Лета. Река забвения

Предисловие

— Пап, расскажи историю.

Леона лежит рядом, уткнувшись носом мне в плечо. На улице уже темно, только тёплый свет фонаря под окном пробирается сквозь шторы. Пять лет — это возраст, когда истории нужны каждый вечер. Особенно про то, как я был маленьким.

— Какую?

— Про детство. Про то, где ты вырос.

Я глажу её по голове и смотрю в потолок. Там, за белой краской, за третьим этажом, за двадцатью годами, — остался посёлок К. Вышка мобильной связи на въезде. Заброшенная военная часть. Лес, в котором мы построили штаб. И четверо пацанов, не подозревающих, что обычные летние каникулы однажды превратятся в историю, которую я буду рассказывать своей дочери.

— Ну па-ап.

— Хорошо. Слушай.

Это случилось в две тысячи пятом. Я был на 10 лет старше тебя — и с вечно дрожащим левым глазом, когда волновался. Мы играли в GTA, жгли костры там, где не надо, и совсем не умели бояться по-настоящему.

А потом погас свет.

И всё завертелось.

— Долгая история?

— Достаточно, чтобы ты уснула. Но обещать не могу — там есть места, от которых спать расхочется.

Она придвинулась ближе. Я вздохнул и начал…

Посвящается моей дочери Леоне, которая не засыпает без историй. И друзьям, с которыми мы их прожили.

Глава 1. Патрон

24 августа 2005

Жадный Антон. Это прозвище прилипло к нему неспроста. И последние числа августа две тысячи пятого года стали тому ярким подтверждением.

Это было лето, когда из каждого утюга «Звери» пели про районы-кварталы, а в кинотеатрах крутили «Мадагаскар». Самые жаркие дни, к сожалению, остались позади. Теперь ребят ждало первое сентября в придачу со школой, контрольными и одноклассниками. Но впереди ещё целая неделя ничем не омрачённой свободы. И эту свободу четверо друзей — Саша, Ваня, Антон и Макс — тратили на самый священный ритуал: многочасовую игровую сессию.

Собрались у Антона. Его компьютер был предметом всеобщей зависти и гордости. Не какой-то древний «Пентиум», со скрипом тянувший «CS 1.6», а мощный, по меркам 2005 года, агрегат на базе процессора Intel Celeron. Интернета в посёлке, отрезанном от цивилизации болотами и границей, не было и в помине. Игры добывали по цепочке: кто-то привозил из Калининграда потрёпанный компакт-диск, и его содержимое, занимающее смешные по нынешним меркам 700–800 мегабайт, кочевало с жёсткого диска на жёсткий диск, обрастая царапинами.

В тот день настал черёд легенды — GTA: San Andreas. Тёплые тона Лос-Сантоса, гангста-рэп и Си Джей, стреляющий в Ballas, завораживали. Договорились, как всегда, честно: по очереди, миссия за миссией. Но стоило Антону усесться в скрипучее кресло, как пальцы впивались в мышку, а глаза прилипали к монитору, и договорённости испарялись.

— Антон, давай уже, моя очередь! — нетерпеливо ёрзал сзади Ваня.

— Сейчас, сейчас, эту миссию только доделаю... Ну одну ещё, ладно? За углом гараж, я там тачку классную видел, — бормотал Антон, даже не оборачиваясь.

За его спиной столпились остальные. Саша, пытавшийся сохранить видимость спокойствия, переминался с ноги на ногу. Макс, прислонившись к стене, уже двадцать минут смотрел в потолок с видом философа. Прошёл час. Два. Воздух в комнате стал густым от жара системного блока и всеобщего раздражения.

— Да ладно вам, — сквозь зубы процедил Антон, в очередной раз увидев на экране «Потрачено». — Вот сейчас точно...

Он не договорил. Монитор погас. Ровно, тихо, без судорог. Тёплые краски San Andreas схлопнулись в чёрную точку и исчезли. Удивлённо поморгал системный блок, и вентиляторы затихли. В комнате повисла гробовая тишина, нарушаемая только чириканьем воробьёв за окном.

Саша фыркнул:

— Это тебе знак, Антон. Карма. Наказание за жадность. Надо делиться с друзьями.

Антон злобно швырнул мышку на стол.

— Да отстань! Пробки, наверное, выбило. Идиотская сеть. Ладно, пошли гулять, раз электричества нет.

Предложение было спасительным. На дворе стоял обычный летний день. Воздух, пахнущий нагретой хвоей и скошенной травой, был густой и сладкий. Ребята натянули кеды и высыпали из подъезда типовой пятиэтажной хрущёвки, каких в России — великое множество. Их мир, мир детства, был крошечным и понятным: посёлок городского типа К., бывший военный городок при одной из самых крупных танковых частей Прибалтийского военного округа.

Теперь от той мощи остался «Полк». Так они называли территорию заброшенной воинской части. Три на три километра забвения. Казармы с пустыми глазницами окон, гигантский плац, треснувший и заросший подорожником, ангары для танков, где эхо шепталось с тенями. Гулять по самому посёлку было тоскливо. Четыре магазина («Продукты», «Хозтовары», «Промтовары» и казённый «Военторг»), почта, школа. Недавно на въезде, как памятник наступающему будущему, выросла могучая вышка мобильной связи. В девяносто третьем часть расформировали, и жизнь из посёлка К. ушла как вода в песок. Но для мальчишек полк стал Эльдорадо — местом, где можно было всё: лазать по руинам, играть в войну, прятаться в бесконечных подвалах. Официально территория принадлежала какому-то московскому фонду, и её охраняли пара старых прапорщиков — бывших служащих части. Для них это было кладбищем их молодости и империи, которую они потеряли. Они яростно гоняли мальчишек, если те лезли в бывшие административные здания, но смотрели сквозь пальцы на футбол на заросшем поле или упражнения на ржавых турниках спортивного городка.

В тот день ребята свернули в сторону старого танкового стрельбища. Это было другое царство — не казармы и плац, а огромное, поросшее бурьяном и низким кустарником поле, изрытое полузаросшими воронками и усеянное гильзами. Воздух здесь был особенный, с запахом горькой полыни, сырой земли и едва уловимым, въевшимся в почву за десятилетия металлическим духом — смесью ржавчины и старого пороха.

Их «мародёрство» здесь имело чёткую цель. Они ходили, уткнувшись носом в землю, высматривая в траве не яблоки, а «семидырки» — семидырные артиллерийские пороховые шашки-трубки или, ещё лучше, целые гильзы от патронов. Их в полку было бесконечное множество — наследие могучей армии, ставшее теперь детскими трофеями. «Семидырки», брошенные в костёр, весело и яростно шипели, выбрасывая столб искр и едкого дыма. Но главным кушем, настоящей удачей считался целый, нестреляный патрон. По правилам, военные должны были отчитываться за каждый выданный боеприпас, но в нашей действительности, особенно в лихие 90-е, патроны терялись, списывались «как отстрелянные» и навсегда оставались лежать в земле. Найти такой — было всё равно что выиграть в лотерею.

— У-у-ух ты! Пацаны, глянь! — вдруг крикнул Макс, замирая на месте. Он медленно поднял с земли серо-стальной цилиндрик с острым носиком. В его руке лежал целый, невредимый патрон. Короткий, холодный, с острым носиком — 5,45 мм, от Калашникова. Настоящий. Миниатюрная машина смерти, ставшая игрушкой.

— Ну всё, — сказал Ваня, и в его голосе зазвучал знакомый лихой и безрассудный азарт. — Разводим костёр.

Это была самая идиотская, самая бездумная и оттого невероятно притягательная затея, которую они проворачивали раз-другой в месяц. Ритуал. Их личная, подростковая русская рулетка. Они быстро, привычными движениями, собрали сушняк и подожгли. Огонь жадно принялся пожирать хворост, отбрасывая на их серьёзные лица прыгающие тени. Все знали правила и помнили страшную, ходившую по посёлкам байку о парне из соседней деревни, которого такая вот «игральная» пуля из костра зацепила навылет, покалечила на всю жизнь.

От этого знания в горле пересыхало, а в животе холодело, но ноги сами несли вперёд, к огню. Антон взял у Макса патрон. На секунду все замирают, глядя, как огненный свет играет на латунной гильзе.

— Ну что... — прошептал Антон. — По старой схеме. — Он делает широкий замах и швыряет патрон прямо в самую гущу пламени.

— Валим!

И все бросаются врассыпную. Примерно через пять секунд из огня вырвалось не шипение, а сухой хлёсткий щелчок — это сработал капсюль. И следом — оглушительный, резкий, как удар хлыстом, ВЗРЫВ. Не такой, как в кино, а короткий, яростный, неожиданно близкий. Из костра, будто разъярённая оса, с тонким злобным свистом вылетела раскалённая докрасна пуля. В тот же миг инстинкт, усиленный предыдущими «играми», дёрнул их тела к земле. Они лежали, уткнувшись лицом вниз. Над головой пронеслось что-то раскалённое и стремительное, разрезая воздух. Сердце колотилось, выпрыгивая из груди, в ушах звенело от выстрела, а по спине бежал ледяной пот страха. Они лежали, не дыша, прижавшись к земле, и этот страх был живым, острым и всепоглощающим.

Прежде чем они успели прийти в себя, из-за поворота старой бетонки, ведущей к стрельбищу, донёсся яростный лай и крик, пьяный от злости:

— Сволочи мелкие! Опять вы тут, уроды?!

На краю поля стояли два охранника, а с ними — овчарка на поводке, которая уже рвалась вперёд. «Нас нашли», — пронеслось в голове, разрыв патрона был слишком громким и был слышен далеко.

— Шухер! — дико крикнул кто-то, и это слово вновь становится для них спасительным паролем.

Они вскочили как ошпаренные и помчались через поле к забору на другом конце, петляя между воронок. Сзади доносились ругательства и всё приближался лай собаки.

Ноги путались в бурьяне, дыхание рвалось из груди клочьями, но страх гнал вперёд. Они перелетели через забор, как птицы, не чувствуя ни колючек, ни ударов о ржавое железо. Только отбежав на безопасное расстояние, остановились, опёрлись руками о колени и стали жадно глотать воздух. Сначала никто не мог вымолвить ни слова. Потом, встретившись взглядами и увидев в глазах друг друга тот же дикий ужас и странное, искажённое облегчение, они разразились диким смехом. Смеялись истерично, до слёз и боли в животе. Они были живы. Они снова удрали. А патрон... он был взорван. И это было так страшно и так... круто.

— Ладно, — вздохнул Антон, у которого уже чесались руки снова сесть за компьютер. — Пошли ко мне, свет уже, наверное, дали.

— Уж нет, — твёрдо заявил Саша, вспомнив утреннюю несправедливость. — Ты опять всех зажмёшь. У меня дома никого. Пошли ко мне. У меня поиграем.

В Сашиной квартире пахло уютом и свежестью. Он поставил чайник, выложил на стол пачку печенья «Юбилейное» и банку варенья. С торжествующим видом нажал кнопку на системном блоке своего более скромного компьютера. И… ничего не произошло. Не зажужжали вентиляторы, не замигал светодиод.

— Странно...

Саша щёлкнул выключателем настольной лампы. Лампа не загорелась. В квартире стояла тишина, нарушаемая только тиканьем настенных часов.

— Во всём доме света нет? — прошептал Ваня.

Ребята разбежались по квартире, щёлкали выключателями. Ничего. Саша выскочил на лестничную клетку. Там было тихо, только лучи уходящего солнца пробивались через окно на площадку. Он спустился к этажному щитку. Автоматы были во взведённом состоянии. Но соседский счётчик с вращающимся диском стоял намертво. Диск не двигался.

Лёгкая неуверенность, игольчатая и холодная, кольнула Сашу под ложечкой. Он вернулся.

— Нет света. Во всём подъезде. И счётчик не крутится.

— Гроза, может? — предположил Антон, но за окном было ясно.

— Пошли погуляем, — снова предложил Макс, но в его голосе уже не было прежнего сарказма, а лишь горечь от неудавшейся игры.

Они вышли. И замерли.

Посёлок погружался в сумерки, но этого как будто никто не заметил. На улицах не горели фонари. Ни один. Окна домов были тёмными, слепыми. Не слышно было привычного гула телевизоров, не видно синего мерцания экранов в окнах. Тишина была абсолютной, давящей, ни музыки, ни криков, ни рёва мопеда. Только тревожное стрекотание кузнечиков и где-то вдали одинокий лай собаки. Такой тишины в посёлке не было давно.

Стемнело. Небо, усеянное невероятно яркими звёздами — так бывает когда вдруг исчезает привычный свет привычной цивилизации, — нависло чёрным колпаком. Посёлок исчез, растворился во тьме. Только смутные силуэты домов угадывались на фоне чуть более светлого неба. Ребята, не сговариваясь, поплелись по домам.

Саша зашёл в свою квартиру. В гостиной при тусклом свете керосиновой лампы сидели родители. Мать, Ольга Сергеевна, с сосредоточенным лицом штопала что-то. Отец, Анатолий Сергеевич, участковый уполномоченный, сидел у окна и смотрел в чёрный квадрат ночи.

Глава 2. Участковый

24 августа 2005

Сегодня Анатолий Сергеевич проснулся чуть позже обычного не от звонка будильника, а от настойчивого, но ласкового прикосновения солнечного луча, пробившегося сквозь неплотно задёрнутые шторы. Все домашние ещё спали, и в квартире царила та особенная утренняя тишина, когда мир за окном только пробуждается. Он пошёл на кухню, и яркий свет ударил в лицо, заставляя прищуриться. Небо над городком было безоблачным, обещающим ещё один тёплый августовский день, каких в этом году было в избытке.

Перед выходом он, как обычно, задержался у зеркала. Анатолий Сергеевич всегда выглядел с иголочки: выглаженная рубашка, идеально сидящий китель, начищенные до блеска ботинки. Всё в его облике говорило о порядке, дисциплине и уважении к себе и своей работе.

На работу он отправился пешком. Узкие улочки, ещё не прогретые до конца солнцем, были полны привычных звуков: где-то скрипнула калитка, вдалеке залаяла собака, из открытого окна донёсся приглушённый смех. Бабушки уже сидели на лавочках у подъездов, обсуждая последние новости посёлка. Их голоса, переплетающиеся с чириканьем воробьёв, создавали фоновый шум, который Анатолий Сергеевич воспринимал как неотъемлемую часть своей жизни. Дети, ещё сонные, но уже полные энергии, гоняли мяч на пыльной площадке, их звонкие крики разносились по дворам. Два мужика, соседи по подъезду, сидели на скамейке с газетами и бутылкой пива, неспешно обсуждая рыбалку. Обычная жизнь, обычный день. И Анатолий Сергеевич, проходя мимо, кивал им, обмениваясь короткими, но ёмкими фразами, в которых чувствовалось взаимное уважение.

Обычно он приходил в опорный пункт за пятнадцать минут до начала смены, чтобы спокойно выпить чашку чая и настроиться на рабочий лад. И сегодняшний день не был исключением. Он включил старенький компьютер, и вдруг на экране появилось письмо. От коллег из управления. О том, что на днях приедут из службы безопасности. То ли с предложением о сотрудничестве, то ли просто с целью сбора информации и содействия в работе для выявления потенциально неблагоприятных особ. Анатолий Сергеевич был к этому готов. Такие визиты не были редкостью в приграничном посёлке. Он знал, как держать лицо, даже если внутри что-то ёкало, ничто не могло выдать ни капли тревоги. Он был профессионалом. И, откинувшись на спинку стула, подумал: «Дни обещают быть насыщенными».

Открыв большую толстую папку, пахнущую пылью и чужими бедами, он начал работать с заявлениями. Каждое заявление – это чья-то маленькая драма, которую Анатолий Сергеевич должен был распутать, а порой просто выслушать, чтобы человеку стало легче. Вот, например, Попова Матрёна Ивановна, известная на весь посёлок своим буйным нравом и не менее буйным сожителем, Ивановым Андреем Ивановичем. Участковый улыбнулся, читая её корявый почерк:

«Я, Попова Матрёна Ивановна, заявляю, что мой сожитель Иванов Андрей Иванович 23 августа 2005 года нанёс мне удар кулаком в глаз. Прошу применить к нему меры, но не сажать. Тяжело в наше время без мужчины. Отнеситесь с пониманием».

И таких заявлений, где обе стороны (и жертва, и агрессор) были ему известны как облупленные, на столе лежала целая гора. Обычно он приходил, проводил профилактическую беседу первый раз, но если это не помогало, вызывал наряд из соседнего города, и они дебошира увозили в обезьянник, так называемую тюрьму в отделении милиции, где за решёткой «особо буйные» могли провести ночь, а то и две. После чего они становились снова покладистыми. Но, так как у многих людей память коротка, раз в полгода с некоторыми это нужно было проделывать, чтобы держать их в послушании. Вообще, Анатолий Сергеевич был достаточно добрым милиционером. Люди уважали его, любили, но и побаивались. Знали, что его невозможно подкупить. Он был за чистоту и верховенство буквы закона. Хотя в некоторых моментах проявлял гибкость, если это не противоречило его внутреннему кодексу чести.

Закончив разбирать заявления, он уже планировал выходить на подомовой обход, чтобы общаться с дебоширами и просто поддерживать порядок в своём маленьком, но таком важном мире.

Как вдруг резко потух экран монитора. Такое случалось часто в этом посёлке. Перебои с электричеством были привычным делом, особенно в грозу или когда на подстанции проводились плановые работы. Анатолий Сергеевич отложил ручку и потянулся к стационарному телефону, чтобы позвонить технику и уточнить, что случилось. Но телефон молчал. Мёртвая тишина в трубке. Странно. Обычно даже при самых серьёзных авариях связь оставалась.

Он вышел из кабинета. В коридоре было темно, но это не удивило. Из соседних кабинетов доносились приглушённые голоса, но не было привычного шума работающей техники, жужжания ламп дневного света. Он выглянул в окно. Августовское солнце, хоть и клонилось к закату, всё ещё щедро заливало посёлок золотистым светом. В посёлке К. летом темнело поздно, после восьми вечера, так что отсутствие искусственного освещения пока никак не сказывалось на жизни людей. Взяв свой фонарь (скорее по привычке, чем по необходимости) и проверив батарейки, Анатолий Сергеевич покинул опорный пункт.

Улица встретила его привычным летним гулом. Дети всё так же гоняли мяч, их крики и смех разносились далеко по округе. Взрослые стояли группами, обсуждая последние новости и, конечно, отключение света, но без всякой тревоги, скорее с досадой на очередную бытовую неурядицу.

Он пошёл по своему обычному маршруту. Мимо магазина, где у входа стояли люди, обсуждая, что холодильники могут потечь, если свет не дадут до утра. Мимо почты, где бабушки на лавочках всё так же оживлённо переговаривались, не обращая внимания на отсутствие ламп в окнах. Два мужика с пивом всё ещё сидели на месте, их лица выглядели обычными, чуть вялыми от жары.

Анатолий Сергеевич подошёл к ним.

— Здорово, мужики. Что, опять свет вырубили?

Один из них, Петрович, медленно повернул голову.

— А? Здорово, Сергеич. Да вот… сидим. Опять, будь он неладен, этот свет. Сказали, до утра не будет. Хорошо, хоть светло ещё, можно посидеть по-человечески.

Второй, Михалыч, кивнул.

— Да. Вот, допиваем. Завтра с утра на рыбалку. Может, хоть там отдохнём от этих перебоев.

Анатолий Сергеевич кивнул. Ничего необычного. Он перекинулся с ними парой слов, узнал, как дела, нет ли проблем и что нового в посёлке. Всё было как всегда.

Он вернулся домой. На кухне при тусклом свете лампы его ждала супруга с горячим ужином. И в этот момент в квартиру зашёл Саша.

— Пап, что случилось? — спросил он, и его голос прозвучал громче, чем он хотел. — Почему во всём посёлке нет света? Нигде!

Отец медленно повернул голову. В свете лампы Саша увидел его лицо в котором не было ни капли тревоги.

— Ничего страшного, сынок, — голос отца был бодрым и уверенным. — Давайте ужинать.

Он сделал глоток чая и улыбнулся.

— Завтра будет обычный день.

Глава 3. Периметр

25 августа 2005

Тишина, в которую погрузился Саша на следующее утро, была густой, как кисель. Он проснулся не от писка будильника, а оттого, что этого писка не было. Солнце уже вовсю выжигало росу на подоконнике, длинный луч тыкался в лицо. На механических часах «Командирские» — подарок отца — без пяти девять. Дома никого уже не было. Родители всегда уходили к восьми.

Кухня встретила его пустотой. Не пахло кофе, не шумел советский холодильник «Саратов». Молчание было абсолютным. Саша, движимый привычкой, щёлкнул выключателем настольной лампы — ничего. Всё ещё ничего. Он поставил на газовую плиту алюминиевый чайник, гулко стукнув им о конфорку, звук отозвался эхом в пустой квартире. Позавтракал в тишине, и эта тишина начала давить на барабанные перепонки. Тогда он открыл окно, и квартира наполнилась криками малышни, которая уже гоняла мяч во дворе.

С надеждой он потянулся за своим главным связным с миром — телефоном Siemens C65. Новый, с цветным экраном и камерой. Это был не какой-то кирпич по типу Nokia 3310. А целый центр развлечений в кармане. На экране загорелась знакомая заставка, появилась полная «антенна». И тут же — маленький, но убийственный крестик рядом с ней. «НЕТ СЕТИ». Саша не поверил. Перезагрузил. То же самое. Он подошёл к окну, поднял руку с телефоном выше — ритуал, знакомый каждому, кто жил в зоне неуверенного приёма. Ничего. Вышка мобильной связи, та самая, сорокаметровая стальная паутина, маяк прогресса в их захолустье, стояла на въезде, сверкая на солнце. Но она молчала. Это было невозможно. Она пережила и ураганы с Балтики, и ледяные дожди. Не могла же просто взять и... выключиться.

Червячок беспокойства разом прогрыз путь прямо к сердцу. Нужно было найти друзей.

Макс жил в доме напротив. Саша за какие-то две минуты добежал до него и принялся колотить в знакомую дверь, украшенную наклейкой с черепом и перекрещенными костями.

— Макс! Эй, спящая красавица, вставай!

В ответ — гулкая тишина. Саша приложил ухо к двери. Ни звука телевизора, ни привычного грохота басов из старого музыкального центра, на котором Макс обычно слушал свой Rammstein. Ничего. Саша постучал ещё, уже отчаяннее, но дверь оставалась немой и закрытой. Тогда он побежал к Ване. Дверь открылась не сразу, и когда Ваня появился на пороге, по его лицу было видно — он тоже только что встал.

— Привет... — Ваня зевнул во весь рот, потирая волевой подбородок с ямочкой. — Что так рано?

— Мои на работе, света нет. Делать дома нечего. Зашёл за Максом, а он не открывает.

Ваня нахмурился.

— Да спит, наверное.

— Давай сходим к Антону, — предложил Ваня, уже натягивая кроссовки. — Он-то точно дома, его мама никогда не выпускает не накормив.

Антон жил на пятом этаже. Дверь открыл его отец, дядь Стас. Высокий, когда-то могучий, а теперь как будто немного съёжившийся внутри себя мужчина. На его лице, обветренном и жёстком, лежала печать того, что видели немногие: пески Афганистана и слепящая чернота четвёртого энергоблока Чернобыля. Дядь Стас улыбнулся им, но глаза остались где-то далеко — то ли в Афгане, то ли в Чернобыле. Антон говорил, у отца бывают «флешбэки». Сейчас был именно такой взгляд: вроде смотрит на тебя, а видит что-то другое. И страшно спросить — что.

— А, пацаны! — его голос был хриплым, будто простуженным, но приветливым. — Тоха! Твоя свита пожаловала! Отрывай пятую точку от кровати!

Из глубины квартиры донёсся сдавленный стон. Пахло блинами и чем-то домашним, уютным. В дверном проёме кухни мелькнула тётя Зоя, мать Антона — маленькая, юркая женщина с добрыми, но вечно бегающими, полными беспокойства глазами. Она ассоциировала себя не с собой, а с семьёй: её муж, её сыновья — это были её вселенные, и тревожилась она всегда за них, никогда за себя.

— Сашенька, Ванюша! Заходите, чайку попьёте!