Подлинник

Икона принадлежала его отцу. И по любым законам, включая советские, должна была быть возвращена наследнику, если бы хоть один человек потрудился сопоставить акт сорок первого года с иконой, лежащей сейчас на экспертизе в Историческом музее.

Вернер сопоставил.

И сделал выбор.

Он написал заключение - сжатое, профессиональное, с безупречными формулировками, которые ничего не утверждали прямо, но подводили к выводу, который опытный следователь сделал бы сам. «Предположительно государственного происхождения». «Не могу исключить принадлежности к музейному фонду». Фразы внешне нейтральные, по сути убийственные.

Через три недели искусствовед был арестован.

Вернер узнал об этом через общих знакомых - глухо, без подробностей. Сказали: взяли по статье о незаконном обороте культурных ценностей. Шесть лет. Он выслушал, кивнул и перевёл разговор на другую тему.

Он хотел эту икону. Хотел так, как хотел немногие вещи в жизни, - с той необъяснимой, почти религиозной страстью к обладанию, которая не имеет ничего общего с корыстью и всё - с чем-то тёмным, спрятанным глубоко внутри. Он получил её. Через знакомый механизм: акт о передаче на ответственное хранение, бюрократическая неразбериха, всеобщее равнодушие. Повесил в прихожей, рядом с первой Казанской, - две Богородицы одного времени, одной школы, почти неразличимые невооружённым глазом.

Человек, который принёс икону, умер в лагере. Вернер узнал об этом случайно, через полгода после смерти. Услышал, принял к сведению и отодвинул в ту часть памяти, куда складывал всё, о чём предпочитал не думать.

Ту историю он не вспоминал. Почти никогда.

* * *

Вот с таким грузом Константин Юрьевич Вернер вошёл в лето девяносто второго года. Сто восемнадцать предметов в тайнике. Счета в прибалтийских банках. Две Казанские Богородицы на стене в прихожей, одна напротив другой, и тёмная тень между ними - невидимая, неслышная, но присутствующая.

Он был спокоен и уверен, как бывает спокоен человек, который давно разложил свою жизнь по полочкам и не ждёт от неё сюрпризов.

Глава третья

Первого апреля тысяча девятьсот девяносто второго года - дату Вернер запомнил с иронической точностью, потому что она пришлась на день всеобщего дурачества, в котором он никогда не участвовал, в его кабинете появилась новая сотрудница.

День начинался обычно. Вернер пришёл в музей без четверти девять, как приходил всегда. Гардеробщица Поля приняла от него плащ, лёгкий, демисезонный, московская весна в том году выдалась ранней и тёплой и привычно промолчала, зная, что Константин Юрьевич утренних разговоров не жалует. Он поднялся на второй этаж, кивнул двум встреченным в коридоре сотрудницам и скрылся за дверью своего кабинета.

Утро он провёл просматривая очередную порцию запросов на экспертизу, которые скапливались у него на столе с регулярностью морских приливов и отливов. Кооператив «Антик-Сервис» просил оценить коллекцию серебряных портсигаров. Какой-то новоявленный бизнесмен из бывших комсомольских работников прислал фотографии иконы, которую ему предлагали купить для украшения офиса, даже по снимкам было видно, что это поздняя копия, причём довольно грубая. Общество охраны памятников интересовалось состоянием иконостаса в закрытой церкви под Тверью. Всё это Вернер разбирал быстро, делал пометки на полях, откладывал в сторону. Наработанный за десятилетия автоматизм позволял справляться с потоком, не включая глубокого внимания.

Около одиннадцати в дверь постучали, негромко, но уверенно. Вернер поднял голову от бумаг.

- Войдите.

На пороге стояла Антонина Дмитриевна Семёнова, заведующая отделом, женщина лет пятидесяти пяти, невысокая, плотная, с неизменной брошью в виде стрекозы на лацкане жакета. Семёнова свято верила, что хороший коллектив это прежде всего коллектив сплочённый, а сплочённость достигается совместными чаепитиями и обменом сведениями о личной жизни сотрудников. Вернер эту философию не разделял, но терпел, хотя бы потому, что Семёнова действительно хорошо знала своё дело и не лезла в его экспертизы.

- Константин Юрьевич! - защебетала она, просовывая голову в дверь. - Можно к вам на минуточку?

- У меня одиннадцать тринадцать, - ответил Вернер, не отрываясь от бумаг. Это означало: у вас есть две минуты, излагайте.

Семёнова вошла, и Вернер заметил, что за её спиной, в полутьме коридора, стоит кто-то ещё. Женщина. Молодая. Ждёт, пока её пригласят.

- Константин Юрьевич, к нам пришла новая сотрудница, - объявила Семёнова с интонацией, какой обычно сообщают о событиях, которые должны всех обрадовать. - Ирина Аркадьевна Романова. Будет помогать с инвентаризацией запасников. Я попрошу вас уделить ей хотя бы полчаса, показать, как мы работаем, ввести в курс дела, так сказать.

Вернер мысленно поморщился. Он не любил вводить в курс дела. Это отнимало время, требовало усилий и почти никогда не окупалось: из десяти новых сотрудников девять оказывались либо безнадёжно некомпетентными, либо вполне компетентными, но лишёнными того внутреннего огня, который отличает настоящего знатока от просто дипломированного специалиста. Но возражать было бесполезно.

- Хорошо, - сказал Вернер и поднял глаза.

В дверях стояла молодая женщина.

На вид лет двадцать пять, может быть, чуть больше. Невысокая, но и не миниатюрная. Одета в строгий серый костюм - юбка до колена, жакет с узкими лацканами, светлая блузка. Никакой яркой косметики, никаких украшений, кроме маленьких серебряных серёжек. Тёмные волосы убраны назад и собраны в простой узел на затылке. В руках папка с документами, прижатая к груди.

Приятное, неброское лицо. Правильные, сдержанные черты, ровная линия носа, чётко очерченные скулы. Карамельная помада гладко лежала на её губах, подчеркивая их естественную форму. Светлые глаза в полутьме кабинета было не разобрать, серые они или голубые, смотрели прямо, не отбегая и не суетясь. Так смотрят люди, которые либо совершенно уверены в себе, либо очень хорошо умеют эту уверенность изображать.

Вернер отметил это машинально: взгляд прямой, осанка ровная, в дверях стоит не переминаясь. Первое впечатление, указывало, что человек собранный, уравновешенный и, кажется, неглупый. Последнее он отметил отдельно, умных людей он распознавал с первого взгляда примерно так же, как распознавал подлинные вещи. И ошибался тоже же редко.

- Ирина Аркадьевна Романова, - представилась она, входя в кабинет без особого смущения и протягивая руку.

Рука у неё была узкая, с длинными пальцами - не музыкальными, как у него, а практическими: крепкая ладонь, коротко подстриженные ногти, никакого лака. Такие руки бывают у реставраторов и чертёжниц - людей, которые работают с мелкими предметами и не отвлекаются на маникюр.

- Очень рада познакомиться, - продолжала она. - Я много слышала о Вас.

- Ничего хорошего, надеюсь? - сказал Вернер.

Это была стандартная реплика, которую он часто испльзовал при знакомстве, проверка на чувство юмора и способность не теряться. Он применял её много лет и давно уже классифицировал все возможные ответы. Восемьдесят процентов людей смущались и начинали бормотать что-то про «нет, нет, только хорошее». Ещё процентов пятнадцать натянуто улыбались, не понимая шутки. Оставшиеся пять отвечали нестандартно - и это были люди, с которыми стоило иметь дело.

Ирина Аркадьевна едва заметно улыбнулась.

- Смотря что считать хорошим, - сказала она ровно. - Говорят, вы можете уничтожить репутацию эксперта одной фразой. Я бы назвала это хорошим. В нашей профессии точность важнее вежливости.

Вернер кивнул. Не лесть, не грубость, а точность, это действительно было тем, что он сам ценил превыше всего.

Он жестом указал на стул для посетителей.

- Садитесь. Чем планируете у нас заниматься?

Ирина Аркадьевна села, ровно, не сутулясь, положила папку на колени. Двигалась она экономно, без лишних жестов.

- Инвентаризация запасников, - ответила она. - Антонина Дмитриевна говорила, что там большие отставания в учёте. Часть предметов не имеет актуальных описаний, часть числится по инвентарным книгам, которые не обновлялись с пятидесятых годов.

- Не преувеличивает, - кивнул Вернер. - У нас запасники - это отдельная головная боль. Вы работали раньше с документацией по иконам?

- Изучала в университете. На практике - почти нет.

- Где учились?

- МГУ, искусствоведческое отделение. Специализация - русская иконопись семнадцатого-восемнадцатого веков. Диплом писала о поморской школе.

Вернер вскинул бровь. Поморская школа - тема узкая, специфическая, не та, которую выбирают случайно. Выбор говорил либо о глубоком, неслучайном интересе, либо о наличии хорошего научного руководителя. Либо о том и другом вместе.

- Кто был руководителем диплома?

- Профессор Ключевская, - ответила Ирина Аркадьевна. - И консультировалась я в рукописном отделе Ленинской библиотеки. Поморские рукописи - это сложный материал, без консультаций было не обойтись, -выдохнула она, и в этой фразе прозвучала вся тяжесть многомесячного труда.

Ответ был точным. Ключевскую Вернер знал - серьёзный специалист по старообрядческой иконописи, из старой школы, с безупречной репутацией. То, что Ирина работала под её руководством, говорило в её пользу.

- Хорошо, - сказал он. - Честно, по крайней мере. Дам вам методические материалы, начнёте с простого.

- Я готова.

Вернер достал из ящика стола старую, потрёпанную папку, с надписью: «Методические рекомендации по описанию предметов декоративно-прикладного искусства». Он сам составлял эти рекомендации лет десять назад и с тех пор дополнял их заметками, примерами, уточнениями. Папка была ему дорога, и он не давал её никому, кроме тех, кого считал достойными.

Он и сам не смог бы ответить почему он дал её этой молодой женщине, которую видел впервые в жизни. Наверное, суть была в том, как она держалась, без подобострастия, но и без нахальства. Или в том, что за три минуты разговора она не сказала ни одного лишнего слова, а он ценил эту способность больше многих других.

- Здесь основные принципы описания икон, - сказал он, протягивая папку. - Размеры, материал, техника, сохранность, провенанс. Обратите внимание на раздел о кракелюре - это самое сложное, многие путают естественный кракелюр с искусственным. Если будут вопросы - задавайте. Но не все сразу.

- Я постараюсь, - сказала она, принимая папку обеими руками. - Спасибо.

Она поднялась легко, без скрипа стула, и направилась к двери. Вернер проводил её взглядом. Спина прямая, шаг ровный, дверь за собой она закрыла бесшумно, повернув ручку до щелчка. Такая мелочь, а говорит о человеке больше, чем иное резюме.

Он остался один. В кабинете снова стало тихо и только часы на стене тикали да за окном шелестели ещё голые, но уже готовые распуститься липы. Вернер посидел немного, глядя на закрытую дверь, затем мысленно поместил новую сотрудницу в ящик памяти под рубрику «новые сотрудники, вероятность полезного взаимодействия - выше средней».

И вернулся к своим портсигарам.

* * *

Первые недели Ирина Аркадьевна Романова работала незаметно. Вернер наблюдал за ней краем глаза, как наблюдал за всеми новыми сотрудниками, и наблюдения его были благоприятными. Она не болтала лишнего. Не курила в коридоре с другими молодыми сотрудницами, обсуждая моду и мужчин. Не жаловалась на духоту в запасниках и пыль на стеллажах. Приходила вовремя, уходила позже многих, закрывалась в отведённой ей каморке в конце коридора и системно, лист за листом, просматривала инвентарные книги.

Она не задавала пустых вопросов, не переспрашивала по несколько раза. Записывала ответы в небольшую тетрадь в клеёнчатой обложке, старую, ещё советскую, с пожелтевшими страницами, - и тетрадь эта пополнялась с каждым днём.

Однажды Вернер застал её в запаснике. Ирина стояла у стеллажа, держа в руках небольшой образ - кажется, Николай Чудотворец, северное письмо, восемнадцатый век. Она не просто рассматривала икону,она её слушала. Именно это слово пришло Вернеру в голову. Так слушают старую пластинку, с которой нужно снять каждую ноту. Она медленно поворачивала доску, поднося её к свету, и лицо её при этом было сосредоточенным и было очевидно, что она делает то, что умеет и любит.

Вернер вышел, не выдав своего присутствия. В тот вечер он впервые подумал о ней не как о «перспективной сотруднице», а как о человеке.

* * *

Шли недели. Апрель в Москве пора обманчивая: солнце греет, но ветер еще холодный, почки набухают, но до листьев ещё далеко, и воздух пахнет одновременно талым снегом и приближающимся теплом. Вернер работал много и сосредоточенно. Экспертизы, консультации, заседания учёного совета. По вечерам домой, в тишину хамовнической квартиры, к образам на стенах и часам на каминной полке.

В музее тем временем происходили перемены, медленные, но неизбежные. Финансирование урезали, штаты сокращали, запасники требовали учёта, а денег на это не давали. Вернер смотрел на происходящее с привычной смесью презрения и философского спокойствия: страна переживала очередной приступ хаоса, и нужно было просто переждать, как пережидают грозу в надёжном укрытии.

Ирина Аркадьевна работала. Обрастала в отделе знакомствами - поверхностными, деловыми, достаточными, чтобы быть своей, но не настолько, чтобы стать заметной. Она пила чай с Семёновой и отвечала на её вопросы о личной жизни коротко, но вежливо: не замужем, детей нет, родители умерли, живу одна. Ничего такого, что можно было бы обсуждать в курилке. Ничего такого, что запоминалось бы надолго.

С Вернером она виделась не более двух-трех раза в неделю, по деловым вопросам. Он отмечал, что она продвигается в работе быстрее, чем можно было ожидать от новичка. Что она хорошо читает церковнославянский лучше большинства выпускников, и что её описания предметов становятся всё более точными и компетентными.

Однажды, в конце апреля, они столкнулись в буфете. Вернер обедал в одно и то же время - ровно в час - и брал одно и то же: салат из капусты, куриную котлету с пюре, компот из сухофруктов. Он сидел за угловым столиком, который считал своим, хотя нигде это записано не было, и просматривал свежий номер «Советского музея», когда над его столом возникла тень.

- Можно к вам?

Он поднял голову. Ирина Аркадьевна стояла с подносом - тот же набор, что и у него, плюс булочка с повидлом.

- Садитесь.

Она села, поставила поднос, развернула салфетку на коленях, аккуратно, как всё, что она делала. Некоторое время ели молча. Вернер не любил застольных разговоров, и молчание вдвоём не тяготило его. С ней вообще было не тягостно.

- Я закончила первый блок запасника, - она отламила край булочки. - Второй ярус, третий стеллаж - иконы позднего периода. Там есть интересные вещи. Одна доска, кажется, переписана в девятнадцатом веке, но под верхним слоем - семнадцатый. Нужна экспертиза с просвечиванием.

- Дайте запрос в реставрационную мастерскую. Если подтвердится - можно ставить на реставрацию.

- Я уже дала. Ответа пока нет.

Вернер кивнул, отметив про себя её самостоятельность. Большинство новичков ждали бы указаний, она - нет. Увидела, оценила, запросила.

- Вы всегда так работаете? - спросил он.

- Как?

- Быстро. Самостоятельно. Без лишних вопросов.

- Я не люблю откладывать то, что можно сделать сразу, - ответила она. - И не люблю спрашивать, если могу найти ответ сама. Это экономит время. И ваше, и моё.

- Разумно.

Она улыбнулась той же едва заметной полуулыбкой, что и в первый день. Вернер отметил, что глаза у неё всё-таки серые - светлые, прозрачные, как вода в мелком ручье. И что на правой скуле, если присмотреться виден тонкий шрам, почти незаметный, как трещина на отреставрированной доске.

- У вас есть специализация? - спросил он. - Кроме поморской школы.

- Я занималась старообрядческой иконописью в целом. Выг, Поморье, Печора. И ещё немного - рукописная традиция старообрядцев. Почерки, орнаменты, документы.

- Редкая тема.

- Мне было интересно.

- Интересно, - повторил Вернер. - Это правильное слово. Многим сейчас просто «выгодно» или «престижно». Интересно - это редкость.

Он сказал это и тут же пожалел: фраза прозвучала слишком лично, почти комплиментарно, а он не привык говорить комплименты. Ирина промолчала, опустила глаза к тарелке, и разговор перешёл на другую тему - учётные книги, график работы запасников, планы на май. Но что-то в их взаимодействии сдвинулось: невидимая стрелка перескочила на одно деление вперёд.

Глава четвёртая

В мае, когда Москва окончательно решила стать летом и принялась за это с настойчивостью, которая в прежние времена именовалась социалистическим соревнованием, а теперь - рыночным духом, в кабинет Вернера вошёл незнакомец.

Май в том году выдался жарким. Асфальт на Моховой размягчался к полудню, в троллейбусах было душно, и пассажиры обмахивались газетами. У метро «Охотный ряд» торговали квасом из жёлтых бочек, очереди к ним выстраивались такие же, как за водкой в недавние застойные годы. Вернер майскую жару переносил нейтрально - с годами он привык к перепадам температуры так же, как к перепадам человеческого настроения, то есть не замечал. В его кабинете спасали толстые кирпичные стены и окно в тенистый двор. Липы, уже покрывшиеся листвой, давали зеленоватый полумрак.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.