- -
- 100%
- +
Уэнсдей заканчивала страницу, когда дверь буквально влетела внутрь вместе с Энид. Подруга выглядела так, будто только что пробежала марафон через радугу — щеки горели, а в волосах застряло несколько конфетти.
— Уэнсдей! Ты не поверишь! — Энид рухнула на свою кровать, раскинув руки. — Аякс... он... он пригласил меня помочь ему с оформлением лавки на Дне Единения! Это практически свидание, только в окружении кучи людей и запаха попкорна!
Уэнсдей замерла, её пальцы зависли над клавишами.
— День Единения? — медленно переспросила она, и в её голосе прозвучало нескрываемое отвращение. — Звучит как название массового культа, который заканчивается коллективным отравлением пуншем.
— Ой, да ладно тебе! — Энид приподнялась на локтях. — Это главный праздник в Джерико. Весь город и «Невермор» празднуют мирное сосуществование. Директор Уимс просто одержима этим. Все студенты должны работать в парке Пилигримов — мы надеваем дурацкие чепчики и костюмы того времени, продаем сувениры и делаем вид, что последние несколько веков никто никого не пытался сжечь на кострах.
Уэнсдей медленно повернулась на стуле. Её взгляд стал тяжелым.
— Праздник в честь людей, которые вытеснили моих предков с их земель и называли это «цивилизацией»? — она прищурилась. — Ты хочешь сказать, что нас заставят прислуживать потомкам тех, кто мечтал видеть нас в кандалах?
— Ну, официально это называется «волонтерство во имя дружбы», — Энид неловко поправила прядь волос. — Но это отличный шанс выбраться из школы. В парке Пилигримов будет ярмарка, выступление мэра и куча еды. Плюс, это традиция. Мы показываем горожанам, что мы «безопасные» и «дружелюбные».
— Безопасность — это иллюзия, которую «нормисы» покупают ценой нашей гордости, — отчеканила Уэнсдей. — Идея нарядиться в костюм пилигрима вызывает у меня желание проверить остроту топора. Но если директор Уимс так настаивает на «единении», я с радостью внесу свой вклад. В конце концов, нет ничего более объединяющего, чем общее осознание того, насколько лжива их история.
Вещь предостерегающе пошевелил пальцами, но Уэнсдей лишь холодно усмехнулась.
— Энид, расскажи мне поподробнее об этом парке. Если я собираюсь провести день в окружении фальшивых улыбок и исторических подделок, мне нужно знать, где находятся самые темные углы этой «праздничной» декорации.
Глава: Фасад единства
Утро в «Неверморе» началось с организованного хаоса. По коридорам летали безликие с охапками искусственных цветов, а преподаватели, обычно суровые и отстраненные, сегодня напоминали суетливых организаторов провинциального цирка. Директор Уимс лично инспектировала каждый чепчик и каждую пряжку на костюмах студентов, сияя той самой улыбкой, за которой скрывалась стальная воля и страх перед плохим пиаром.
— Помните, дети, — её голос разносился по вестибюлю, — сегодня мы не просто изгои. Мы — послы доброй воли. Улыбайтесь так, будто вы не мечтаете превратить горожан в камень. На кону репутация академии!
Энид, уже облаченная в коричневое платье пилигрима с белым фартуком, крутилась перед зеркалом, пытаясь придать наряду стиль с помощью неоновых значков.
— Уэнсдей, ну надень ты его! — умоляла она, протягивая соседке накрахмаленный белый чепец. — Уимс тебя живьем закопает!
— Пусть копает, — отрезала Уэнсдей, надевая черное платье с острым белым воротником. — Чепцы вызывают у меня ассоциации с лоботомией. Я буду олицетворять ту часть истории, о которой Джерико предпочитает молчать. Смертную казнь и чуму.
Через час школьный автобус высадил их в Парке Пилигримов. Это место было воплощением пасторальной мечты: аккуратные бревенчатые хижины, свежевыбеленные заборы и дорожки, посыпанные чистым речным песком. В центре площади возвышался массивный бронзовый памятник Джозефу Крэкстоуну, который сурово взирал на толпу, сжимая в руке железную трость. Всё вокруг было залито солнцем, и студенты «Невермора» выглядели здесь как декоративные тени.
— Дамы и господа! — голос мэра Уокера разнесся над толпой. Он стоял на трибуне, сияя белозубой улыбкой. — Сегодня мы празднуем единство!
Рядом с ним стояла Лариса Уимс. Её светло-серый костюм идеально гармонировал с официальным настроением дня.
— Академия «Невермор» гордится тем, что является частью этого сообщества, — подхватила она, и её голос лился как патока.
Уэнсдей заняла свое место за прилавком «Мира сладостей Пилигримов». Рядом, у соседней лавки, Юджин в своем нелепом чепце, который постоянно сползал ему на очки, отчаянно пытался привлечь внимание прохожих.
— Мед от «Жужжащих братьев»! — выкрикивал он. — Собран лично нашими пчелами!
— Юджин, — не оборачиваясь, произнесла Уэнсдей. — Твой энтузиазм пугает покупателей. Они думают, что в банках заперты души твоих жертв.
— Но это же просто липовый мед, Уэнсдей... — пробормотал он.
В этот момент к прилавку Уэнсдей подошел местный подросток. Он окинул её насмешливым взглядом и хихикнул:
— Девушка, а это печенье точно не заколдовано?
Уэнсдей медленно подняла на него свой тяжелый, безжизненный взгляд. В её зрачках, казалось, отразились все тени парка сразу.
— В нем нет магии, — голос её прозвучал как шорох сухой земли над гробом. — Только мука, сахар и щепотка осознания того, что твои предки построили этот парк на костях тех, кого они называли дьяволопоклонниками. Приятного аппетита.
Парень поперхнулся смехом. Улыбка мгновенно сползла с его лица, и он неловко попятился, поспешив скрыться в толпе.
В это же время на главной аллее Бьянка Барклай превратила свою точку по продаже сувениров в настоящий светский салон. На ней костюм пилигрима сидел с вызывающим изяществом. Она смеялась, кокетничала с горожанами и покровительственно хлопала по плечам младшекурсников, всем своим видом показывая, кто здесь настоящая королева.
Толпа вдруг расступилась, и по парку прошел Александр Блэк. Он был единственным, на ком наряд пилигрима смотрелся органично, словно он сошел с парадного портрета семнадцатого века. Он нес корзину с белыми лилиями, раздавая их пожилым леди, и каждая его улыбка вызывала у местных жителей приступ необъяснимого доверия.
Александр остановился у лавки Юджина, купил банку меда и вежливо поблагодарил мальчика. Проходя мимо Уэнсдей, он на мгновение задержал на ней взгляд. Его улыбка была мягкой, но абсолютно непроницаемой.
— Это было жестко, даже по моим меркам, — тихо сказал Юджин, подходя к Уэнсдей, когда подростки скрылись. — Но ты права. История — это не только сахарная пудра.
Уэнсдей повернулась к нему, глядя, как он поправляет очки.
— Ты продал хоть одну банку, Юджин?
— Александр Блэк купил одну, — с гордостью сообщил он. — И сказал, что это лучший мед в округе. Он такой... понимающий.
День медленно клонился к закату. Когда официальные речи смолкли и парк начал пустеть, Уэнсдей начала методично складывать оставшееся печенье в коробку. Она смотрела на радостную Бьянку, на сияющего Александра и на счастливую Энид, которая наконец-то нашла Аякса у фонтана. Весь этот праздник был лишь яркой оберткой, скрывающей старые шрамы, и Уэнсдей знала: рано или поздно эта обертка порвется.
Глава: Танец стали и горький кофе
Школьная рутина «Невермора» затягивала, как болото. Уроки литературы сменялись нудными лекциями по праву изгоев, а перемены были наполнены бесконечным шепотом и хлопаньем шкафчиков. Уэнсдей шла по коридорам, игнорируя яркие плакаты, анонсирующие грядущие события, и методично вычеркивала из блокнота задачи на день. Для неё этот день был лишь очередным промежутком времени, который нужно было заполнить смыслом или хотя бы тишиной.
Единственным ярким пятном в этом сером графике был урок фехтования.
В спортзале пахло мелом и холодным металлом. Студенты в белых защитных костюмах напоминали безликих призраков. В центре зала, на дорожке, Бьянка Барклай заканчивала разминку. Когда Уэнсдей вышла вперед, зал притих. Она была единственной, кто выбрал костюм угольно-черного цвета.
— Решила примерить маску палача, Аддамс? — голос Бьянки из-за сетки шлема звучал насмешливо. — Предупреждаю, здесь нужна техника, а не просто пугающий взгляд.
— Техника — это лишь имитация инстинкта, — Уэнсдей медленно подняла рапиру.
Тренер подал сигнал. Бьянка атаковала стремительно, её выпады были гипнотически ритмичными. Звон стали заполнил зал. Уэнсдей не отвечала на провокации, она ждала. Когда Бьянка сделала глубокий выпад, Уэнсдей резко ушла с линии атаки. Контрудар был молниеносным. Теперь наступала Уэнсдей — её стиль был агрессивным и пугающе эффективным.
Возле стены за боем наблюдал Ксавье, забыв про свой блокнот. Чуть поодаль стоял Александр Блэк. Он наблюдал за поединком с легкой, едва заметной улыбкой, сохраняя полное спокойствие и неподвижность, словно оценивал мастерство двух равных хищников.
— Первая кровь! — выкрикнула Бьянка, когда её рапира всё же коснулась груди Уэнсдей, а следом — случайно задела её щеку.
Уэнсдей подняла маску. На бледной коже проступила тонкая красная линия.
— Ты нарушила правила, Барклай. Это был не спортивный укол, — холодно заметила она.
— В «Неверморе» выигрывает тот, кто готов идти до конца, — Бьянка победно вскинула голову. — Увидимся на воде. Посмотрим, как ты поплывешь, когда правила вообще перестанут существовать.
Уэнсдей лишь молча проводила её взглядом.
Чуть позже в столовой, когда Уэнсдей пыталась смыть привкус стали глотком горького кофе, к ней подсела взбудораженная Энид.
— О боже, я слышала про дуэль! Ты в порядке? — Энид едва не опрокинула поднос. — Но Бьянка права в одном: тебе нужно подготовиться.
— Подготовиться к чему? К её очередному приступу самолюбования? — Уэнсдей равнодушно смотрела в чашку.
— К Кубку По! — Энид округлила глаза. — Уэнсдей, это же главное событие семестра! Гонка на каноэ по озеру. Каждая команда пытается потопить другую всеми доступными способами. Это традиция в честь Эдгара Аллана По. Бьянка выигрывает его каждый год, и она уже пообещала, что «Черные кошки» — это моя команда — пойдут ко дну первыми.
Уэнсдей медленно подняла глаза на Энид. В голове начали складываться кусочки пазла: вызов Бьянки, её слова про воду и эта нелепая традиция.
— Значит, гонка без правил на выживание? — Уэнсдей на мгновение задумалась. — И Бьянка считает, что озеро — это её территория?
— Она в этом уверена, — вздохнула Энид. — Нам не хватает одного гребца, и никто не хочет связываться с сиренами.
Уэнсдей поставила чашку на стол. Звук был сухим и окончательным.
— Записывай меня, Энид. Я не умею петь, как сирены, но я отлично знаю, как заставить их замолчать. Если Бьянка хочет крови на воде — она её получит.
Глава: Когти «Черных кошек»
Ночной эллинг академии был погружен во тьму, нарушаемую лишь тусклым светом фонаря, который держал Вещь. В воздухе стоял резкий запах черной краски, эпоксидной смолы и холодного металла.
Пока Уэнсдей, чье лицо было испачкано в мазуте, методично затягивала болты на скрытых механизмах в носовой части каноэ, Энид с фанатичным блеском в глазах раскладывала на верстаке их экипировку.
— Та-дам! — Энид торжественно подняла вверх два черных шлема, к которым были намертво приклеены треугольные кошачьи уши. — Я потратила три часа, чтобы они сидели идеально и не отвалились при маневрах. Ну как?
Уэнсдей медленно выпрямилась, держа в руке тяжелый гаечный ключ. Она перевела взгляд с острого абордажного крюка на шлем с ушами.
— Энид, я надеялась, что наше унижение ограничится только обществом сирен, но ты решила довести его до абсолюта. Если я погибну в этом озере, я требую, чтобы в моем некрологе указали: «Скончалась от эстетического шока, вызванного избытком каваи».
— Ой, перестань! — фыркнула Энид, примеряя свой шлем. — Это командный бренд! Мы — «Черные кошки», а не «Мрачные надгробия». В этих ушках мы будем выглядеть как милые, но очень опасные хищницы.
— Мы будем выглядеть как результат неудачного эксперимента в японской анимации, — отрезала Уэнсдей. — Но если это заставит Бьянку Барклай хотя бы на секунду замереть от когнитивного диссонанса, пока я буду пробивать дно её лодки, я готова пойти на эту жертву.
Вещь в это время увлеченно помогал Энид, украшая борта каноэ розовыми полосками, которые на самом деле маскировали острые шипы.
— А это еще зачем? — Уэнсдей указала на розовый декор.
— Для маскировки! — Энид хитро подмигнула. — Никто не ждет, что лодка с розовыми полосочками может выпустить шипы и разрезать чужое весло пополам.
— Твое коварство начинает меня пугать, Энид. Продолжай в том же духе, — Уэнсдей вернулась к работе над секретным механизмом.
Внезапно дверь эллинга скрипнула. Из теней вышел Ксавье. Он остановился, переводя взгляд с суровой Уэнсдей в мазуте на радостную Энид в кошачьих ушах.
— Я даже не знаю, что меня пугает больше: эти крюки на носу или ваш внешний вид, — заметил он. — Бьянка уверена, что вы даже не доберетесь до первого буя. Она считает, что «Черные кошки» просто утонут под тяжестью собственного розового гламура.
— Передай Бьянке, что её самоуверенность станет её балластом, — Уэнсдей бросила ключ на пол с гулким звоном. — Завтра она узнает, что у кошек есть не только уши, но и когти, способные вскрывать металл.
Ксавье усмехнулся.
— Я поставил на вас. Постарайтесь не заставить меня пожалеть о моих карманных деньгах.
Когда он ушел, Уэнсдей посмотрела на готовую лодку. На черной корме Вещь уже вывел аккуратными буквами название команды.
— Завтра, Вещь, — тихо произнесла Уэнсдей, — вода станет колыбелью для чьих-то амбиций. И я сделаю всё, чтобы это была не наша могила.
Глава: Кубок По — Кровь на черной воде
Озеро у подножия академии «Невермор» в это утро напоминало не школьный водоем, а декорацию к древнему языческому ритуалу. Вода, обычно зеркально-спокойная, сегодня была тяжелой и свинцово-серой, словно впитала в себя всё предгрозовое напряжение небес. Над поверхностью стелился рваный туман, пахнущий гниющими водорослями, сырой хвоей и чем-то металлическим — холодным, предсмертным запахом битвы.
Берег гудел. Трибуны, сколоченные из потемневшего от времени дуба, стонали под тяжестью сотен учеников. Это был не просто шум — это был рев многоголового зверя. Вампиры в темных очках шипели, предвкушая зрелище; оборотни выли, сотрясая густой воздух; горгоны свистели, а сирены издавали мелодичные, но пугающие трели, вибрирующие в самой глубине костей. Пестрые флаги факультетов хлопали на ветру, как крылья огромных стервятников, кружащих над будущим пепелищем.
Уэнсдей Аддамс стояла на пирсе, чувствуя, как ледяной ветер колючими пальцами кусает её щеки. Она поправила воротник своего черного гидрокостюма. На голове красовался шлем с кошачьими ушами — нелепый атрибут, который в её исполнении выглядел как часть ритуального облачения средневекового палача. Рядом Энид, подпрыгивая на месте от избытка адреналина, бешено растирала плечи. Её лицо было разлиновано черными полосками — боевой раскрас, который делал её похожей на милого, но смертоносного хищника, вышедшего на тропу войны.
На воде покачивались четыре каноэ. Первыми, ослепляя присутствующих, замерли «Золотые Жуки» сирен. Их лодка, обитая латунью, вызывающе блестела. Бьянка Барклай стояла на носу, скрестив руки на груди. Её взгляд был пустым и холодным, как у белой акулы. Два года подряд она поднимала кубок, и этот триумф стал для неё второй кожей.
Чуть поодаль готовились «Колодец и Маятник» вампиров. Их каноэ, выкрашенное в цвет застоявшейся венозной крови, имело устрашающий нос-топор. Третьими были «Бочонок Амонтильядо» — команда оборотней в ядовито-фиолетовых костюмах с бубенчиками, чей вид вызывал лишь обманчивое чувство несерьезности.
И, наконец, «Черные Кошки». Лодка Уэнсдей и Энид казалась черной дырой, поглощающей пространство. Матовое покрытие не отражало свет, делая каноэ почти невидимым на фоне свинцовой воды. Никакого блеска. Только функциональная тьма.
Бьянка прошла мимо, намеренно задев плечом Уэнсдей. Запах её духов — морская соль и дорогие цветы — ударил в нос приторной волной.
— Вода — это моя территория, Аддамс, — бросила она, не оборачиваясь. — Мое имя уже начали гравировать на кубке.
— Самоуверенность — это первый шаг к утоплению, Бьянка, — ровно отозвалась Уэнсдей. — Я же предпочитаю, чтобы мои победы гравировали на надгробиях моих врагов.
— На старт! — проревел голос судьи.
Грохот выстрела разорвал туман. Вода взорвалась фонтанами брызг.
Первые метры были самыми тяжелыми. Уэнсдей чувствовала, как весло сопротивляется воде, словно та превратилась в густую смолу. Мышцы спины мгновенно отозвались острой болью, но она лишь крепче сжала рукоять. «Раз! Два! Раз! Два!» — Энид задавала ритм, её дыхание стало тяжелым и хриплым, а движения — зверино-четкими.
Гонка едва началась, как «Шуты»-оборотни пошли на абордаж. Один из них оскалился, занося тяжелое весло для удара по борту «Кошек».
— Упс! — вскрикнула Энид с фальшивым испугом, якобы теряя равновесие.
Её рука метнулась под воду, и с громким щелчком из подушечек пальцев вылетели когти. Одним мощным, вспарывающим движением она распорола днище их пестрой лодки. Радостный гогот сменился паническим воем, и «Шуты» начали стремительно погружаться в холодную бездну.
— Минус один, — выдохнула Уэнсдей, не сбавляя темпа.
Но Бьянка уже пустила в ход Кента. Сирена незаметно соскользнул в воду, став невидимым охотником. Через мгновение мощный подводный водоворот, вызванный его силой, подбросил лодку вампиров, в мгновение ока превратив её в груду плавающих щепок.
Остались только двое.
Остров Ворона встретил их вязким песком и колючим кустарником, который цеплялся за одежду, словно живой. Уэнсдей выпрыгнула из лодки, чувствуя, как ледяная вода заливается в ботинки. Она бежала к склепу, игнорируя жжение в легких. Впереди, на холме, возвышалось древнее строение Крэкстоуна, окутанное мертвенно-бледным плющом.
Она взлетела по каменным ступеням, её рука сомкнулась на древке черного флага... и в этот миг реальность дала трещину.
Звуки исчезли. Мир выцвел до серых пятен. Прямо перед ней, у замшелой стены, стояла девочка — её призрачная копия из пуританских времен. Призрак поднял костлявый палец, указывая прямо в сердце Уэнсдей.
— Ты — Ключ, — прозвучало не в ушах, а гулким резонансом внутри черепной коробки. — Кровь прольется, и дверь откроется. Не дай огню погаснуть.
Видение схлопнулось так же внезапно, как и возникло. Уэнсдей пошатнулась, в глазах на мгновение потемнело, но она усилием воли заставила себя рвануться обратно к озеру.
Обратный путь превратился в пытку. Мышцы кричали от перенапряжения. Бьянка опережала их на полкорпуса, её весла работали с точностью часового механизма.
— Кент! Кончай с ними! — донесся торжествующий крик сирены.
Вода у борта «Черной Кошки» забурлила. Кент вынырнул, его глаза были налиты яростью. Он занес когтистую руку, чтобы перевернуть их лодку, и Уэнсдей поняла — уклониться они не успеют.
И тут воздух пронзила невидимая вибрация — едва слышный ультразвуковой свист, похожий на крик тысячи летучих мышей. Кент внезапно схватился за голову, его лицо исказила гримаса невыносимой боли. Его тело обмякло, и он беспомощно всплыл на поверхность, хватая ртом воздух, словно выброшенная на берег рыба.
Уэнсдей резко вскинула голову, глядя на высокий скалистый утес. Там было пусто. Только серый мох колыхался на ветру. Но чувство, что на неё смотрят через прицел, стало почти физическим. Кто-то незримый, обладающий технологиями, о которых не знали в «Неверморе», грубо вмешался в игру.
— Сейчас, Вещь! — прохрипела Уэнсдей.
Вещь дернул за потайной рычаг. С металлическим лязгом из бортов выдвинулись зазубренные стальные лезвия. «Черная Кошка» резко вильнула и со скрежетом врезалась в латунный борт «Золотого Жука». Латунь лопнула, дерево заныло. На последнем усилии «Кошка» вырвалась вперед и первой коснулась финиша.
Рев трибун был таким мощным, что, казалось, разогнал туман над озером. Энид визжала от восторга, она набросилась на Уэнсдей с объятиями, едва не повалив её в воду. У оборотня выступили слезы радости, она прыгала, демонстрируя когти всему миру.
Уэнсдей стояла, тяжело дыша, глядя на свои дрожащие руки. Она победила, но вкус этой победы был металлическим и тревожным. Она обернулась на воду, где Бьянка, мокрая и побежденная, смотрела ей вслед с нескрываемой, кипящей ненавистью.
Победа была лишь прелюдией к чему-то гораздо более темному.
Глава: Эхо победы и шепот крови
Церемония награждения проходила на главной площади под тяжелыми, редкими каплями начинающегося дождя, который смывал с лиц грим, но не мог охладить пыл трибун. Директор Лариса Уимс стояла на подиуме, возвышаясь над толпой, словно ледяная статуя. В её руках тускло мерцал серебряный Кубок По — трофей, который веками впитывал в себя амбиции и разочарования изгоев.
Её безупречное лицо на мгновение осветилось чем-то, похожим на искреннюю гордость, хотя в глубине глаз всё еще читался строгий расчет.
— В последний раз этот трофей украшал каминную полку «Офелия-Холл» тридцать лет назад, — голос Уимс, усиленный магией или микрофонами, разносился над площадью. — Тогда капитаном команды была другая Аддамс. Поздравляю команду «Черные Кошки»!
Уэнсдей приняла кубок. Металл обжег ладони своим холодом, но она почти не чувствовала его тяжести. Её мысли всё еще были там, на озере, прикованы к безмолвной скале. Там, где не было ни души, но откуда исходила волна такой концентрированной воли, что воздух вокруг лодки едва не превратился в стекло.
В густой тени лодочного сарая, где пахло мазутом и застоявшейся водой, Бьянка Барклай металась, словно раненая львица в тесной клетке. Её идеальный образ, который она выстраивала годами, был растоптан: золотой костюм покрывали пятна озерного ила, тушь размазалась по лицу черными дорожками, похожими на траурные ленты.
Кент сидел на перевернутом ящике, обхватив голову руками. Его плечи мелко дрожали.
— Как ты мог так позорно провалиться, ничтожество?! — шипела Бьянка, нависая над ним. — Ты — сирена! Вода должна подчиняться тебе, а не выплевывать тебя на берег, как дохлую рыбу!
— Это был звук, Бьянка! — Кент поднял на неё глаза, полные первобытного ужаса. — Он не был магическим. Он прошел сквозь толщу воды и ударил прямо в центр мозга. Будто кто-то вскрыл мне череп и засунул туда работающий отбойный молоток. Мои мысли просто... отключились.
Бьянка медленно выпрямилась и посмотрела на пустую скалу, возвышающуюся над озером. Ярость в её глазах начала кристаллизоваться в ледяной расчет.
— Кто-то помог ей, — прошептала она. — И это не было колдовством. Это были технологии, Кент. Холодные, точные технологии. Мы найдем того, кто решил сыграть против нас.
Позже, когда шум праздника стих, Директор Уимс преградила путь Уэнсдей в пустом, гулком коридоре. Свет ламп отражался в её светлых волосах, создавая подобие нимба.
— Впечатляющая гонка, мисс Аддамс. Тридцать лет назад я была вторым пилотом в той лодке, а твоя мать — капитаном. Мы выиграли тогда при весьма схожих... драматических обстоятельствах.
Директор сделала шаг ближе. Её голос стал тише, превратившись в доверительный шепот, от которого по спине обычно пробегает холодок.
— Ты отчаянно бежишь от её тени, Уэнсдей. Но сегодня в твоих глазах я видела ту же дочь, что унаследовала инстинкт убийцы. Вы похожи гораздо больше, чем ты готова признать даже самой себе.
Уэнсдей не отвела взгляда. Её лицо оставалось непроницаемой маской.
— Моя мать использует убийство как искусство — с излишним драматизмом и пафосом. Для меня же это — лишь сухая необходимость, — отрезала она. — И если тень моей матери станет слишком тесной, я просто расширю границы своей тьмы.
Вечер в «Офелии» был пропитан чужим ликованием. Энид лежала на своей кровати, утопая в горе розовых подушек и плюшевых зверей. Её телефон непрерывно вибрировал от уведомлений, освещая комнату неоновыми вспышками.