеко от кассы, проверять соответствие чека лежащим в коляске товарам. В общем, нервы он нам накрутил.

Уже через год жизни в Стокгольме я понял две вещи. Первая – шведские спецслужбы меня проверяли, но вскоре потеряли ко мне всякий интерес. Поняли, что я просто журналист, а не разведчик под прикрытием. Почему я пришел к такому выводу? У меня на письменном столе всякие принадлежности всегда лежали в определенном порядке. Привычка. Однажды этот порядок был нарушен, незначительно, но, тем не менее. Из моей семьи дома не было никого, значит сдвинуть из них никто не мог. К тому же в печатной машинке я оставил не дописанную статью. Листок вынимали, потом вставили, но не особо тщательно – строка не совпала.

Кроме того, на одной из пресс-конференций, посвященной ходу следствия по делу Улофа Пальме, первый руководитель следственной группы Ханс Хольмер, услышав, кто я такой, с преувеличенной весомостью брякнул: «А я вас знаю», и просверлил меня испытующим взглядом. До этого я никогда не встречался с ним и не разговаривал.

Одно время Хольмер возглавлял шведскую спецслужбу SÄPO. Не исключаю, что, воспользовавшись прежними связями, возглавляемая им следственная группа просмотрела дела наиболее неблагонадежных иностранцев, из которой меня, безусловно, никто не исключал, несмотря на мою установленную ранее «безынтересность» для спецслужбы. Он видел отчеты и запомнил мое имя.

А теперь про второй мой вывод – каким бы бдительным человек ни был, если профессиональной организации понадобится устроить провокацию, помешать этому невозможно. «Живи спокойно и пиши про Швецию и шведов. Они замечательные люди», – сказал я себе по прошествии года. Позже в мою оценку шведов были внесены некоторые корректировки, сформировавшиеся у меня уже после гибели Улофа Пальме.

И вот я с волнением наблюдал за своим соседом, стоявшим перед трибуной. В ухе – едва заметный наушник, под левой подмышкой явно не пусто. Весь его вид выражал сосредоточенную работу и внимание. Но заметив меня среди журналистов, он улыбнулся как очень хорошему знакомому, хотя знал, что я русский. Уверен, он выяснил обо мне все, вплоть до имени моего американского коккер-спаниеля, но и он, и его жена, и даже его друзья, с которыми я иногда сталкивался на лестничной площадке, оставались любезными, внимательными и отзывчивыми.

Шведский интеллигент

И

Улоф Пальме родился 30 января 1927 года в родовитой и состоятельной семье. Среди его предков – крупные капиталисты, военные, священники, высокопоставленные чиновники, ученые, артисты, а в жилах текла кровь голландцев, немцев, датчан и, само собой разумеется, шведов. В сентябре 1969 года, в возрасте 42 лет, он впервые стал премьер-министром Швеции. Лидером Социал-демократической партии он оставался вплоть до своей гибели 28 февраля 1986 года.

Так вот, Улоф Пальме был еще более типичным представителем этой культуры, которую по русской традиции я бы назвал интеллигентностью, и которой у нас обладают немногие, особенно среди разного рода начальников. Пальме располагал к себе с первого взгляда. Через год после приезда в Стокгольм я и моя жена относились к нему с нежной любовью, почти как к родному человеку.

Когда зимой 1986 года из редакции «Известий» пришло задание взять интервью у Улофа Пальме, Он собирался с официальным визитом в СССР. Я был взволнован и даже напуган, хотя ничего особенного делать мне не предстояло – вопросы спустили сверху, наверное, из ЦК, согласовали их со шведами без меня и даже получили выверенный перевод ответов.

В общем, интервью уже было готово. Мне предстояло лишь зафиксировать факт присутствия советского журналиста в кабинете шведского премьер-министра, задать один-два вопроса, на которые ответы уже были получены, много улыбаться и поставить свое имя под текстом.

Ингвар Карлссон стал премьер-министром Швеции в результате трагической гибели Улофа Пальме

К сожалению, познакомиться лично с Улофом Пальме мне не довелось, хотя в его кабинет я все же попал немного позже, когда выполнил предписанный мне функционал с Ингваром Карлссоном – новым премьер-министром Швеции. Он осуществил давно согласованный визит главы шведского правительства в СССР.

Кстати, этого единственного случая было достаточно, чтобы на протяжении всех последующих лет он неизменно выделял меня из толпы журналистов и приветливо, с улыбкой кивал. Однажды даже лично предоставил мне право задать вопрос и назвал по имени. Русскую фамилию, видимо, запомнить ему было сложнее. Такова культура поколения шведов, к которой принадлежали Пальме и Карлссон.

И все же, Улоф Пальме разительно отличался от всех своих предшественников и, прежде всего, своего шефа и наставника Таге Эрландера, «отца нации», в команде которого он и Ингвар работали в молодости.

Более того, Улоф радикально отличался от политиков любой страны мира. Он совершенно не был похож даже на своего восприемника во власти Ингвара Карлссона.

Тот, в отличие от Пальме, родился в рабочей семье и, казалось бы, должен был быть проще, естественнее. Но, несмотря на простое происхождение или вследствие этого, он был внутренне скован – никогда не позволял себе выходки, которые были совершенно естественны для Улофа Пальме, родившегося и воспитывавшегося в очень состоятельной консервативной семье.