Книга Исайи: Нетленное знамя

Пролог

Я редко вспоминаю каким раньше был мир.

Он умер, и теперь в этом нет смысла. Но иногда, под утро, когда не можешь уснуть и смотришь в потолок своей комнаты, — приходят обрывки.

Асфальт. Чёрный, ровный, бесконечный. Электричество. Горячая вода из крана. Интернет.

А ещё стекло. Много стекла.

Улицы в том мире шумели не криками, не колоколами и не лязгом мечей, а просто — суетой.

Тот мир не знал демонов. И отличался от здешнего так же, как молитвы паладинов — от рун инквизиторов.

Тогда я был другим. У меня было другое имя. Илья.

Илья — это мальчик, который думал, что демоны — это чья-то выдумка, страшилки для детей. Мальчик, который злился на родителей за то, что они не выполнили очередное обещание. Тот, который впервые поцеловал девочку и неделю ходил с глупой улыбкой.

Я не жалею того мальчика. Он был глупым. Но он был живым. По-настоящему живым — не так, как мы сейчас, когда «жив», значит «ещё не умер».

В тот вечер я возвращался с тренировки. Ехал в полупустом автобусе и злился на тренера, специально поставившего меня против того, кто сильнее.

Урок был простой: не бывает страшных или непобедимых противников, есть только те, которых ты ещё не изучил.

Но это я усвоил потом. А тогда я просто сидел у окна и смотрел на знакомую улицу.

Первые Врата открылись прямо на перекрестке.

Секунду назад была просто улица — машины, светофор, ларёк с мороженым. А в следующую воздух над дорогой дрогнул, растянулся и прорвался как плёнка, которую дернули с той стороны.

Свет погас в ту же секунду. Весь. Уличные фонари, машины, окна в домах. Даже телефоны, что были в руках. Стало темно. Только красное свечение из разрыва пульсировало, как рана, не предвещавшая ничего хорошего.

Автобус тряхнуло. Я ударился головой о поручень, кто-то закричал. Водитель выругался — громко, сочно, по-взрослому. Я запомнил это. Почему-то именно его голос, а не крики, не треск, не грохот.

Асфальт под вратами пошёл трещинами. Я видел, как они бегут от перекрёстка — чёрные, рваные, быстрые. Из них повалил, густой, горячий, зловонный дым. Он лез в нос, в рот, в глаза. Я закашлялся. А когда вновь поднял взгляд — увидел их.

Я не назвал бы их демонами тогда. У меня не было для них слов. Внешне похожи на волка, но мощнее. Ни шкуры, ни шерсти. Только торчащие кости. Глаза — угли без зрачков, не выражающие ничего, кроме голода.

Они лезли из разрыва не по одному и не по два, а целым потоком, как крысы из канализации, только больше, быстрее, злее.

Первая тварь схватила женщину из ближайшей машины. Та успела только вскрикнуть. Потом её голова дёрнулась — и всё.

Дальше я не смотрел. Вжался в кресло, закрыл голову руками и старался не слушать. Тщетно.

Крики. Хруст. Снова крики. И этот звук — мокрый, чавкающий, заставляющий желудок сжиматься в комок.

Я хотел бежать. Но ноги не слушались.

Потом земля снова дрогнула. Сильнее. Дом неподалёку — серая девятиэтажка — попросту сложился. Стены, балконы, окна — всё превратилось в облако пыли, накрывшей улицу.

Мужик в промасленной куртке — один из пассажиров, схватил меня за руку и потащил из автобуса.

— Валим отсюда, пацан! — закричал он уже снаружи.

И я побежал. Так быстро, как никогда до этого.

Монстры были везде. Я не понимал, откуда их столько. Они выскакивали из-под земли, из подворотен, из разбитых витрин. Хватали и разрывали всех.

Мы свернули в ближайший переулок. Потом на параллельную улицу. Я не знал, куда. Просто подальше от того перекрёстка. От криков. От запаха.

Но на следующей улице оказались ещё Врата. Такие же. Разрыв в воздухе, пульсирующий красный свет, трещины по асфальту. И твари. Много тварей. Они уже были здесь. Они уже убивали.

Мужик развернулся, потащил меня обратно.

— Назад! — хрипел он. — Назад, быстро!

Мы бросились в другую сторону.

Через дворы. Через арки. Я видел тела. Много тел. Некоторые ещё дёргались. Я старался не смотреть.

Потом мы наткнулись на полицейских. Они стреляли по монстрам, отчаянно дёргая за курки пистолетов.

— Не берут! — кричал один из них. — Пули их не берут, сука!

Я видел, как они попадают в тварей. Но тем было всё равно. Одна прыгнула. Полицейский замолчал, следом второй.

Мы не останавливались.

Я бежал, пока лёгкие не начали гореть. Пока ноги не стали ватными. Пока мужик в куртке не запнулся и не отпустил мою руку.

Я не знаю, что с ним стало. Я просто бежал дальше. Без оглядки.

Я хотел домой. К маме. К папе. К своей комнате, к своей дурацкой обиде на тренера.

Но я не мог найти свой дом.

Я заблудился. Всё вокруг было в дыму, в пыли, в этом красном свечении. Улицы, на которых я вырос, стали чужими. Знакомые дома — руинами или пожарищами. Я остановился. Где-то.

Тогда я не знал, что мой дом уже не существует. Что мама и папа… Не знал. Но я понял, что не смогу к ним вернуться.

Ни сегодня. Ни завтра. Никогда.

Чья-то рука легла на плечо. Я не дёрнулся. И не вскрикнул. Просто повернул голову.

Военный. Не молодой, лет тридцати пяти, лицо в крови.

— Живой, парень? — спросил он.

Я кивнул.

— Пошли, — сказал он. — Здесь больше никого нет.

И мы пошли. Так я встретил Варфоломея. Хотя тогда, конечно, его звали иначе.

Дальше вы знаете. Или нет. Неважно.

Важно, что Врат становилось всё больше. Каждый день. Каждую ночь. Они открывались по всему миру — в городах, в полях, на островах в океане.

Электричество исчезло как явление. Техника, компьютеры, всё, что работало от розетки, — сдохло. Мир задохнулся в первую же неделю: магазины и больницы погасли, краны в домах высохли, а атомные станции, лишённые обслуживания, не выдержали и нескольких дней, заразив радиацией целые континенты.

Так и пало человечество. Не в эпической битве, не в последнем штурме, о котором поют баллады. Оно просто… стало не для нового мира.

Но потом, вдруг, заработали молитвы. По-настоящему. Не всегда. Не у всех. Но люди научились исцелять без лекарств, научились благословлять свое оружие, научились сражаться.

Никто не знал, почему это работает. И до сих пор не знает. Говорят, это Бог услышал нас. Говорят, это благо за кровь мучеников. Много чего говорят.

Я не знаю правды. И никто не знает.

Но молитвы работают. Для тех, чья вера истинна. Для тех, кто действительно верит — не на словах, не для галочки, а так, что готов умереть за эту веру.

Первые паладины появились как раз из таких людей. Из тех, кто смог поднять оружие и сказать: «Господи, благослови», — и оружие светилось. Теперь оно могло убить демона.

Паладины были героями. Настоящими. До конца.

Они гибли первыми. Потому что даже благословенное оружие не делает тебя бессмертным. Потому что демонов — тысячи. А паладинов — десятки.

Но они дали нам время. Время, чтобы построить стены. Собрать ресурсы. Эвакуировать тех, кто ещё мог бежать. Города-крепости выросли на костях паладинов, которые держали оборону, пока люди тащили мешки с песком и каменные блоки.

Их имена выбиты на стенах. Я проходил мимо. Ни одного не запомнил. Слишком много имён. Слишком мало памяти.

Зато теперь мир выглядит так.

Города-крепости — островки жизни, управляемые Церковью. За стенами — пустоши. Там нет закона, нет Бога, нет ничего, кроме демонов, бандитов и редких караванов торговцев. В пустошах до сих пор открываются Врата. Их запечатывают паладины. Потом они открываются снова. Бесконечная работа.

За пустошами — Тёмные Земли. Туда никто не совался. Те, кто посмел, не вернулись.

Мы знаем только, что каждое утро просыпаемся. Едим то, что есть. Молимся, если верим. Идём на стены, если есть силы. И ждём.

Чего? Я не знаю. Чуда? Или просто смерти, которая положит конец всему этому?

Но я перестал ждать. Я начал охотиться.

Демоны убивают людей. Я убиваю демонов. Не потому, что я герой. А потому что я умею это делать. И потому, что за их туши хорошо платят на чёрном рынке.

У меня есть мой меч, кистень и нужные знания. Этого достаточно, чтобы убивать и зарабатывать. Завтра. И послезавтра. И через год. И через десять лет, если я доживу.

А я, чёрт возьми, доживу.

— Исайя, охотник на демонов. Элеон, двадцать пять лет со дня вторжения.

Глава 1. Плач мертвых машин

Я не люблю заказы на гончих.

Это дерьмовая работа. Самая паршивая из всех, что может подвернуться охотнику. Дело не в опасности — опасность в пустошах везде, к ней привыкаешь, как к вони дубильни, если живёшь рядом с ней достаточно долго. Дело в том, что риск и вознаграждение здесь не складываются в ровную цифру. Никак.

Гончие — демоны врат первого круга, трофеи с них — мусор. Клыки годятся только на самую дешёвую алхимию, желчь берут редко, сердце — разве что какой-нибудь неофит возьмёт для тренировки, чтобы не портить дорогой материал. За целую тушу дадут от силы тридцать серебряных, и то, если повезёт найти дурака. А риск при этом — огромен. Стая из пяти голов может порвать тебя в клочья быстрее, чем ты успеешь прочитать молитву. А из десяти — считай ты уже покойник. А ведь бывают стаи и по тридцать адских псов.

Короче, слишком много работы, слишком мало прибыли, и слишком велик шанс, что твои кишки будут волочиться по пыли, пока ты еще жив.

Но в тот вечер я не стал отказываться.

Это был занюханный кабак на окраине Элеона. Я сидел в самом тёмном его углу и пил кислое пойло, которое здесь гордо называли пивом.

«Пьяный кабан» — подходящее название для дыры в трущобах, где деревянные столы помнили кровь лучше, чем еду, а воздух был настоян на дешёвом алкоголе и пережаренном масле. Сюда не забредали рыцари Ордена — их белые плащи стали бы серыми от копоти через минуту. Здесь собирались охотники, наёмники, мелкие воры, шлюхи, дезертиры и те, кто просто не нашёл себе места за высокими стенами центральных районов.

За барной стойкой стоял Густав — здоровенный мужик с лицом, перекроенным старым шрамом от виска до подбородка. Он лениво протирал кружки грязным полотенцем и никогда не задавал лишних вопросов. За это его здесь и уважали.

Я отхлебнул пива и поморщился. Тёплое. Но другого всё равно нет.

Мысли лениво ворочались в голове, как мухи в зимней спячке. Я пытался вспомнить имя. Имя той девчонки, с которой провёл последний час в комнатке наверху. Оно не вспоминалось. Я перебирал варианты один за другим, и все они казались неправильными.

Марта? Нет, Марта — это та, рыжая, из «Дикого улья». Зоя? Слишком звонко. Лина? Может быть. Аглая? Слишком вычурно для этих трущоб. Даша? Глаша? Нет, не то.

Имя ускользало, как вода сквозь пальцы. Но зато я прекрасно помнил всё остальное.

Она была совсем молодой. Лет восемнадцать, может, едва исполнилось девятнадцать, хотя в трущобах возраст определяешь на глаз и часто ошибаешься в большую сторону — жизнь здесь старит быстро. Но эта ещё сохранила что-то свежее, почти детское в лице. Большие глаза, чуть испуганные, но умело прячущие этот испуг за деланной развязностью. Русые волосы, собранные в небрежный пучок на затылке, из которого выбились пряди, прилипшие к влажной шее. Чумазая — не грязная, а именно чумазая, как котёнок, который только что вылез из подвала. На скуле — развод сажи, на плече — синяк, уже желтеющий, старый. Наверное, от кого-то из предыдущих клиентов.

Её тело было молодым. Упругим, гибким, жадным до жизни. Налитая грудь, втянутый живот, острые коленки, которые она неловко пыталась прижать к моим бокам. И кожа — грубая, шершавая на локтях и пятках, но мягкая и горячая там, где не касалась грубой работы.

Пахло от неё потом, дешёвым мылом и чем-то ещё — может, дымом, может, просто жизнью трущоб. Запах бедности. Запах выживания.

Она не была умелой. Не была опытной. Её движения были рваными, немного неуклюжими, она то спешила, то замирала, будто вспоминая, что нужно делать дальше. Но в этой неуклюжести была своя, странная прелесть. Она старалась. Честно старалась отработать свои монеты, и это подкупало больше, чем отточенные профессиональные навыки дорогих шлюх из Верхнего города.

А ещё она стонала. Не профессионально-фальшиво, а по-настоящему — тихо, сдавленно, словно удивляясь тому, что с ней происходит. И в этом было что-то живое. Что-то, что заставило меня на несколько минут забыть, кто я и где нахожусь. Именно такие моменты для меня стоят монеты, а иногда даже двух.

Когда всё закончилось, она быстро оделась, зажала в кулачке свою пару серебряных монет и благодарно посмотрев, скромно произнесла: «Спасибо, господин».

Выскользнув за дверь, она оставила после себя только запах и смутное ощущение тепла.

Идеальная девушка для такого вечера. Идеальный вечер для такого, как я.

Я сделал ещё глоток пива. Имя. Чёрт бы побрал это имя.

Мара? Нет. У Мары волосы короче, я помню. Вера? Таня? Люба? Нет, что-то другое. Простое. Короткое. Мила? Или Катя. Или просто девка без имени, одна из сотен таких же, что живут от клиента к клиенту в этом проклятом городе.

Я так и не вспомнил. Но, в конце концов, какая разница? Она получила свою плату, я получил свои минуты забытья. Мы в расчёте.

А завтра будет новая охота и возможно новая девка.

— Можно присесть?

Голос прозвучал прямо над ухом, разрушив хрупкую идиллию. Я медленно повернул голову.

Мужчина. Лет сорока пяти, может, чуть больше. Одутловатое лицо, мешки под глазами, жидкая бородёнка. Одет в дорожный костюм — когда-то добротный, но сейчас мятый, пыльный, с парой свежих разрезов на рукаве. Типичный торговец средней руки. Из тех, что водят караваны между городами, рискуя шкурой ради прибыли.

Пахло от него страхом. Густым, липким, застарелым. Так пахнут люди, которые видели смерть вблизи и не смогли её забыть.

— Не люблю, когда мне мешают пить, — отрезал я.

Он не ушёл. Вместо этого на стол передо мной шлёпнулся увесистый мешочек. Ткань расползлась, и в тусклом свете масляных ламп блеснуло серебро. Много серебра.

Я опустил кружку. Посмотрел на мешочек. Потом на торговца.

— Что ж. Садись. Рассказывай.

Он нервно сглотнул, облизал пересохшие губы и сел напротив.

— Меня зовут Эфраим, — начал он тихо, озираясь по сторонам. — Я купец. Третий день как из Еноха. Вёз ткани, соль, кое-какие продукты. Караван был приличный, охрана нанята по всем правилам. Пятеро рыцарей, все с благословлённым оружием.

Он замолчал, уставившись в стол. Руки его дрожали.

— Мы шли через пустоши, по старому тракту. Там жутковато, неспокойно, но обычно проходим. А в этот раз… — он снова сглотнул. — Они напали на рассвете. Стая. Штук двадцать гончих, может, больше. Мы даже не успели толком построиться. Рыцари держались, сколько могли, но их просто задавили числом.

— Ближе к делу, — перебил я. — Слезливые истории я слушаю за отдельную плату.

Он вздрогнул, но кивнул.

— Мой младший брат, — выдавил он. — Степка. Он был со мной в том караване. Мы вместе всё начинали. Вместе выживали. А теперь… — он сжал кулаки. — Одна из тварей схватила его. Прямо у меня на глазах. Рвала заживо, и он кричал. А я… я …

— Сочувствую, — бросил я.

Соврал, конечно, и глазом не повел. Таких историй я слышал сотни. Они не трогали меня уже давно. Или я убедил себя, что не трогают.

— Я запомнил эту гончую, — продолжал он уже твёрже, с ненавистью. — Большая, крупнее остальных. Одноглазая. Вся морда в старых шрамах. Опытная тварь. Матёрая. Она была вожаком, я уверен. Она… она сожрала его. Там, на дороге.

Он поднял на меня красные, воспалённые глаза.

— Я хочу её смерти, охотник. Я заплачу. Сто серебром. Пятьдесят сейчас, — он кивнул на мешочек, — и пятьдесят, когда принесёшь мне её голову. Я хочу плевать в её пустую глазницу до конца своих дней.

Сто серебром. За голову паршивой гончей. Это было… неожиданно. Очень неожиданно. За такие деньги можно месяц жить в приличной таверне, есть мясо каждый день, купить новую броню или пару хороших кинжалов. За сотню серебра некоторые охотники рискуют жизнью в пустошах неделями.

А тут — всего лишь гончая. Пусть матёрая. Пусть с большой стаей.

Я снова посмотрел на мешочек. Пятьдесят серебром. Аванс. Приличный аванс.

— Сто пятьдесят, — отчеканил я. — Пятьдесят сейчас, сотня после.

Торговец нахмурился, засопел. Я видел, как в нём борются жадность и жажда мести. Месть победила.

— Согласен, — выдавил он. — Но голова должна быть у меня в руках не позже, чем через два дня. Потом я выдвигаюсь обратно в Енох.

— Договорились, — я сгрёб мешочек в карман плаща. Тяжёлый. Приятно тяжёлый. — Где тебя найти?

— Я остановился в «Сломанном Колесе», в торговом квартале. Спроси Эфраима из Еноха.

Я лишь молча кивнул. Торговец встал, собираясь уходить, но замешкался, будто хочет еще что-то добавить. Посопел собираясь с мыслями, потом резко развернулся и просто ушёл.

Ещё некоторое время я сидел, глядя в тёмный угол, где плясали тени от лампы. Завтра охота. Завтра я снова буду рисковать шкурой ради денег. Как обычно.

Я бросил пару медяков на стол, кивнул Густаву и поднялся в свою комнату — ту, где час назад стонала безымянная девка. Кровать всё ещё хранила запах её тела.

Я лёг, уставившись в тёмный потолок, где бегали тени от факелов за окном. Сон не шёл. Мысли крутились вокруг предстоящего дела, вокруг странного торговца с его жаждой мести. И вокруг этой девчонки.

Я перевернулся на бок, закрыл глаза, пытаясь ухватить ускользающее воспоминание.

Черт бы побрал это имя.

***

Проснулся я затемно. Привычка, въевшаяся в кости за годы охоты — вставать раньше солнца, пока твари ещё ленивы и сонливы после ночной кормёжки. Или наоборот — сыты и неповоротливы. Зависит от твари. С гончими лучше всего встречаться на рассвете, когда их вой стихает, а голод ещё не проснулся по-настоящему.

В комнате было холодно. Изо рта шёл пар. Я сел на край кровати, растёр лицо ладонями, прогоняя остатки сна. Сборы — это ритуал, нетерпящий суеты. Спешка в пустошах убивает быстрее демонов.

Сначала — тело. Я стянул пропотевшую рубаху, плеснул в лицо ледяной водой из кувшина. Растёр грудь, плечи, шею жёстким полотенцем, пока кожа не покраснела. Кровь побежала быстрее, прогоняя утреннюю вялость. Затем — простая хлопковая рубаха, плотные штаны с усиленными наколенниками. Поверх — композитная броня. Лёгкая, потертая, в царапинах и зазубринах, каждая из которых — память о чьих-то когтях или клыках. Никаких гербов, никаких опознавательных знаков. Только тёмный, почти чёрный металл и кожа, видавшая лучшие дни. Я не рыцарь, чтобы блистать. Моя броня должна гнуться, дышать и не сковывать движений. С этим она справлялась.

Плащ. Плотный, тёмно-коричневый, с глубоким капюшоном. Он скрывал очертания фигуры, гасил блики металла, делал меня тенью среди теней. В пустошах это часто важнее, чем прочность доспеха.

Теперь — оружие.

Меч. Длинный, с простым перекрестием и обмотанной потемневшей кожей рукоятью. Я вытащил его из ножен, проверил баланс. Лёг в ладонь как влитой. Сталь тускло блеснула в свете свечи — хорошая сталь, проверенная не одной битвой.

Я протёр лезвие промасленной тряпицей, убрал в ножны.

Кистень. Тяжёлый, с шипастым шаром на короткой цепи. Хорош против тварей с прочной шкурой — пробивает, дробит кости, оглушает. Его я повесил на пояс, справа.

Кинжалы. Два. Левый рукав — стальной, простой, без изысков. Для добивания, для хозяйственных нужд, для всего, где не нужна особая чистота металла. Правый рукав — серебряный, с узким лезвием и рукоятью, обмотанной чёрным шнурком. Серебро против некоторых тварей работает не хуже благословлённой стали. А иногда — лучше. Я проверил, легко ли выходят из ножен. Легко. Третий кинжал в сапоге, на самый крайний случай.

Гончие. Что я знаю о них, помимо того, что трофеи с них — дерьмо, а стаи — смертельны?

Их слабость — страх. Вернее, его отсутствие. Гончая чует ужас, как акула — кровь. Вой пробуждает его даже в самых стойких, это физиология, это вшито в саму природу звука. Но если ты сумел задавить страх в зародыше, если твоё сердце бьётся ровно, а в голове — только трезвый ум — ты становишься им не интересен. Они не «чуют» тебя как добычу.

Я научился этому давно. Когда терять нечего, когда ты уже умер внутри — бояться перестаёшь. Это не смелость. Это пустота. И сегодня она снова спасёт мне жизнь.

Второе — резкий звук. Удар металла о металл, взрыв, рог. Дезориентирует на несколько секунд. У меня нет рога, но кистень о камень или клинок о клинок — тоже сгодится.

Третье — благословлённое оружие. Просто сталь их не берет — раны тут же зарастают. Нужен клинок, по которому прошлась молитва.

Я застегнул последнюю пряжку, накинул капюшон и вышел в серый предрассветный сумрак Элеона.

Город только просыпался. Трущобы пахли дымом очагов, нечистотами и сыростью. Где-то плакал ребёнок, где-то хрипло лаяла собака. Люди спешили по своим делам — угрюмые, закутанные в лохмотья, с пустыми глазами. Они не смотрели на меня. Я не смотрел на них. Мы все здесь — тени.

До дома Варфоломея идти было минут двадцать быстрым шагом. Он жил не в трущобах, но и не в Верхнем городе — где-то посередине, в квартале ремесленников и отставных солдат. Маленький домик с крошечным садом, который старик упрямо возделывал, несмотря ни на что. Говорил, что это напоминает ему о мире до Вторжения. О мире, где можно было просто растить цветы и не думать о демонах.

Я постучал. Дверь открылась почти сразу — Варфоломей всегда вставал рано. Привычка солдата.

Он стоял на пороге, щурясь спросонья, и выглядел... старым. Морщины на лице, седые волосы, собранные в хвост, сутулые плечи. Но глаза — живые, цепкие, всё ещё острые, как у ястреба. Он был в простой холщовой рубахе и штанах, босой. В одной руке держал кружку с чем-то дымящимся.

— Исайя, — сказал он вместо приветствия. Голос был хриплым со сна, но тёплым. — Какого демона в такую рань?

— Заказ, — коротко ответил я.

Он посторонился, пропуская меня внутрь. В доме пахло травами и старым деревом. На столе горела масляная лампа, рядом лежала раскрытая книга. Писание. Варфоломей читал его каждое утро. Говорил, что это помогает помнить, за что мы сражаемся. Я не спорил, хотя сам давно перестал искать ответы в книгах.

— Что за заказ? — спросил он, садясь за стол и кивая мне на второй стул.

Я сел.

— Гончие. Старый тракт. Купец из Еноха хочет голову матёрой. Одноглазой. Говорит, что стая большая, голов двадцать. Может, больше.

Варфоломей нахмурился.

— Старый тракт? Нехорошее место.

— Знаю, — согласился я. — Но аванс уже у меня.

Старик покачал головой, но ничего не сказал.

— Благослови мое оружие, — попросил я, выкладывая на стол меч, кистень и оба наручных кинжала, — пожалуйста.

Варфоломей поднял бровь.

— Вот опять. Снова. Почему не сам?

— У тебя лучше получается, — буркнул я.

Варфоломей посмотрел на меня долгим, изучающим взглядом. Потом вздохнул, отставил кружку и поднялся.

— Ладно. Давай сюда.

Он положил ладонь на мой меч, закрыл глаза и зашептал. Слова были тихими, почти неслышными, но я знал их наизусть. «Господи, благослови оружие сие на защиту невинных и погибель нечисти...» Старые слова. Простые. Но в его устах они звучали так, будто сам воздух вокруг становился плотнее и чище.

Когда он закончил, меч едва заметно светился — тёплым, золотистым светом. Благословение легло ровно, плотно, как хорошо подогнанный доспех.

— Спасибо, — произнес я, убирая оружие.

— Будь осторожен, — ответил Варфоломей. — И возвращайся. Ты мне ещё должен партию в шахматы.

— Будь здоров, старый паладин, — усмехнулся я, затем хлопнул его по плечу и вышел.

Городские ворота Элеона открывались с первыми лучами солнца. Я вышел в пустоши, когда небо на востоке только начало наливаться бледной желтизной.

И остановился.

Каждый раз, выходя за стены, я на секунду замирал. Не от страха. От... не знаю. Может, от памяти.

Передо мной лежал мёртвый мир.

Когда-то здесь был пригород — жилые кварталы, дороги, заправки, супермаркеты. Обычная жизнь обычных людей. Теперь это были руины. Остовы зданий торчали из земли, как гнилые зубы. Асфальт потрескался, и сквозь трещины пробивалась жухлая, больная трава — серая, с бурыми прожилками, будто отравленная изнутри. Машины стояли вдоль дорог — ржавые, покорёженные, некоторые перевёрнутые, некоторые просто брошенные с распахнутыми дверцами, словно хозяева выскочили на секунду и не вернулись.

Небо над пустошами всегда было странного оттенка — не синее, не серое, а какое-то выцветшее, будто старая фотография. Солнце светило, но не грело. Ветер нёс запах гниения, к которому привыкаешь настолько, что перестаёшь замечать.