Белые слёзы любви

— Я вижу.

— Тогда зачем спрашиваешь?

Маша посмотрела на Павла.

Тот едва заметно пожал плечами.

Она перевела взгляд обратно на отца.

— И?

Афанасий Михайлович выдержал паузу.

Потом полез во внутренний карман.

Павел ожидал чего угодно.

Но тот достал часы.

Открыл крышку.

— Сегодня суббота.

— Да, папа.

— Значит, завтра воскресенье.

— Я умею считать дни недели.

— Очень рад. Значит, деньги, потраченные на твоё образование, не пропали зря.

Маша вспыхнула.

Павел отвернулся, чтобы скрыть улыбку.

— Завтра в четыре, — сказал Афанасий Михайлович.

— Что завтра в четыре?

Теперь он посмотрел на Павла.

— Чай.

Павел не понял.

— Простите?

— У нас дома.

Маша замерла.

— Папа…

— Я разговариваю с Павлом Степановичем.

Он снова обратился к нему:

— Вы свободны завтра в четыре часа?

Павел посмотрел на Машу.

В её глазах уже рождалась улыбка.

— Думаю, да.

— Думать будете о другом. А завтра в четыре часа приходите к нам на чай.

— Афанасий Михайлович…

— Это приглашение, а не предложение руки и сердца. Не пугайтесь.

Теперь уже рассмеялась Маша.

Павел почувствовал, что снова краснеет.

— Я не испугался.

— Вот и хорошо.

Афанасий Михайлович назвал адрес.

Павел повторил.

Чтобы не забыть.

Хотя уже знал, что не забудет никогда.

— И ещё одно, — сказал отец.

Павел насторожился.

— Да?

— Цветы.

Павел растерялся.

— Что — цветы?

— Если молодой человек впервые приходит в дом, где живут две женщины, приличия требуют принести цветы.

Маша возмутилась:

— Папа!

— Что?

— Зачем ты ему говоришь?

— Чтобы не опозорился.

— Он бы и сам догадался.

Афанасий Михайлович посмотрел на Павла.

— Догадались бы?

Павел честно признался:

— Нет.

— Вот видишь.

Маша закрыла лицо ладонью.

— Господи…

— И не покупайте белые розы, — добавил Афанасий Михайлович.

Павел вздрогнул.

Маша тоже.

— Почему? — спросил он.

Отец посмотрел сначала на одного, потом на другую.

— Потому что, судя по лицу моей дочери, с белыми розами у вас двоих уже связано что-то, о чём мне пока знать необязательно.

Маша стала пунцовой.

— Папа!

Афанасий Михайлович открыл дверцу экипажа.

— До завтра, Павел Степанович.

— До завтра.

Маша села внутрь.

Но прежде чем дверца закрылась, наклонилась вперёд:

— Не опаздывайте.

— Не опоздаю.

— В четыре.

— Я запомнил.

— И…

Она хотела сказать что-то ещё.

Отец уже сидел рядом.

— Машенька.

— Что?

— Молодой человек достаточно хорошо слышит.

Дверца закрылась.

Экипаж тронулся.

Павел остался на тротуаре.

Он смотрел ему вслед до тех пор, пока тот не исчез за поворотом.

Потом опустил руку в карман.

Достал белую розу.

Один лепесток отломился.

Павел поймал его на ладонь.

Совсем сухой.

Почти прозрачный.

Ещё утром эта роза казалась ему воспоминанием о том, что уже закончилось.

Теперь всё было иначе.

Завтра в четыре.

Дом Немчиных.

Он.

Маша.

Её мать.

Её отец.

И, возможно, Юлия с мужем.

Внезапно Павел почувствовал страх.

Настоящий.

Не тот, что испытывал под выстрелами.

Там всё было проще.

Когда стреляют, человек знает, что от него требуется: пригнуться, бежать, остановить кровь, выжить.

А что нужно делать за столом в приличном доме рядом с девушкой, которая тебе небезразлична, Павел Степанович Курдей понятия не имел.

Он посмотрел на лепесток на ладони.

— Ну что, брат, — тихо сказал он самому себе. — Кажется, влипли.

— С кем разговариваете?

Павел обернулся.

У входа в лечебницу стоял тот самый пожилой солдат из соседней палаты.

Его вывели подышать воздухом.

— Сам с собой.

— Плохой признак.

— Почему?

— Когда мужчина начинает сам с собой разговаривать, значит, либо денег нет, либо женщина появилась.

Павел спрятал розу обратно в карман.

— А если и то и другое?

Солдат покачал головой.

— Тогда, сынок, тебе никакой доктор уже не поможет.

Павел впервые за много дней почувствовал, как отпускает внутреннее напряжение.

Впервые за много дней — легко.

Без боли.

Он подхватил узелок и пошёл прочь.

До офицерского корпуса было не так далеко.

А до завтрашних четырёх часов — целая вечность.

В экипаже Маша молчала примерно две минуты.

Для неё это было очень долго.

Потом не выдержала.

— Папа.

Афанасий Михайлович смотрел в окно.

— М-м?

— Что ты ему сказал?

— Много чего.

— Что именно?

— Это мужской разговор.

— Терпеть не могу мужские разговоры.

— Это потому, что тебя на них не приглашают.

— Папа!

Он повернулся к дочери.

Она сидела напротив — взволнованная, живая, с румянцем на щеках.

Давно он не видел её такой.

Наверное, никогда.

— Он тебе не понравился? — тихо спросила она.

Афанасий Михайлович не ответил сразу.

Достал футляр с сигарами.

Потом вспомнил, что находится в закрытом экипаже рядом с дочерью, и убрал его обратно.

— Не знаю.

Маша погрустнела.

— Понятно.

— Что тебе понятно?

— Всё.

— Ничего тебе не понятно.

— Если бы понравился, ты бы сказал.

— Машенька…

— Не надо.

Она отвернулась к окну.

Афанасий Михайлович смотрел на неё и вдруг увидел не взрослую девушку.

Увидел ту самую маленькую Машу, которая когда-то бежала к нему через комнату с разбитой коленкой и была совершенно уверена, что папа может исправить на свете всё.

Разбитую игрушку.

Страшный сон.

Обиду.

Боль.

Она выросла.

А он так и не научился мириться с мыслью, что существуют вещи, от которых отец защитить дочь не сможет.

Он вспомнил Юлию.

Как она сидела в этом же экипаже после очередного врача.

Молчала всю дорогу.

А возле дома вдруг сказала:

«Папа, только маме не говори сразу. Она опять будет плакать».

Афанасий Михайлович тогда отвернулся к окну.

Так же, как сейчас Маша.

Две дочери.

Две девочки, которым он когда-то обещал, что всё будет хорошо.

И жизнь, которая никогда никаких обещаний не давала.

— Он мне понравился.

Маша резко повернулась.

— Что?

— Павел.

Она смотрела на отца, будто боялась поверить.

— Правда?

— Не заставляй меня повторять. Я ещё могу изменить мнение.

Маша улыбнулась.

И Афанасий Михайлович окончательно понял, что приглашение было правильным решением.

— Только, Машенька…

— Да?

— Не спеши.

Улыбка немного погасла.

Он взял её за руку.

— Сердце очень любит бежать впереди человека. А потом человек всю жизнь пытается его догнать.

— Папа, я не…

— Я ничего не спрашиваю.

Он сжал её пальцы.

— Просто не спеши.

Маша кивнула.

И тихо спросила:

— А завтра?

— Что завтра?

— Ты ведь действительно разрешил ему прийти?

Афанасий Михайлович сделал вид, что задумался.

— Кажется, да.

— Папа!

— В четыре часа.

Маша отвернулась к окну.

Но теперь она улыбалась.

Афанасий Михайлович видел её отражение в стекле.

И тоже улыбнулся.

Совсем немного.

Он ещё не знал, станет ли Павел Курдей мужем его младшей дочери.

Не знал, каким человеком тот окажется через год, через десять или двадцать лет.

Не знал, сколько счастья и сколько боли принесёт Маше этот случайно встреченный раненый офицер.

Никто этого знать не мог.

Но сегодня Афанасий Михайлович решил одну простую вещь.

Если судьба постучала в дверь его дома —

он хотя бы откроет ей.

А уже завтра, ровно в четыре часа пополудни, Павлу Степановичу Курдею предстояло впервые переступить порог дома Немчиных.

***

Глава 5

За одним столом

1905 г. Ровно без пяти четыре Павел Степанович Курдей стоял напротив дома Немчиных.

Пришёл он раньше.

Разумеется.

Последние десять минут Павел дважды прошёл от дома до угла и обратно, потому что явиться на четверть часа раньше казалось ему почти таким же неприличным, как опоздать.

В руках он держал цветы.

Не белые розы.

После вчерашнего наставления Афанасия Михайловича Павел утром долго стоял возле цветочной лавки и впервые за долгое время чувствовал себя совершенно беспомощным.

— Молодой барышне? — спросила продавщица.

— Не совсем.

— Замужней даме?

— Нет.

— Матери?

— Тоже нет.

Женщина посмотрела на него с возрастающим любопытством.

— А кому же?

— В дом.

— Как это — в дом?

— Там несколько женщин.

— Сколько?

Павел задумался.

— Точно две. Возможно, больше.

После этого взгляда продавщицы он понял, что объяснять дальше опасно.

В конце концов выбрал небольшой букет кремовых и нежно-розовых цветов. Названия половины из них он тут же забыл.

А теперь стоял перед дверью и думал:

«Зачем я вообще сюда пришёл?»

В офицерском корпусе всё было гораздо проще.

Там существовали чин, приказ, распорядок, устав.

Даже наказание было понятным: человек по крайней мере знал, за что его наказывают.

А здесь никакого устава не существовало.

Был дом.

Семья.

И девушка, которая ему нравилась.

Вероятно, именно поэтому было страшнее.

Часы показали четыре.

Павел поднялся по ступеням.

Позвонил.

Дверь открыли почти сразу.

Он оставил шинель в передней и вслед за прислугой прошёл по коридору.

В доме пахло чем-то удивительно домашним — свежей выпечкой, чаем, мебельным воском и едва уловимо табаком.

Сигара.

Павел вспомнил Афанасия Михайловича и невольно улыбнулся.

— Прошу.

Дверь открылась.

И Павел перестал улыбаться.

За столом сидели шестеро.

Шесть пар глаз одновременно обратились к нему.

Первым он увидел Афанасия Михайловича.

Тот сидел во главе стола с таким видом, словно появление молодого офицера в его доме было самым обыкновенным событием сегодняшнего дня.

Рядом находилась его супруга.

Анна Сергеевна.

Павел сразу понял, от кого Маша унаследовала глаза.

Справа сидела сама Мария.

Именно на неё он посмотрел второй.

В её взгляде мелькнуло узнавание.

Совсем немного.

Но этого оказалось достаточно, чтобы Павел снова вспомнил, как дышать.

Рядом с ней сидела молодая женщина, похожая на Машу, хотя черты её лица были строже и взрослее.

Юлия.

Старшая сестра.

Возле неё — мужчина в офицерском мундире.

Евгений.

Поручик.

И только потом Павел увидел шестого человека.

Женщину в чёрном.

Она сидела чуть в стороне от остальных.

Не старая.

Напротив — ещё молодая и по-своему очень красивая.

Лет двадцати восьми, может быть, немного больше.

Высокая шея, тонкие черты лица, спокойная осанка женщины, с детства привыкшей держаться безупречно.

Но первое, что замечал человек, были глаза.

Они совсем не соответствовали её возрасту.

Так иногда смотрят старики.

Не потому, что прожили много лет.

Потому что слишком много успели потерять.

На чёрном платье не было почти никаких украшений.

Только небольшой медальон у груди.

Она смотрела на Павла дольше всех.

Не холодно.

Не высокомерно.

Не оценивая.

И почему-то именно под этим взглядом Павлу стало особенно неловко.

Афанасий Михайлович поднялся.

— Ну вот. А мы уже начали подозревать, что вы передумали.

Павел взглянул на часы.

— Ровно четыре.

— Поэтому подозрения ещё не успели перейти в уверенность.

Маша чуть смягчилась.

— Добрый вечер, Павел Степанович.

— Добрый вечер, Мария Афанасьевна.

Он поклонился.

И только тогда вспомнил о букете.

— Это…

Павел замолчал.

Он вдруг осознал, что совершенно не представляет, кому именно должен вручить цветы.

Маша смотрела на него.

Юлия — тоже.

Анна Сергеевна ждала.

Женщина в чёрном едва заметно улыбнулась.

А Афанасий Михайлович наблюдал за происходящим с нескрываемым интересом.

«Вот зачем он вчера предупредил про цветы», — понял Павел.

Но кому их отдавать, объяснить забыл.

Наконец Анна Сергеевна сжалилась над гостем.

— Полагаю, они предназначены хозяйке дома?

— Именно!

Ответ прозвучал слишком поспешно.

Несколько человек улыбнулись.

Павел подошёл к ней.

— Анна…

Он запнулся.

— Анна Сергеевна, — мягко подсказала она.

— Простите. Анна Сергеевна.

— В первый раз прощается.

Она приняла цветы.

— Очень красивые. Благодарю вас.

Павел посмотрел на Афанасия Михайловича.

Тот едва заметно кивнул.

Экзамен номер один, по-видимому, был сдан.

— Позвольте представить остальных, — сказал хозяин дома. — Старшая моя дочь, Юлия Афанасьевна.

Юлия поднялась.

— Очень рада познакомиться.

— Павел Степанович.

— Мы о вас уже слышали.

Павел перевёл взгляд на Машу.

Та немедленно заинтересовалась чайной ложкой.

— Надеюсь, не всё?

Юлия рассмеялась.

— Теперь начинаю понимать, почему Маша…

— Юля!

— Что?

— Ничего.

— Тогда не перебивай старшую сестру.

За столом стало заметно свободнее.

Напряжение понемногу отпускало Павла.

— А это муж Юлии, Евгений Николаевич, — продолжил Афанасий Михайлович.

Мужчины пожали руки.

Евгений был немного старше Павла. Рукопожатие крепкое, взгляд открытый.

— Поручик, — представился он.

— Павел Курдей.

Евгений сразу заметил военную выправку гостя.

— Служите?

— Да.

— Значит, коллега.

— Отчасти.

— Уже хорошо. Наконец у меня сегодня будет человек, с которым можно говорить о вещах, доступных мужскому разумению.

Юлия спокойно повернула к нему голову.

— Женя, единственная вещь, недоступная твоему разумению, — почему новые занавески отличаются от старых.

Евгений посмотрел на Павла.

— Видите? Вы ещё даже не сели, а всё уже началось.

Павел наконец позволил себе немного расслабиться.

Маша тоже.

И только женщина в чёрном продолжала молчать.

Афанасий Михайлович повернулся к ней.

Голос его сделался мягче.

— А это моя родная сестра. Елена Михайловна.

Женщина поднялась.

— Елена Михайловна Нирод.

Павел поклонился.

— Очень приятно.

Фамилия заставила его на мгновение замереть.

Нирод.

Где он её слышал?

Павел посмотрел на чёрное платье.

На медальон.

И память вдруг сама вытащила газетную строку.

Чемульпо.

Крейсер «Варяг».

Мичман Нирод.

Алексей Михайлович Нирод.

Павел невольно перевёл взгляд на Афанасия Михайловича.

Тот сразу понял.

— Да, — негромко сказал он.

Больше ничего объяснять не понадобилось.

Павел вновь посмотрел на Елену.

Теперь перед ним стояла не просто сестра хозяина дома.

Жена погибшего офицера.

Вдова «Варяга».

— Я помню эту фамилию, — сказал Павел.

В лице Елены что-то изменилось.

— Правда?

— Да.

Он хотел добавить обычное «примите мои соболезнования».

Но почему-то не смог.

Эти слова показались слишком маленькими.

Елена будто прочитала их раньше, чем он произнёс.

— Не надо, Павел Степанович.

— Простите?

— Не говорите того, что обычно говорят вдове.

Её голос был спокойным.

— Мне уже почти год говорят одно и то же.

Павел помолчал.

— Тогда не буду.

— Спасибо.

И впервые она улыбнулась ему.

Совсем чуть-чуть.

Анна Сергеевна разливала чай.

Павлу отвели место рядом с Евгением и почти напротив Маши.

Очень неудачное место.

Теперь он постоянно её видел.

А смотреть постоянно было нельзя.

Поэтому пришлось усиленно интересоваться всем остальным.

Чашкой.

Вазой.

Сахарницей.

Рисунком на скатерти.

Разговором Евгения.

Только не Машей.

Через несколько минут Павел понял, что Маша занимается примерно тем же самым.

И это делало положение ещё хуже.

— Сахар? — спросила Анна Сергеевна.

— Да, пожалуйста.

— Сколько?

Павел машинально посмотрел на Машу.

— Два.

Афанасий Михайлович поднял бровь.

— Почему вы спрашиваете глазами у моей дочери, сколько сахара вам класть?

Павел замер.

Евгений кашлянул в кулак.

Юлия опустила голову.

Елена прикрыла губы пальцами.

Маша вспыхнула.

— Я не спрашивал.

— Правда?

— Конечно.

— Тогда прошу прощения. Наверное, показалось.

Анна Сергеевна строго посмотрела на мужа.

— Афанасий.

— Я молчу.

Павел впервые окончательно понял одну вещь.

Маша отца не боялась.

И жена его не боялась.

И дочери.

И даже зять.

Афанасия Михайловича в этом доме не боялся никто.

Его любили.

И потому позволяли ему быть главой семьи без необходимости постоянно это доказывать.

— Вы родом из Кременчуга? — спросила Юлия.

— Да.

— Родители там?

— Там.

— Отец?

— Печник-каменщик.

Павел произнёс это спокойно.

Хотя внутри всё-таки появилось знакомое напряжение.

За этим столом сидела графиня.

Офицеры.

Люди старого дворянского рода.

Люди с положением и образованием.

А Степан Курдей строил печи.

Собственными руками.

Руками, на которых зимой трескалась кожа.

Павел поднял глаза.

Никто не улыбнулся.

Никто не переглянулся.

— Хорошее ремесло, — сказала Анна Сергеевна. — И нужное.

— Очень, — ответил Павел.

— Вы тоже умеете?

Афанасий Михайлович усмехнулся.

— Ещё как.

Маша посмотрела на отца.

— Значит, вчера всё-таки был допрос?

— Беседа.

— У папы все допросы называются беседами.

— Мария.

— Молчу.

Евгений повернулся к Павлу.

— В самом деле умеете класть печи?

— Да.

— Офицер-печник?

— Почему нет?

— Никогда таких не встречал.

— Теперь встретили.

— Полезный человек. Если военная служба надоест, без хлеба не останетесь.

Павел улыбнулся.

— Отец всегда говорил: ремесло чина не спрашивает.

— Умный человек ваш отец, — заметила Елена.

Это были едва ли не первые её слова после знакомства.

Павел посмотрел на неё.

— Я тоже так думаю.

— А мать?

— Евдокия Петровна. Домохозяйка.

— Должно быть, скучают по вам.

Вопрос прозвучал просто.

Но почему-то Павел услышал в нём нечто большее.

— Думаю, да.

— Пишите им?

— Стараюсь.

Елена слегка опустила глаза.

— Пишите чаще.

За столом никто не придал этому значения.

Кроме Павла.

Он понял.

Возможно, потому что был офицером.

Возможно, потому что она была вдовой офицера.

— Буду, — сказал он.

Елена кивнула.

Разговор постепенно стал свободнее.

Говорили о Петербурге.

О Кременчуге.

О службе.

О театре.

Афанасий Михайлович достал сигару.

Анна Сергеевна посмотрела на него ещё до того, как он успел спросить разрешения.

— Только одну.

— Я ещё ничего не сказал.

— За двадцать семь лет научилась угадывать.

— Вот что делает с женщиной счастливый брак.

— Нет, Афанасий. Вот что делает с женщиной двадцать семь лет наблюдений за одним и тем же мужчиной.

Евгений только развёл руками.

Юлия тоже.

Павел посмотрел на Машу.

Та прошептала:

— Всегда так.

— Мне нравится.

— Потому что вы здесь первый раз.

В лице Елены вдруг появилось что-то почти девичье.

И в этот момент её лицо словно помолодело.

Павел заметил это.

Всего на несколько секунд исчезла вдова в чёрном.

Осталась красивая молодая женщина.

А потом Афанасий Михайлович, прикуривая сигару, неосторожно сказал:

— Алексей тоже любил хорошие сигары…

Огонёк спички погас.

Тишина наступила мгновенно.

Афанасий Михайлович посмотрел на сестру.

— Лена, прости.

— За что?

В её голосе прозвучала тёплая ирония.

— Вы все ведёте себя так, будто его имя нельзя произносить.

Никто не ответил.

Елена опустила взгляд к чашке.

— А я боюсь совсем другого.

— Чего? — тихо спросила Маша.

Елена подняла голову.

— Что однажды его перестанут произносить.

Маша посмотрела на тётю.

Юлия тоже.

Елена провела пальцем по краю чашки.

— Мы прожили вместе три года.

Павел молчал.

Она говорила не ему одному.

Возможно, вообще не им.

— Всего три года, — повторила Елена. — Когда выходила за него, мне казалось, впереди у нас вся жизнь.

Она улыбнулась своим воспоминаниям.

— Я была старше Алёши на шесть лет.

Евгений знал эту историю.

Остальные тоже.

Только Павел слышал впервые.

— В нашей семье поначалу считали, что это… не совсем разумно.

Афанасий Михайлович хмыкнул.

— Некоторые считали.