- -
- 100%
- +
Глава 1. Обряд у стола
Чернила на письме пахли чужими духами. Я узнала этот запах раньше, чем разобрала подпись: тяжелый, медовый, с привкусом вялой розы. Такими духами Каэл пах, когда возвращался из башни в ту последнюю неделю, когда я еще верила, что он просто устает на совете. Я сидела за столом в кабинете, который три года называла нашим, держала лист обеими руками, потому что иначе пальцы начали бы трястись. Рядом стояла моя чашка с остывшим чаем, тарелка с хлебом, который я не доела, и сургуч, расколотый пополам.
Бумага была дорогая. Такой в Серой Башне не тратили на черновики. Почерк ровный, старательно красивый, с нажимом на каждой букве, будто писали не для меня, а для будущего летописца. "По договору крови между мной, Каэлом из рода Серой Крови, и Ингрид из дома Вельт, обряд вступает в силу с сегодняшнего вечера. Развод с прежней женой считать расторгнутым с момента подписи." Ни слова про меня. Ни обращения, ни извинения, ни клички, которой он звал меня на людях.
Я положила письмо на стол и разгладила ладонью. Сургуч на сгибе был алый, с оттиском ворона, держащего в когтях змею. На моем запястье под рукавом кольнуло глухо, привычно. Печать. Та самая, которую кровный священник поставил мне в день свадьбы, когда я еще думала, что выхожу за мужчину, а не за клан. Теперь она просто тянула, как старая заноза в сырую погоду.
В кабинете пахло деревом и пылью. За окном переулок тонул в синих сумерках, и факельщик, который всегда проходил в этот час мимо наших ворот, сегодня не появлялся. Внизу, в пиршественном зале, настраивали скрипки. Звук был тонкий и чужой, будто кто-то резал стекло.
Я встала. Ноги держали, спина тоже, и это, наверное, было самое страшное. Я могла бы упасть в кресло, закричать, разбить чашку — любая женщина в доме сделала бы именно это. А я посмотрела на письмо еще раз, сложила его ровно, по сгибам, и убрала в карман передника. Туда же, где лежал кожаный мешочек с монетами — последние, что я получила за лечение лихорадки у дочери кухарки. Десять серебряных. На дорогу до Сероводска хватит. На лавку — нет. На имя — тем более.
На верхней полке у зеркала, под вышитой салфеткой, стояла мамина коробка. Небольшая, кленовая, с латунной застежкой, которую я знала на ощупь. Внутри лежали сушеные травы, рецепты в вощеной бумаге и маленький деревянный гребень, который мать носила в кармане до самой смерти. Я сняла коробку, прижала к себе. Тяжелая, пахла мятой и полынью. Больше от нее ничего не осталось — ни имени, ни прав, ни дома.
Внизу хлопнула дверь. Голоса — громкие, радостные, с тем особым смехом, которым смеются люди, когда уверены, что их не слышно. Каэл смеялся тоже. Я знала его смех лучше, чем хотела бы. Он смеялся так, когда ему было хорошо, а мне сейчас было так плохо, что руки на коробке побелели.
Я обошла стол и выдвинула нижний ящик. Там, под стопкой чистых листов, лежал мой саквояж. Маленький, кожаный, с инструментами: пинцет, две иглы, моток нитей, флакон спирта, корень алтея, свернутый в трубку. Все, чем я могла заработать себе жизнь там, где меня не знают. Я положила саквояж в коробку поверх трав, придавила гребнем и закрыла застежку.
Потом взяла с каминной полки браслет — тонкий, серебряный, с тремя маленькими опалами. Мамин. Не подаренный, а именно мамин. Я сняла его с запястья, сжала в кулаке. Вернуть его старьевщику, отдать за дорогу и первую аренду. Не жалеть.
На лестнице послышались шаги. Я знала эту поступь: твердая, с едва слышным шорохом дорогого сукна. Каэл поднимался в кабинет. Не торопился. У него сегодня был праздник.
Я подхватила коробку под мышку, прошла мимо его кресла, мимо подсвечника, который я протирала по утрам, потому что он любил чистое серебро. Ступени под ногами были вытерты до блеска чужими ногами. Я считала их, пока спускалась. Тридцать две. На тридцать второй остановилась.
Внизу, в пиршественном зале, горели свечи. Стол был накрыт на двадцать четыре персоны. На высоком месте, где обычно сидел глава рода, теперь стояла Ингрид. Невеста. Хозяйка. Ее волосы были убраны так, как любил Каэл: открытая шея, одна нитка жемчуга. Она улыбалась ему через стол, и он улыбался ей в ответ, и весь клан делал вид, что меня в этом доме никогда не было.
Никто не обернулся, когда я шла к черному ходу. Слуги стояли у стен, опустив глаза, и в их молчании было больше правды, чем во всем письме. Я толкнула дверь плечом, вышла в переулок, и холодный воздух ударил мне в лицо, как пощечина. За спиной глухо ударил колокол часовой башни: половина восьмого. Через час ворота Серой Башни закроются до утра.
Я шла быстро, коробку прижимала к груди обеими руками. На углу, у фонаря, стоял извозчик, кутался в рваный тулуп. Я назвала ему Сероводск. Он посмотрел на коробку, на мое лицо, на браслет в моей руке и кивнул. Серебро лежало в моем кулаке, и я знала, что к утру от него ничего не останется. Но к утру я уже буду далеко.
За спиной, в башне, зажгли последнюю свечу на столе новобрачных. Я не обернулась.
Мост кончился к рассвету, и я сошла у первой же корчмы, потому что лошадь больше не шла. Извозчик клевал носом на козлах, борода у него замерзла, и он не стал спорить из-за лишнего серебряного. Дальше я пошла пешком. Коробку несла по-прежнему обеими руками, прижимая локтем к боку, и каждый шаг отдавался в запястье тупой, ровной болью, будто кто-то тянул за нитку, вшитую под кожу.
Сероводск открылся мне грязной мостовой и запахом рыбы. Утро было серое, низкое, с туманом, который лип к юбке и не уходил. Я остановилась у моста, поставила коробку на парапет и пересчитала деньги. Семь медных, три серебряных, браслет в кармане. На дорогу ушло почти все. Хватит на угол в чужом доме, на еду на неделю и на первый взнос за лавку, если найду такую, где никто не спросит имени.
У моста сидели мальчишки, продавали копченую корюшку на листках газеты. Один из них, рыжий, с выбитым зубом, посмотрел на меня, на коробку и спросил:
— Лекарка, что ли?
— Лекарка, — ответила я. — Где здесь сдают комнаты?
Он замялся, почесал затылок, сказал, что за рекой, у вдовы Сольвейг, бывает, пускает на неделю за монету. Я знала это имя еще от матери: мать торговала с этой Сольвейг нитками и кружевом, когда нужно было платить за мое обучение. Город был маленький, и любая память здесь превращалась в долг.
Сольвейг встретила меня на пороге, вытирая руки о передник, смерила взглядом таким же тяжелым, как коробка в моих руках, и спросила прямо:
— От мужа ушла?
— Ушла, — сказала я.
Она кивнула, как будто ждала именно этого, и назвала цену. Угол в мансарде над швейной мастерской, койка, доступ к воде и к очагу утром. Я отдала два серебряных, последние из тех, что остались после извозчика. Третье зажала в кулаке и пошла по улице искать лавку.
Лавка нашлась к полудню. Она стояла у самого моста, с выбитой витриной и запахом старой краски. Хозяин, приезжий купец, уезжал на ярмарку и готов был отдать помещение на полгода за пять серебряных и починку крыши за мой счет. Я прикинула: три серебряных у меня, браслет потянет еще на два, если снести его к старьевщику до вечера. Крыша протекала в одном углу, но стены были сухие, а на заднем дворе стоял колодец с чистой водой. Для начала хватит.
Я вернулась к Сольвейг, попросила у нее иголку с ниткой и чистую тряпку. Она молча принесла и то и другое, поставила на стол передо мной и сказала:
— Марта, ключница у старого травника, ищет помощницу. У нее лавка через три дома от моста. Скажи, что от меня, она пустит переночевать.
Я поблагодарила, зашила подол, в котором по дороге распорола карман, и пошла обратно через мост. Туман к этому времени поднялся, и под мостом было слышно, как вода бьется о сваи, ровно и тяжело, будто кто-то мерно качает люльку. На запястье снова кольнуло. Я остановилась посреди моста, перехватила коробку поудобнее и сказала себе: это холод. Усталость. Дорога. Не печать.
Марта открыла дверь на мой стук, увидела меня, коробку, заплаканные от ветра глаза и не спросила ни имени, ни откуда. Она сказала только:
— Заходи. Ужин на плите.
В лавке пахло сушеной мятой, лавандой и старой сосной. На полках стояли банки с травами, подписанные ровным почерком покойного хозяина, на прилавке лежала раскрытая книга записей с медной застежкой, а на стене висел маленький образ святого лекаря, перед которым теплилась лампадка. Марта подвинула мне тарелку с кашей и сказала:
— Ешь. Потом покажешь, что у тебя в коробке.
Я ела. Каша была горячая, с маслом, и от нее внутри стало тепло, впервые за двое суток. Потом открыла коробку, разложила на прилавке свои травы, пинцет, нити, алтей, флакон спирта. Марта смотрела молча, трогала руками, нюхала, пробовала на язык сухой лист, и в глазах у нее появлялось то выражение, которое я хорошо знала по матери: узнавание.
— Училась у кого? — спросила она наконец.
— У матери, — ответила я. — И у одного мастера в столице.
— Имя?
— Не имеет значения. Она умерла.
Марта кивнула, подобрала с прилавка моток моих нитей, повертела в пальцах и сказала:
— Переночуешь здесь. Утром поговорим о деле.
Я кивнула. На запястье под рукавом кольнуло снова, сильнее, и я сжала зубы. Марта ничего не заметила, потому что уже отвернулась к плите. Я сидела на чужой кухне, ела чужую кашу, слушала, как за стеной возится маленький Ленни, и думала о том, что у меня теперь есть угол, еда и работа. Не имя. Не дом. Не свобода. Но угол.
Утром Марта показала мне лавку покойного мужа, его книгу записей, его долги и его кредиторов. Ленни, ее внук, восьми лет, рыжий и вертлявый, таскал меня за рукав и спрашивал, правда ли, что лекарки умеют разговаривать с духами. Я сказала, что нет. Он не поверил.
К вечеру я занесла браслет старьевщику, получила два серебряных и полтинник медью, отдала хозяину лавки у моста последние деньги за первый месяц и поставила коробку на прилавок. Внутри лежали мамины травы, мой саквояж, гребень и письмо, которое я еще не решила, сжечь или оставить. Запястье ныло всю ночь, но я привычно списывала это на усталость.
Когда я легла наконец на узкую койку в мансарде над швейной мастерской Сольвейг, подо мной скрипели половицы, с улицы пахло рыбой и дымом, а где-то далеко, за мостом, за туманом, за лесами и холмами, в Серой Башне Каэл, наверное, впервые за долгое время спал спокойно. Я закрыла глаза, сжала под одеялом левое запястье и сказала себе, что завтра начинается первая настоящая страница моей новой жизни. Она будет короткой и неласковой, и на ней не будет его имени.
Я проснулась от того, что запястье горело. Не ныло, не тянуло — горело, будто кто-то держал над ним раскаленную монету и медленно поворачивал, чтобы кожа сжарилась ровно. Я села на койке, закусила костяшку левой руки, чтобы не закричать, и посмотрела вниз. Рукав сорочки задрался, и под ним по коже ползла тонкая черная линия, похожая на раздавленного паука: такая же форма, такие же растопыренные лапы. Печать.
В Серой Башне мне говорили, что она спит, если развод оформлен по закону клана. В башне мне много чего говорили. Я сжала руку в кулак, и линия дернулась, словно почувствовала, что я смотрю. Потом стало тихо, только капала вода с крыши в жестянку у порога и где-то далеко, за мостом, кричала ночная птица.
Я встала, натянула платье, накинула платок и спустилась по лестнице. Сольвейг спала за стеной, дверь к ней была закрыта, и я прошла мимо на цыпочках. Улица встретила меня сыростью и темнотой, фонарь у моста не горел, и доски под ногами были мокрые, будто их только что вымыли. Коробка осталась в лавке у Марты — я не могла тащить ее через весь город в четыре утра, но без нее рука горела сильнее, и я подумала, что это не просто боль. Это зов.
У моста я остановилась. На той стороне, у перил, стоял человек. Высокий, в темном плаще, с капюшоном, надвинутым на лоб. Я знала эту осанку — слишком прямую, слишком ровную, как будто позвоночник у него был выточен из другого дерева, чем у простых людей. Каэл не двигался. Только когда я подошла ближе, он поднял голову, и я увидела его лицо — бледное, осунувшееся, с тенью у рта, которую я раньше видела только после тяжелых обрядов крови.
— Ты пришел, — сказала я. Голос прозвучал ровнее, чем я ожидала.
— Печать позвала, — ответил он. Тихо, без обычной мягкости. — Я думал, ты тоже.
Я посмотрела на его руки. Правая была обмотана грязной тряпкой, и из-под нее сочилось что-то темное. Не кровь. У вампиров кровь другого оттенка, гуще, и пахнет железом и горячим камнем. Так пахнет кровь, которой делились с кланом по договору, когда она отдана не по любви.
— Что с рукой? — спросила я.
— Клан взял свою цену за то, что я ушел из башни без разрешения, — он не отвел глаза, и я впервые за долгое время увидела в них не власть, а усталость. — Я пришел не за этим. Я пришел сказать, что печать жива. Развод был бумагой. Я не знал.
Я почувствовала, как внутри что-то холодное и тяжелое опустилось на дно. Я ждала этих слов два года. Ждала и боялась. Теперь, когда они прозвучали, мне не стало ни легче, ни больнее. Стало ясно.
— Ты думал, я уеду и она уснет? — спросила я. — Или ты думал, что я умру, и тебе не придется ничего решать?
Он не ответил. Только сжал здоровую руку в кулак, и я увидела, как побелели костяшки.
— Астрид, — сказал он. Имя прозвучало так, будто он пробовал его на вкус и оно показалось ему горьким. — Я не пришел просить вернуться. Я пришел сказать правду и предложить сделку.
— Сделку, — повторила я. — Ты пришел ко мне ночью, с раной, которая не заживет без моего дара, и говоришь о сделке.
Он не опустил глаз.
— Я пришел как гость. Я не войду в город без твоего слова и не войду в твой дом. Я стою на мосту и жду, пока ты решишь.
Я посмотрела на его руку. Тряпка уже насквозь пропиталась, и капли падали на доски. Рана не заживет, потому что он отдал кровь клану по принуждению, а клан забрал у него право на исцеление до тех пор, пока он не вернется в башню. Я знала это правило. Знала и то, что без моей помощи он протянет до рассвета, а рассвет в Сероводске летом ранний.
— Если я помогу, — сказала я медленно, — ты уйдешь. Не в башню. Из города. Туда, где тебя не найдет ни клан, ни мой бывший муж, если он у меня когда-нибудь будет.
— Хорошо, — ответил он. Просто, без торга, без оговорок.
Я сняла с пояса флакон с мазью, который всегда носила с собой — материнская привычка, от которой я так и не смогла отучиться. Подошла к нему, взяла его раненую руку, размотала тряпку. Под ней оказался глубокий разрез, ровный, как по линейке, с черной каймой по краям. Клан режет своих меткой, чтобы кровь помнила хозяина. Я выдавила мазь на палец, нанесла по краям, не глядя ему в лицо. Он не вздрогнул. Только когда я завязывала чистой полосой, оторванной от подола платка, он тихо сказал:
— Больно.
— Должно быть, — ответила я. — Ты ведь тоже когда-то делал мне больно.
Он промолчал. Я отступила, спрятала флакон, вытерла руки о платок.
— Уходи, — сказала я. — Через северные ворота, до рассвета. Я не хочу видеть тебя утром.
Он кивнул. Надел капюшон, повернулся и пошел по мосту. Я смотрела ему в спину, пока он не скрылся в тумане, и только тогда почувствовала, как дрожат пальцы. Не от холода. От того, что печать на запястье впервые за всю дорогу замолчала, будто ей хватило того, что мы постояли рядом.
Я вернулась к Сольвейг, легла на койку, сжала руку в кулак и сказала себе, что первая настоящая страница моей новой жизни уже началась. И на ней все-таки было его имя.
К утру я уже знала, что не усну. Лежала на койке, слушала, как за стеной сопит Сольвейг, и пересчитывала в голове то, что осталось от прежней жизни: коробка с травами матери, флакон мази, серебряная ложка, зашитая в подол платья, и браслет, который я еще не сдала. На браслете держалась вся арифметика моего побега — дорога, аренда лавки у моста, первый месяц еды, взнос смотрителю Брониславу за право держать подмастерьев. Без него лечебница оставалась красивой вывеской над пустой кассой.
Я поднялась, натянула чулки, заколола волосы узлом, чтобы не мешали, и спустилась вниз. Сольвейг уже грела воду на очаге, и от нее пахло ромашкой и подгоревшим луком. Она посмотрела на меня, ничего не сказала, только поставила передо мной миску каши. Я ела молча, глядя в окно, где рассвет пробирался через ставни тонкими полосами, как нож через ткань.
— Пойдешь к мосту? — спросила она наконец.
— Пойду к старьевщику. Потом к смотрителю. Потом на рынок.
Она кивнула и подвинула мне хлеб. Я отломила кусок, сунула в карман и вышла. Утренний Сероводск пах рыбой, дегтем и навозом с тележных колес; под ногами хлюпала вчерашняя грязь. Я шла быстро, чтобы не думать о том, что печать на запястье молчала уже второй час, и это молчание пугало меня сильнее, чем ночной жар.
Лавка старьевщика была еще закрыта. Я постучала в ставню, подождала, постучала сильнее. Изнутри раздался кашель, потом шарканье, потом узкие глаза в щели двери. Старик узнал меня не сразу, потом вспомнил, как я входила к нему позавчера, и лицо его стало осторожным.
— Браслет, — сказала я и положила его на прилавок. Серебро тускло блеснуло в утреннем свете, гравировка клана Ворона лежала вниз, чтобы не смущать.
Он повертел его, зацепил ногтем камень, поднес к окну.
— Дам половину цены, — сказал он. — С такой меткой в честный залог не отдашь.
— Метку можно сточить, — ответила я. — Серебро останется.
Он подумал, назвал сумму. Сумма была ровно та, на которую я рассчитывала: дорога, аренда, еда, взнос. Ни лишней монеты, ни недостающей. Я кивнула, пересчитала деньги на пальцах, спрятала во внутренний карман. Браслет остался на прилавке — крошечный осколок прежней жизни, который я больше не могла тащить за собой.
От старьевщика я пошла к смотрителю. Бронислав сидел в своем кабинете при городском лазарете, за столом, заваленным реестрами, и пил травяной отвар. Увидел меня, отставил кружку.
— Рано, — сказал он.
— Деловито, — поправила я и положила перед ним мешочек с монетами. — Аренда лечебницы у моста за первый месяц и взнос за право учить подмастерьев.
Он пересчитал, не торопясь, записал в толстую книгу, поставил свою отметку. Потом посмотрел на меня поверх реестра.
— Подмастерья, — сказал он. — Двое сирот. Без отметки они казенные.
— С отметкой, — ответила я. — Вот она.
Он усмехнулся, не зло, скорее устало, и протянул мне копию записи в реестре. Я спрятала бумагу за пазуху, рядом с деньгами, и почувствовала, как плечи опускаются на полдюйма. Лечебница у моста теперь существовала не в моем воображении, а в городской книге, с моим именем напротив строки.
У выхода из лазарета я столкнулась с Тиной, ученицей Ника. Она несла корзину с банками, и одна из них шаталась на самом краю. Я успела подхватить, поставить ровно. Тина посмотрела на меня испуганно, как всегда смотрела на людей, и прошептала «спасибо». Я кивнула и пошла дальше, но голос догнал меня:
— Говорят, лечебницу у моста открывает та женщина. Бывшая вампирша.
Я остановилась. Не обернулась.
— Говорят, — ответила я. — А кто говорит?
Тина сжала губы и покачала головой. Я не стала настаивать. Мне было достаточно того, что слух уже пошел: значит, к обеду он дойдет до клана Ворона, а к вечеру — до Марты, которая будет ждать меня у лавки с ключом и вопросом, готова ли я платить по счетам, которые мне никто не выставлял.
На рынке я купила у торговки змеевик, подешевле, потому что связки были пересушены, и договорилась с булочницей о хлебе за травы. Потом вернулась к Сольвейг, забрала коробку с материнскими запасами и пошла к мосту.
Марта ждала у двери. Ленни крутился рядом, вертел в руках деревянную лошадку и не слушал, когда бабка шикала. Марта увидела меня, увидела коробку, увидела бумагу из реестра, которую я ей показала, и впервые за неделю улыбнулась.
— Углы будут холодные, — сказала она.
— Углы мои, — ответила я. — Холод мне не указ.
Я вошла в лавку, поставила коробку на стол, сняла платок и повесила на гвоздь у двери. Внутри пахло сыростью и старой краской, но если открыть окна и развести огонь в очаге, через два дня здесь будет пахнуть чагой, мелиссой и чуть-чуть — дымом от моих собственных свечей. Я развязала тесемки коробки, разложила по полкам банки, поставила саквояж на нижнюю полку под прилавок, а гребень оставила у себя в кармане передника. Достала из-под прилавка грифель и записала в книгу первую строку: "Астрид, лечебница у моста, прием с утра". Почерк был ровный, без наклона. Имя стояло первым в книге, которую раньше вел чужой человек.
Я закрыла книгу, прижала ладонь к переплету и сказала вслух, негромко, чтобы слышали только стены:
— Теперь ужин. А завтра работа.
И это прозвучало почти как свобода.
Глава 2. Ключ от кухни
Ключ от кухни лежал на столе, как будто его забыли. Тонкая медная штука с царапиной на бородке, привычно холодная под моими пальцами. Я подняла его, повернула к свету. На обратной стороне была моя метка: маленький полумесяц, который я когда-то нацарапала шилом, чтобы не путать ключи кухни с ключами аптекарской кладовой. Чужая смазка на петле двери. Дверь теперь скрипела иначе, и мне было жаль, потому что эту дверь я чинила три года.
Я положила ключ обратно и пошла искать Марту.
Она была в подсобке, перебирала сухой змеевик. Ленни сидел на полу рядом, разложив вокруг себя мешочки с паклей, и считал их вслух. Я остановилась на пороге, и мы обе молча посмотрели друг на друга.
— Ключ, — я подняла медную штуку на ладони, — чей?
Марта вытерла руки о передник, посмотрела не на ключ, а на меня.
— Ты знаешь чей, — она сказала это тихо. — Хозяйка проверяла кладовую.
Я знала. Рина Вельт, племянница старейшины Эйдана, моя бывшая «подруга», которая теперь занимала комнату, которую я считала своей, проверяла кладовую моей лечебницы. Потому что считала, что имеет право.
— Я не хозяйка, — я сказала это ровно, без яда, и сама услышала, как это прозвучало. — Я наемный лекарь, Марта. Мне не платят за ключи от чужих кладовых.
Марта поджала губы.
— Платить тебе начнут после Падения Листа, — она отвернулась к полке, — если гильдия утвердит реестр. А ключи всегда были у хозяйки лавки. Ты сама знаешь.
Я знала. Я платила за уголь, за бумагу, за рассол, за мыло. Я варила микстуры, выхаживала подмастерьев, торговалась с булочницей за сухари. Я делала все, кроме одного: у меня не было имени в реестре гильдии, и поэтому ключ от кладовой мог взять любой, кто считал себя выше меня.
Ленни поднял голову от мешочков и посмотрел на меня снизу.
— Тетя Астрид, — он сказал это серьезно, — а можно я?
— Что — ты?
— Положу ключ обратно, — он протянул руку, и у него были перепачканные в пакле пальцы. — Скажу, что бабочка летала.
Я невольно улыбнулась. Потом перестала, потому что за его спиной в окно было видно, как на мосту останавливается палантин с гербом клана Ворона. Две черных птицы на сером поле.
Я присела к Ленни и тихо сказала:
— Пойди скажи Марте, чтобы она вышла к гостям. Не я. Марта.
— Почему?
— Потому что у Марты есть имя в реестре, — я проверила, ровно ли лежит платок на его плече, — а у меня пока нет. И я не хочу, чтобы клан видел, как я открываю чужую дверь.
Ленни убежал. Я выпрямилась, и меня качнуло, потому что запястье полыхнуло. Печать. Короткий удар, как будто кто-то с силой сжал мне руку ниже локтя и сразу отпустил. Я стиснула зубы и оперлась спиной о притолоку. Через секунду жар ушел, остался только холод в кончиках пальцев.
Каэл.
Он не мог войти. Договор клана с городом запрещал ему входить в мой дом без приглашения, и каждый шаг через порог стоил ему боли в позвоночнике. Я сама это подписала, когда мы с ним заключали фиктивный брак. Но печать реагировала на его кровь. Сейчас он был где-то рядом: у моста, у ворот, за углом. У меня не было выбора, кроме как это чувствовать.
Я подождала, пока выровняется дыхание, и пошла к черному ходу. Не к парадному, потому что парадное уже было занято.
В подсобке, за мешками с углем и стопкой дырявых горшков, которые я обещала зашпаклевать к Пятнице, сидел Каэл. Он сидел на корточках, и его кровь капала на мешковину, потому что он, очевидно, порезал руку о битое стекло, пока лез через окно, чтобы не нарушить договор.
Я увидела его, и меня сразу затошнило — от запаха его крови, от того, как печать снова дернулась, от того, как он посмотрел на меня снизу.
— Зачем ты здесь, — я сказала это не вопросом.
— Ключ, — он выдохнул, не поднимаясь, — от твоей кухни. Отдай мне ключ.
Я засмеялась. Я не хотела, но засмеялась. Получилось сухо, как треск льда.