- -
- 100%
- +
Уэнсдей
Пролог: Тени Норт-Хилла
Ночь над Норт-Хиллом задыхалась. Звук полицейских сирен вяз в неестественно плотном, чернильном тумане, который тяжелым саваном осел на асфальт, пахнущий сырой землей и предсмертной тревогой. Офицеры, выходившие из складского терминала №9, шатались, как контуженные. Молодого стажера вывернуло прямо у входа — его разум отказался принимать геометрию той «мясной лавки», в которую превратился бетонный зал.
Детектив Миллер стоял у входа, нервно сминая в кармане пачку сигарет. К нему подошел его помощник, сержант Картер, чье лицо в свете мигалок казалось бледным пергаментом.
— Шериф, это не просто бойня, — голос Картера дрожал. — Мы пробили их по базе. Это не рядовые шестерки. Здесь лежат «Псы Войны» — наемники высшего эшелона. Торговля людьми, поставки тяжелого вооружения, наркотрафик от побережья до побережья... Это люди, которые сами привыкли быть кошмаром.
Миллер сплюнул на землю, глядя на зияющий зев склада.
— И какого черта эти «псы» забились в этот крысиный угол на окраине Норт-Хилла?
— В том-то и дело, шериф. Судя по расположению тел и укрепленным точкам, они не совершали сделку. Они... они баррикадировались. Они бежали от чего-то. Заперлись здесь, превратив склад в крепость, и ждали.
— Похоже, то, от чего они бежали, умеет просачиваться сквозь стены, — мрачно отозвался Миллер и шагнул внутрь.
Внутри склада царила противоестественная тишина. Помещением правил первобытный мрак. Миллер перешагнул через чью-то руку, всё еще сжимающую бесполезный автомат, и подошел к единственному выжившему. Тот сидел в углу, судорожно вцепившись в термоодеяло; фольга скрежетала в гробовой тишине.
— Как тебя зовут? — тихо спросил Миллер. — Что здесь произошло?
Мужчина поднял голову. Его лицо превратилось в серую маску.
— Сначала свет... — прохрипел он. — Он словно свернулся. А потом пришел туман. Черный туман, живой, как рой насекомых. Он забивал нам глотки, чтобы мы не могли даже вскрикнуть. Мы стреляли, но пули просто исчезали в нем. А потом... появились они. Два багровых глаза. Шерх... шерх... Наши ребята падали, как скошенная пшеница. Они умирали с криком, который застревал у них в гортани.
— Если он вырезал профессионалов за три минуты... почему ты еще дышишь? — Миллер пристально посмотрел на него.
Мужчина медленно отпустил края одеяла и повернулся спиной. Рывком сбросив рубашку, он обнажил лопатки. На бледной коже зияло Клеймо — угольно-черные, пульсирующие борозды, похожие на когтистые росчерки самой бездны. Оно не было выжжено — оно казалось частью его новой, отравленной сущности.
Последняя остановка перед бездной
Дорога к «Невермору» напоминала бесконечную черную ленту, вьющуюся сквозь густые, задыхающиеся от тумана леса Вермонта. Внутри семейного «Кадиллака» Аддамсов стояла атмосфера, которую любой нормальный человек назвал бы погребальной, но для этой семьи она была обычным вторником.
Уэнсдей сидела у окна, неподвижная и холодная, как надгробная плита. На её плече, вцепившись пальцами в ткань черного пальто, замер Вещь. Его швы на запястье слегка подергивались в такт неровностям дороги. Он был единственным, кто понимал её без слов, и сейчас его неподвижность выражала солидарность с её нежеланием находиться здесь.
— О, моя маленькая грозовая тучка! Посмотри на этот пейзаж! — Гомес Аддамс, чей энтузиазм был столь же безграничен, сколь и утомителен, прижал ладонь к груди. — Разве это не прелестно? Идеальное место, чтобы зачахнуть от тоски.
Он повернулся к жене и с неистовой страстью поцеловал её руку до самого локтя.
— Мортиша, дорогая, этот воздух пахнет надеждой на катастрофу. Ты помнишь, как мы здесь впервые встретились?
Мортиша Аддамс ответила ему томным, полузакрытым взглядом.
— Как я могла забыть, мон шер? Ты тогда был так прекрасен в своем обвинении в убийстве...
Вещь на плече Уэнсдей выразительно сложил пальцы в жесте, имитирующем рвотный позыв. Уэнсдей едва заметно дернула уголком губ.
— Если вы закончили обмениваться любезностями над моей могилой, я бы хотела напомнить, что это не «путешествие по местам боевой славы», а депортация, — её голос прозвучал как удар скальпеля о кафель. — Вы отсылаете меня в школу-интернат, потому что я «слишком остро» отреагировала на попытку убийства моего брата.
— Уэнсдей, дорогая, — Мортиша перевела взгляд на дочь. Между ними всегда висела незримая стена. — Мы лишь хотим, чтобы ты была среди себе подобных. В «Неверморе» ты научишься контролировать свои способности.
— Я не хочу быть среди «себе подобных», мама. Я предпочитаю быть одна.
Пагсли, сидевший между ними, тихо всхлипнул, пытаясь незаметно поджечь фитиль самодельной петарды. Уэнсдей, не глядя, отобрала у него зажигалку и передала её назад, где Вещь ловко поймал её и спрятал в карман сиденья.
За рулем Ларч издал низкий, вибрирующий стон. Машина плавно повернула, и сквозь пелену дождя проступили очертания академии. Огромные готические шпили «Невермора» пронзали низкие тучи, выглядя как когти гигантского чудовища.
— Мы на месте, — торжественно объявил Гомес. — Твой новый дом, Уэнсдей.
Уэнсдей посмотрела на кованые ворота. Вещь спрыгнул с её плеча ей на колени и быстро застучал пальцами по её ладони: «Я с тобой. Будет весело».
— Это не дом, — прошептала она, сжимая холодные «пальцы» Вещи. — Это поле боя.
«Кадиллак» тяжело затормозил перед массивными коваными воротами. Ларч нажал на сигнал, и звук, низкий и гулкий, словно стон пробудившегося левиафана, разнесся над лесом. С лязгом железа о железо створки медленно разошлись в стороны.
Перед ними предстала Академия «Невермор». Она была величественна в своем уродстве. Огромное здание из серого камня, изъеденного временем и вечной сыростью, возвышалось над долиной, как готический собор, затерянный в кошмаре. Десятки шпилей, острых, как иглы, пронзали низкое свинцовое небо. Горгульи с вытаращенными глазами и хищными оскалами свисали с карнизов, словно застывшие в камне грешники, готовые в любой момент сорваться вниз. По стенам, обвивая стрельчатые окна, карабкался мертвый плющ, похожий на вены на руке мертвеца. В каждом изгибе архитектуры сквозило что-то чуждое человеческому глазу — геометрия здесь была ломаной, неправильной, вызывающей легкое головокружение.
— Какое очаровательное захолустье, — Мортиша вышла из машины, раскрыв над собой черный зонт, хотя дождь почти прекратился. — Здесь всё так же пахнет сырой землей и несбывшимися надеждами.
Уэнсдей спрыгнула на гравий. Она чувствовала, как сотни глаз из окон-бойниц наблюдают за ними. Вещь, высунувшись из рукава её пальто, быстро перебирал пальцами, указывая на главную лестницу.
Там, в окружении статуй, их уже ждали. Директор Лариса Уимс стояла в центре, величественная и непоколебимая, как скала. Её белоснежная улыбка была единственным светлым пятном на фоне мрачного фасада, и от этого она казалась еще более искусственной.
— Гомес! Мортиша! — её голос колокольным звоном разнесся по двору. — Прошло столько лет, а вы всё так же... по-своему прекрасны.
Пока родители обменивались светскими ядами с директором, Уэнсдей начала методично сканировать толпу учеников, высыпавших на балкон. Она видела пестрые компании оборотней в ярких куртках, сирен с их холодными взглядами и вампиров, прячущихся в глубоких тенях арок.
Но один силуэт выбивался из общей массы, притягивая взгляды сильнее, чем готические своды самой академии.
Чуть в стороне от парадного входа, прислонившись к статуе плачущего ангела, стоял юноша. Он выглядел так, словно сошел с обложки журнала для аристократов или со старинного полотна. У него были правильные, точеные черты лица, волевой подбородок и копна темных волос, которые легкий ветер небрежно бросал ему на лоб. В его облике не было неряшливости, присущей подросткам; каждая деталь — от идеально сидящего пальто до легкой, едва заметной полуулыбки — излучала уверенность и холодное спокойствие.
Мимо него, нарочито замедляя шаг, проходила стайка девушек в школьной форме. Сирены и оборотни, обычно высокомерные или шумные, сейчас то и дело бросали на него быстрые, полные надежды взгляды. Одна из них что-то тихо прошептала, и они дружно рассмеялись, оборачиваясь и ожидая, что он ответит им хотя бы кивком. Даже самые дерзкие ученицы замирали неподалеку, поправляя прически и надеясь поймать его внимание.
Юноша не игнорировал их — он одаривал каждую вежливой, ослепительно-красивой улыбкой. Но эта улыбка была странной: она казалась безупречной, как у профессионального актера, и совершенно пустой внутри.
Его взгляд, мягко скользнув по толпе поклонниц, внезапно остановился на новоприбывшей гостье в черном. В то время как другие старались выглядеть лучше, эта девочка с косичками стояла неподвижно, как изваяние из темного мрамора. Юноша смотрел на неё не с обожанием или любопытством, а с глубоким, расчетливым интересом. Словно он увидел единственную деталь в этом цирке, которая действительно заслуживала его профессионального внимания.
Вещь на плече девочки внезапно напрягся. Его «указательный палец» медленно повернулся в сторону красавца, а затем быстро застучал по её ключице тревожную, рваную дробь: «Хищник. Слишком идеальный. Опасность».
Она не ответила на улыбку и не отвела взгляда. Внутри неё проснулась привычная тьма, отвечая на скрытый вызов этого «принца».
— Уэнсдей, дорогая, ты слушаешь? — Мортиша положила руку дочери на плечо, прерывая их безмолвную дуэль взглядов. — Директор Уимс говорит, что в этом году в школе действует программа обмена. Александр Блэк — лучший студент из своего заведения. Тебе стоит быть... дружелюбнее.
— Моё дружелюбие обычно заканчивается вскрытием, мама, — не оборачиваясь, ответила Уэнсдей. — А этот экземпляр выглядит так, будто его уже забальзамировали для выставки. Слишком уж он безупречен.
Она снова посмотрела на Блэка, но тот уже вежливо отвечал на какой-то вопрос директора, слегка склонив голову в изысканном жесте. В его красоте было что-то стерильное, пугающее своей правильностью.
Они двинулись к массивным дверям, вырезанным из цельных стволов столетнего дуба. Внутри «Невермор» не разочаровывал — он был воплощенным торжеством мрака и избыточности. Высокие сводчатые потолки терялись в густой тени, куда не дотягивался свет редких факелов, закрепленных в железных руках-держателях. Стены были увешаны гобеленами, которые за века выцвели до цвета запекшейся крови; на них были изображены сцены из истории изгоев, больше напоминавшие анатомические атласы или кошмары безумца. Под ногами скрипел холодный мрамор, и эхо от их шагов разлеталось по коридорам, словно за ними следовала невидимая свита.
— Здесь всё так же... уютно, — Гомес вдохнул пыльный воздух с таким видом, будто вдыхал аромат редчайших роз. — Мортиша, ты помнишь ту ночь в библиотеке?
— Каждую секунду, мон шер. Твои крики о помощи были столь мелодичны, — прошептала Мортиша, не сводя глаз с горгульи, охранявшей поворот.
Они поднялись по винтовой лестнице, ступени которой были стерты в центре поколениями учеников. Наконец, остановились перед дверью с тяжелым бронзовым кольцом в виде головы волка. Директор Уимс распахнула её, приглашая гостей в свой кабинет.
Кабинет Ларисы Уимс был сердцем этого каменного зверя. Огромное круглое пространство с высокими окнами-бойницами, через которые пробивался тусклый свет. В центре стоял массивный стол из мореного дуба, изъеденный временем. Стены занимали стеллажи с фолиантами в переплетах из кожи странных существ, а в углу тускло мерцал перламутром скелет сирены в полный рост.
— О, Лариса, — Мортиша провела кончиками пальцев по спинке бархатного кресла. — Здесь всё тот же запах... Старая бумага, сушеная белладонна и легкий привкус неминуемой гибели. Ничего не изменилось.
— Разве что пыли стало чуть меньше, какая жалость, — добавил Гомес, с обожанием озираясь по сторонам. Он подошел к каминной полке, где стоял старинный кубок. — Помнишь, Кара Миа, как мы прятались здесь во время комендантского часа? Твой смех тогда заглушал даже крики мандрагор.
Мортиша едва заметно улыбнулась, и этот жест был полон такой мрачной нежности, что Уэнсдей почувствовала, как в горле застрял комок сухого льда.
— Гомес, дорогая Мортиша, — Уимс грациозно опустилась в свое кресло, сложив руки в замок. — Мы все храним... теплые воспоминания о ваших годах здесь. Но сегодня мы здесь ради Уэнсдей.
Директор перевела взгляд на девочку, которая стояла у окна, демонстративно игнорируя семейную идиллию. Уэнсдей разглядывала внутренний двор, где тени от горгулий накрывали гравий черными пятнами.
— Уэнсдей — уникальный случай, — продолжала Уимс. — Её таланты... специфичны. Но «Невермор» всегда был домом для тех, кто не вписывается в рамки даже среди изгоев.
— Мы надеемся, что она научится здесь контролировать свою тьму, — Мортиша посмотрела на дочь. — И, возможно, перестанет использовать брата в качестве наживки для акул.
— Это было научное исследование выносливости Пагсли, — холодно вставила Уэнсдей, не оборачиваясь. — К сожалению, его метаболизм оказался слишком быстрым для челюстей хищника.
Вещь, устроившийся на краю стола директора, согласно застучал пальцами по дереву.
— В любом случае, — Уимс вытащила из папки лист бумаги, — расписание составлено, комната подготовлена. Уэнсдей, ты будешь жить в «Офелия Холл». Твоя соседка — Энид Синклер.
При упоминании названия общежития Мортиша вдруг замерла, и её глаза на мгновение вспыхнули теплым, почти призрачным светом. Она обернулась к директору, прижав тонкие бледные пальцы к груди.
— «Офелия Холл»? Лариса, неужели это та самая комната? Наша с тобой старая комната?
Директор Уимс мягко кивнула, и на её лице впервые проступила настоящая, не дежурная ностальгия.
— Именно так, Мортиша. Я подумала, что это будет символично. Те же своды, тот же вид на внутренний дворик.
— О, Кара Миа! — Гомес мгновенно оказался рядом с женой, обхватывая её за талию. — Я помню это окно! Помнишь, как я забирался по плющу с окровавленной розой в зубах, а ты читала мне стихи о разложении и вечной муке? Это было так... гигиенично!
— Я помню, как ты сорвался и сломал себе два ребра, любимый, — прошептала Мортиша, касаясь его щеки. — Твои стоны боли были самой прекрасной музыкой той осени.
Уэнсдей, наблюдавшая за этой сценой, почувствовала, как по коже пробежал неприятный холодок — и вовсе не тот, который она любила.
— Энергичная соседка в комнате с «семейной историей»? — её голос прозвучал как лязг засова в склепе. — Вы превращаете мою ссылку в сентиментальный кошмар. Надеюсь, эта Энид не склонна к спонтанному пению или коллекционированию мягких игрушек. В противном случае, боюсь, комната Офелии оправдает свое название гораздо быстрее, чем вы ожидаете. Офелия, как известно, плохо кончила в окружении цветов.
Вещь на краю стола выразительно сложил пальцы в знаке вопроса, словно спрашивая: «Мне уже начинать копать вторую яму?»
— Уэнсдей, дорогая, — Мортиша посмотрела на дочь с легкой, почти неуловимой грустью. — Иногда то, что мы ненавидим больше всего, становится нашей самой глубокой привязанностью.
— Сомневаюсь, — отрезала Уэнсдей, подхватывая свой рюкзак. — Я предпочитаю свои привязанности в забальзамированном виде.
Радужный террор Офелия Холл
Путь до Офелия Холл казался Уэнсдей дорогой на эшафот, только вместо палача её ждала неизвестность, пахнущая жевательной резинкой. Родители остались внизу, обсуждая с Уимс детали её «перевоспитания», и теперь только Ларч, тяжело ступая по лестницам, тащил её массивные чемоданы.
Когда они остановились перед дверью с номером комнаты, Уэнсдей на секунду замерла. Она приложила ладонь к темному дереву, надеясь почувствовать эхо материнских воспоминаний, но вместо этого услышала приглушенный ритмичный грохот — нечто, напоминающее музыку, если бы её исполнял обезумевший станок.
Ларч толкнул дверь.
Уэнсдей сделала шаг внутрь и инстинктивно прикрыла глаза рукой, словно попала под прямой удар прожектора.
Комната была разрезана ровно пополам, как мозг пациента после лоботомии. Левая сторона, предназначенная для Уэнсдей, оставалась верна готическому идеалу — темное дерево, пыльные углы и серое марево из окна. Но правая сторона... она была похожа на взрыв на фабрике по производству единорогов. Постеры с корейскими поп-группами, гирлянды, светящиеся всеми цветами спектра, и такое количество розового, что у Уэнсдей зачесались глазные яблоки.
В центре этого хаоса, на кровати, заваленной плюшевыми тварями, сидела девочка. Её волосы были окрашены в пастельные тона, а на пальцах блестели разноцветные когти.
— О. Мой. Бог! — взвизгнула девочка, вскакивая на ноги. — Ты Уэнсдей Аддамс, да? Привет-привет-привет! Я Энид Синклер. Мы теперь соседки, и это просто... Вау!
Она бросилась к Уэнсдей, явно намереваясь заключить её в объятия. Уэнсдей мгновенно выставила перед собой руку, и Вещь, выскочив из рукава, угрожающе растопырил пальцы, заставив Энид замереть на месте.
— Если ты коснешься меня, ты лишишься пальцев быстрее, чем успеешь сказать «радуга», — голос Уэнсдей был холоднее, чем лед на могиле.
Энид не испугалась. Напротив, её глаза расширились от восторга, когда она увидела Вещь.
— Офигеть! Живая рука! Это так... в стиле ретро-хоррора! Слушай, у меня тут есть лишний блеск для губ, если хочешь...
— Мои губы не видели ничего ярче черной помады с десяти лет, — Уэнсдей прошла к своей кровати и начала методично сбрасывать розовые подушки, которые Энид успела «любезно» подложить на её сторону. — Мы договоримся сразу. Между нашими половинами комнаты проходит невидимая граница. С твоей стороны — этот визуальный терроризм. С моей — тишина и покой. Любое нарушение границы будет караться... изобретательно.
Энид обиженно надула губы, но через секунду снова засияла.
— Окей, готичная принцесса, я поняла! Кстати, ты уже видела новенького? Ну, того, который по обмену? Он стоит во дворе, и, кажется, все девочки школы уже записались в очередь на «просто посмотреть». Его зовут Александр. Он такой... — Энид мечтательно закатила глаза, — ...как будто его нарисовали ангелы.
Уэнсдей замерла с чемоданом в руках. Она вспомнила тот взгляд у статуи ангела. Холодный, расчетливый взгляд, который никак не вязался с образом «нарисованного ангела».
— Ангелы обычно предвещают апокалипсис, Энид, — не оборачиваясь, бросила Уэнсдей. — И я сомневаюсь, что этот Александр прибыл сюда, чтобы позировать для твоих соцсетей.
Вещь, устроившись на тумбочке, быстро застучал пальцами: «Она слишком громкая. Можно я её укушу?»
— Нет, Вещь. Сначала нам нужно дезинфицировать нашу половину комнаты, — ответила Уэнсдей, открывая чемодан. — Лето обещает быть длинным.
Когда тяжелые шаги Ларча окончательно затихли в глубине коридоров, в «Офелия Холл» воцарилась противоестественная тишина. Гомес и Мортиша переступили порог следом за директором Уимс, и мир на мгновение замер, прежде чем Аддамсы столкнулись с реальностью нового пристанища своей дочери.
Первый удар был почти физическим: взгляд Гомеса наткнулся на «правый фланг» комнаты, принадлежащий Энид Синклер. Глава семейства пошатнулся, словно от внезапного приступа мигрени, взирая на неоновое буйство розового цвета и светящиеся гирлянды, которые напоминали результат взрыва на фабрике сладостей.
— Боже мой, Лариса, — прохрипел он, прикрывая глаза ладонью и указывая на сторону Энид, — это что, место преступления? Неужели здесь взорвался единорог?
В этот момент из-за баррикады плюшевых медведей на «яркой» стороне вынырнула Энид. Её глаза сияли так же вызывающе, как и её разноцветные ногти.
— О. Мой. Бог! — воскликнула она, сложив руки в молитвенном жесте и буквально излучая энтузиазм. — Вы, должно быть, родители Уэнсдей! Я Энид, её новая лучшая подруга... ну, то есть соседка! У вас просто потрясающие костюмы, это какой-то эксклюзивный винтаж?
Мортиша застыла, и на её лице отразилась та степень страдания, которую обычные люди испытывают лишь при самых изощренных пытках. Она медленно перевела взгляд с жизнерадостной девочки на постеры с корейскими айдолами, расклеенные по стенам.
— Это не костюм, милая, это состояние души, — тихим, бархатным голосом произнесла Мортиша. Затем она обернулась к дочери: — Уэнсдей, дорогая, я знала, что твоя ссылка будет суровой, но не подозревала, что тебя подвергнут воздействию всего спектра радуги одновременно. Это поистине жестокое испытание даже для тебя.
Энид, ничуть не смущенная холодным приемом, подскочила ближе, едва не коснувшись подола траурного платья Мортиши.
— Не переживайте, миссис Аддамс! Я уже присмотрела для Уэнсдей пару классных наклеек с блестками и неоновые ленты для её... эм... этой старой печатной машинки! Чтобы хоть немного освежить этот «склепный вайб», понимаете?
Гомес издал тихий, болезненный стон, похожий на предсмертный хрип, но, стоило ему повернуться к старой каменной кладке на «темной» половине комнаты, как боль в его глазах сменилась томным восторгом. Он проигнорировал предложение о блестках и прижал ладонь к сердцу.
— Кара Миа! В этой комнате до сих пор витает аромат твоих первых проклятий и пыли веков, — воскликнул он, и его голос задрожал от мрачного удовольствия. — Это место пропитано историей нашей боли!
Подойдя к Уэнсдей, которая неподвижно стояла у своей черной печатной машинки, Гомес положил тяжелую ладонь на её плечо и заглянул в её ледяные глаза.
— Моя маленькая скорпионша, — произнес он с нежностью, от которой по коже пробежал бы мороз. — Помни: если тебя попытаются сломить — сожги их надежды. Если попытаются приручить — покажи им, что такое настоящий кошмар.
Мортиша скользнула ближе, её бледная рука коснулась плеча дочери.
— Ты — Аддамс. В «Неверморе» ты встретишь либо верных союзников, либо достойных врагов. Я не знаю, что из этого принесет тебе большее наслаждение, — Мортиша протянула Уэнсдей маленькую коробочку, обитую поношенным черным бархатом. — Твой дедушка хранил здесь свои самые острые подозрения. Теперь они твои.
— Ого, — снова подала голос Энид, вытягивая шею, чтобы рассмотреть содержимое. — А там есть что-нибудь антикварное? Мы могли бы сделать крутой анбоксинг для моего блога! Прямо рядом с этой машинкой, это будет такой ретро-шик!
Уэнсдей медленно повернула голову к соседке, и её взгляд был холоднее, чем лезвие гильотины.
— Энид, если ты прикоснешься к моей печатной машинке или попытаешься «распаковать» мои подозрения, тебе понадобится блог о том, как научиться печатать пальцами ног.
Директор Лариса Уимс, чья безупречная улыбка уже едва скрывала нарастающее беспокойство, сделала приглашающий жест в сторону выхода.
— Какая... вдохновляющая семейная поддержка, — мягко заметила она, мечтая поскорее закрыть за гостями ворота академии.
Уэнсдей едва заметно кивнула родителям, сжимая в руках дар матери.
— Не беспокойтесь, — произнесла она, глядя им вслед. — Я постараюсь, чтобы это учебное заведение оставило на мне шрамы, которыми я смогу гордиться.
Процессия медленно покинула стены «Офелия Холл» и спустилась во внутренний двор академии, где у главных ворот, подобно огромному глянцевому жуку, замер черный «Кадиллак» Аддамсов. Туман здесь был гуще; он лениво обволакивал статуи горгулий, словно пытаясь скрыть их каменное уродство.
Ларч, стоящий у открытой дверцы машины, издал приветственный стон, который эхом отозвался в тишине двора. Гомес остановился и, обернувшись к замку, вдохнул полной грудью.
— Чувствуешь, Мортиша? Этот воздух пропитан амбициями и подавленными криками. Идеальный инкубатор для нашей дочери.
Он взял Уэнсдей за плечи и посмотрел на неё с такой гордостью, с какой другие отцы смотрят на диплом о высшем образовании.
— Помни, дорогая: если тебя попытаются заставить улыбаться — заставь их кричать. Это старый семейный девиз, который никогда нас не подводил.