- -
- 100%
- +
— Хозяйка, — сказал он, — я выдавал солонину по именам. У меня запись. Получали Бронислав, Торбин, Дарен, Зоська, Ленка — по указке. Окороков было восемь. Сегодня я пришел — семь. Ночью никто из гарнизона к кухне не ходил, я проверял.
— Кто мог войти? — спросила я.
— Только тот, у кого есть ключ от кухни или от ларя, — он посмотрел на мою руку, где раньше висел ключ. — Или тот, кому дали второй ключ сегодня.
Я почувствовала, как у меня на затылке волосы встают дыбом. Сегодня. Радан не двинулся, но я услышала, как в его кармане чуть скрипнула перчатка, и я знала, что он понял. Мой муж получил печать и ключ от нижней казни сегодня днем, а уже к ночи в ларе стало на один окорок меньше, а под него подложили чужую метку. Либо мой муж открыл чужой обоз моим ключом, либо кто-то в замке действует от его имени, и в обоих случаях это уже не сплетня, а улика.
Я дописала страницу, поставила точку, обвела три раза, как обещала себе утром, и закрыла книгу.
— Кашевар, — сказала я, — с этой минуты ключ от ларя только у тебя и у Ирмы. Никому. Ни по какой записке, кроме моей. Если спросит муж — скажешь, что ключ я забрала под расписку и передала в хозяйственную комнату. Если начнут давить — пошлешь ко мне.
Кашевар молча кивнул. Ленка с верхней полки спросила сверху:
— Хозяйка, а теперь можно спуститься?
— Можно. Иди к Зоське. Неси сюда бинты, и пусть Радан тебе поможет. Я знаю, что у него руки сегодня холодные. У меня тоже. Поможете друг другу.
Ленка спрыгнула, шмыгнула носом, посмотрела на Радана с детским любопытством, от которого у меня сжалось горло, потому что его она тоже видела насквозь. Я осталась у ларя одна. В тишине было слышно, как за стеной, в зале, мой муж говорит тост за собственное возвращение, и кто-то из его людей смеется слишком громко, а мой гарнизон молчит.
Я открыла книгу снова, перечитала свою запись про окорок и обрывок метки, и у меня внутри стало очень тихо и очень ясно: я еще не знаю, чья рука забрала мясо из моего ларя, но я уже знаю, что без письменного отказа мужа зимой будет голодно, и что единственный человек в этом доме, который сегодня не притворяется, что все хорошо, — это девочка на табурете, которая считает мешки вслух.
Я взяла свечу, зажгла, поставила на стол и начала писать новую страницу: «Реестр недостач по замку Лорен за сутки после возвращения хозяина».
Зоська вошла раньше, чем я успела обмакнуть перо. Она несла таз с теплой водой, чистые бинты и ту самую мазь, от которой по кухне расползался запах можжевельника и топленого жира, и я сразу поняла: кто-то уже успел ей рассказать, зачем я звала Радана на кухню, а она не из тех, кого можно обмануть тишиной.
— Хозяйка, — она поставила таз на лавку рядом со мной, — бинты подавать тебе или ему?
— Радану, — сказала я. — У него правая рука не гнется нормально после вчерашнего разговора с казначеем.
Она фыркнула, посмотрела на Радана без жалости, только с привычной хозяйский прищуром, и приказала ему сесть на лавку у очага. Он сел молча, послушно, что само по себе стоило дороже любой клятвы: этот человек привык командовать тысячами, а здесь сидел и не спорил с моей травницей, потому что понимал — в этом доме сейчас я решаю, кому перевязывают руки и из чьего ларя выдают солонину.
Зоська сняла с него перчатку. Я увидела его пальцы — длинные, с проступающими венами — и то, как они покраснели по самые костяшки, будто их прижгли. Мне стало холодно в тепле, потому что я знала цену: каждый раз, когда Радан молчал ради меня, его драконья сила уходила в эту красноту и синеву на запястьях. Сегодня он, значит, держал в себе что-то важное. Я не спросила — не имела права спрашивать, пока сама не решила, готова ли я это услышать.
— Марьяна, — Зоська позвала меня по имени, и я не сразу откликнулась, потому что от этого имени в его присутствии у меня всегда перехватывало горло, — мне нужно, чтобы ты прижала ему запястье. Минуту, не больше. Моя ладонь не греет так, как твоя.
Я не стала спорить. Я положила свою ладонь поверх его запястья и почувствовала, как под кожей что-то мелко задрожало, будто там билась вторая пульсовая жила, которой у человека быть не должно. Я держала. Он не смотрел на меня, смотрел в огонь, и я видела, как желвак у него на челюсти ходит туда-сюда, как у человека, который терпит боль и одновременно терпит то, что эта боль для него значит больше, чем он готов признать.
— Хватит, — сказала Зоська через минуту. Я убрала руку, и у меня в ладони остался слабый привкус железа и хвои, будто я только что держала раскаленную подкову. Я сжала пальцы в кулак, чтобы не выдать, что мне жарко.
Радан поднял на меня глаза. Серые, тяжелые, с красными прожилками, каких я раньше у него не видела. Он не поблагодарил, потому что мы оба знали, что благодарить тут нечего. Он кивнул одному Зоське, встал, и правая рука у него снова слушалась.
— Я пойду к воротам, — сказал он тихо, так, чтобы слышала только я. — Если он пошлет кого-то к казне до утра, я узнаю первым.
— Иди, — ответила я. — Только сначала поешь. У нас теперь каждый обед — на счету, а ты не лошадь.
Он на мгновение опустил уголок рта — не улыбка, тень того, что могло бы ею стать, если бы мы жили в другое время и в другом замке — и вышел. Я слышала, как за стеной замолкли голоса в зале: видимо, кто-то из Велета уже почувствовал, что мой дракон снова рядом, и решил не шуметь.
Я вернулась к книге. Перо в моих пальцах не дрожало. Я записала: «Радан Крей, правая рука, перевязка, Зоська, жар в кости, мне — отдача в ладонь, длительность — меньше минуты, без жалоб с его стороны». Пусть это будет вписано в книгу. Пусть будет кому проверить, если кто-то спросит, откуда у генерала Крея красные руки через неделю после того, как он объявил моему мужу, что дракон больше не служит его дому.
В дверь постучали. Коротко, сухо, уверенно. Так стучит человек, который привык, что ему открывают.
— Войдите, — сказала я, не поднимая головы.
Это был казначей мужа. Тот самый, с длинным лицом и кожаной сумкой через плечо. Он вошел, окинул взглядом кухню, как будто впервые увидел, что здесь живут, и остановился в двух шагах от меня.
— Леди Лорен, — сказал он, — ваш муж просит передать вам, что завтра в полдень в зале будет совет, и он хотел бы видеть реестр гарнизонного оружия, подписанный вашей рукой.
Я подняла глаза.
— Передайте мужу, — сказала я очень ровно, — что реестр будет. Я составлю его сама и принесу с печатью ключницы. Без печати документ силы не имеет, а моя печать сегодня на моем поясе.
Казначей моргнул. Он не ожидал, что я знаю процедуру. Он ожидал, что я испугаюсь, или расплачусь, или начну торговаться через третьи руки. Я сидела за своей книгой, у меня были теплые ладони и холодная голова, и я впервые за этот день почувствовала, что могу выиграть хотя бы один раунд.
Я перечитала собственную запись о перевязке и поняла, что перо слишком крепко стоит в пальцах, а это значит, что я злюсь на саму себя за то, что так подробно описала красные руки чужого мужчины в своей хозяйственной книге. Вычеркнула строку про жар в кости. Оставила только: «Радан Крей, правая рука, перевязка, Зоська, длительность меньше минуты, без жалоб». Хватит с него и этого. Моя книга — не летопись его тела.
Казначей все еще стоял у порога. Он переминался с ноги на ногу, и я видела, как его взгляд скользит по моему поясу, ищет печать, не находит, и в глазах мелькает то самое выражение, которое я за три года осады научилась читать безошибочно: мужчина привык, что ему отдают, и не понимает, почему здесь ему предлагают ждать.
— Лорд Лорен, — сказала я очень ровно, — просил реестр оружия. Я составлю его сама, у каждого меча и лука укажу имя солдата, который его носит. Это сильнее любой жалобы. Передайте ему, что я принесу список в зал к полудню, с печатью ключницы и подписью кашевара как свидетеля. Без печати документ силы не имеет, а моя печать сегодня на моем поясе.
Он кивнул, сухо, как человек, которому только что объяснили, что он не хозяин в чужом доме, и вышел. Я слышала, как его шаги затихли за дверью, и только тогда позволила себе выдохнуть.
Зоська не шевельнулась. Она стояла у лавки, сложив руки на фартуке, и смотрела на меня тем взглядом, которым смотрела с тех пор, как я была девочкой с обожженными оладьями: без похвалы, без жалости, просто проверяя, твердо ли я стою.
— Хозяйка, — сказала она наконец, — ты сейчас выиграла полчаса. Не больше. Он пойдет к мужу, муж поймет, что ты не испугалась, и к вечеру у нас будет либо новый приказ, либо новый гость.
— Я знаю, — ответила я.
Я знала и еще кое-что: пока казначей шел через двор, его видел мой гарнизон. Тот самый гарнизон, который три года молчал, потому что я просила молчать, и который теперь впервые за долгое время увидел, как человек из свиты мужа выходит из моей кухни с лицом человека, которому только что отказали. Это не победа. Это только первый зазор в броне, которую Велет Лорен считал непрошибаемой.
Я взяла свечу, переставила ее ближе к книге и открыла чистую страницу. «Перепись гарнизонного оружия. Замок Лорен. Составлено собственноручно хозяйкой замка». Под этим я вывела первую строку: «Большой меч северной стражи, клинок с двумя зазубринами у гарды, владелец — стражник Тарас, выдан при обороне восточной стены в год осады». У каждого имени я поставлю завтра живую подпись. Пусть потом Велет попробует доказать, что этот меч был его, а не мой.
За стеной снова зашумели. На этот раз голос принадлежал не мужу — голосу его сводной сестры, Лары Вельской. Она говорила так, как говорят люди, которые уверены, что их слушают стены: громко, с придыханием, с расставленными паузами.
— …конечно, дорогой брат, я так рада, что вы с Марьяной наконец вместе. Я знаю, чего ей стоило ждать. Я ей сочувствую. Я ей всегда сочувствовала.
Я не подняла головы. Я продолжала писать. «Арбалет малый, тетива перетянута в марте, владелец — стражница Нежа, выдана при обороне северного крыла». Мое перо не дрожало. Мои руки, которые только что держали чужое запястье и чувствовали под кожей чужой жар, теперь спокойно выводили букву за буквой, и в каждой букве был мой замок, мой гарнизон и мое право сказать завтра в зале: «Это мое. Я это вела. Я это сберегла. Попробуйте отнять».
Лара говорила за стеной что-то еще, но я больше не слушала. Я слушала только то, как свеча потрескивает рядом с чернилами, и как за окном, в темноте, кто-то из моих стражников обходит стену ровным шагом, и я знала, что этот шаг — мой, и этот замок — мой, и эта книга — моя, и никакой муж, никакая своя сестра, никакой дракон не заберут у меня это право писать своей рукой.
Утром я пойду по казарме. Перепишу каждый меч. Поставлю каждому солдату подпись. И завтра в полдень Велет Лорен получит от меня не жалобу, не слезу, не торг через третьи руки — а документ, против которого у него нет ни единого слова, потому что за каждой строкой стоит живой человек, который три года держал его стену.
Глава 4. Письмо из архива
Я закатала рукава по локоть и поставила миску с теплой водой на табурет. Правая рука Радана лежала на столешнице, как чужая: синева на костяшках, кожа натянута, под ней будто проступили кости. Зоська стояла за моей спиной, ее шаркающие шаги я слышала прежде слов.
— Ожог, — сказала она коротко. — Не от огня. От того, что он не выпустил.
Я не переспрашивала. Я уже видела такие руки у солдат, которые держали меч в рукопашной до хруста в кости. Радан молчал, как молчал всю дорогу от ворот до лечебной, и это молчание стоило ему больше, чем любая клятва.
Я размотала бинт, смочила ткань в отваре, и под ней открылась красная, лоснящаяся кожа. Радан не дрогнул, только зрачки сузились.
— Это за меня, — сказала я, не спрашивая.
— Не за тебя, — ответил он. — За то, что молчу не по своей воле.
Я промокнула рану. Отвар пах полынью и чем-то медово-горьким, я знала этот запах: Зоська варила его только для тех, кто платит собой. Пальцы мои чуть дрогнули, когда я перевернула его ладонь, и я почувствовала под кожей вторую пульсовую жилу, тонкую, живую. Она билась ровно, как моя собственная, только чуть медленнее.
— Держи, — сказала я тихо и прижала свою ладонь к его запястью.
Он не ответил, но под моей кожей что-то коротко вспыхнуло и отпустило. Радан медленно разжал пальцы, согнул их, снова согнул. Синева на костяшках пошла на убыль, как тающий иней.
— Теперь работай, — бросила Зоська из угла. — А ты, генерал, марш на кухню, там суп.
Радан встал. Посмотрел на меня так, будто хотел сказать что-то длинное, но вместо этого просто натянул рукав и вышел. На столе осталось влажное пятно в форме его ладони, и я накрыла его чистой тряпицей, прежде чем кто-нибудь увидит.
В коридоре уже ждала Ирма с ключами.
— Казначей мужа, — сказала она тихо. — Принес реестр оружия. Требует к полудню завтра.
Я вытерла руки о передник и пошла за ней. Поверенный сидел в хозяйственной комнате, на моем месте, за моей книгой. Я остановилась в дверях, глядя, как он водит пальцем по моим записям, будто это его право.
— Встань, — сказала я ровно. — За этим столом сидит ключница, когда меня нет.
Он встал неохотно, с усмешкой человека, который привык, что его боятся.
— Реестр, — он положил свиток на стол. — К полудню, с именами каждого меча.
— Будет, — ответила я и подвинула свиток обратно к нему. — С именами солдат, с печатью ключницы и подписью кашевара. Этот реестр сильнее твоей жалобы, поверенный. У каждого клинка будет хозяин, и каждый хозяин подтвердит, что меч у него в руках.
Он прищурился. Я видела, как он прикидывает, куда деться: жаловаться мужу, что я перехватила инициативу, или принять как есть. Принял. Кивнул, собрал свой свиток и вышел, нарочно громко ступая по моему чистому полу.
Я села за стол и раскрыла хозяйственную книгу. Имена солдат я знала наизусть: каждое утро они приходили на перекличку, и я три года смотрела им в глаза. Мельников сын Тарас, Гордей Кривой, Лаврен Безух, Микула с перевязанным запястьем. Я писала их в столбик, и рядом ставила номер клинка, который выдала им сама.
Когда дошла до тридцать седьмого меча, дверь скрипнула. На пороге стоял Велет. Без стука, как к себе домой. Он вошел, окинул взглядом комнату, и я увидела, как его глаза задержались на книге.
— Жена, — сказал он мягко. — Мне сказали, ты занялась реестром.
— Я занялась своим делом, — ответила я, не поднимая головы. — Сядь. Если хочешь чаю, позову Ирму.
Он сел, сложил руки на столе, как договаривающийся.
— Ты понимаешь, что это не твоя книга. Это книга замка.
Я подняла глаза.
— Эта книга — моя, — сказала я. — Я начала ее первой строкой, когда ты уходил на войну. И закончу ее тоже я.
Он откинулся на лавке, посмотрел на меня так, будто впервые увидел. Мне было все равно, что он увидел. Я снова опустила перо в чернила и вывела имя тридцать восьмого солдата ровным, спокойным почерком.
Я дописала тридцать восьмое имя и отложила перо. Чернила еще блестели, когда в коридоре послышались шаги Ирмы: не ее обычная поступь, а быстрая, как у человека, который бежит, не показывая вида.
— Марьяна, — сказала она в дверях, не входя, — старшина Торбин у ворот. Просит пустить, говорит, у него соль.
Я поднялась. Соль была нашим вторым хлебом после крупы, и если Торбин привез ее добровольно, значит, либо слух о моей передаче ключа дошел до деревень, либо староста почуял, что без него нас не прокормят.
— Пусти во двор, — ответила я. — У амбара, не в зал. И дай ему квасу, пусть отойдет с дороги.
Ирма кивнула и ушла, а я натянула чистый передник поверх рабочего, привычным движением закрепила волосы под платок и вышла. У амбара уже стоял Торбин, маленький, жилистый, в мокрой от пота рубахе. Он держал за спиной холщовый мешок, перевязанный тонкой бечевой.
— Хозяйка, — сказал он вместо приветствия. — Соль. С Каменки привез, как и договаривались.
Я не договаривалась с ним о соли. Мы договаривались о крупе и соломе, о трех возах, которые он не довез в прошлый месяц. Но спорить с Торбиным при его людях было нельзя: он считал себя моим должником, а должник, которого стыдят, либо откупается, либо уходит навсегда.
— Сколько? — спросила я, принимая мешок.
— Два пуда, — ответил он. — Лучшая, серая, как просили. И сверху, хозяйка, — он понизил голос, — там, под мешковиной, письмо. Не мое. Мне передали в Каменке, от человека, которого я не знаю. Сказали, что тебе.
Я поставила мешок на лавку, развязала бечеву. Соль была крупная, пахла морем и чем-то железистым, как и должна пахнуть хорошая соль. Под мешковиной, сложенный вчетверо, лежал лист, запечатанный сургучом без оттиска. Я подняла его, повертела в пальцах. Печать была гладкая, без знака, но бумага — дорогая, с водяным знаком палаты.
— Торбин, — сказала я, — ты считал это письмо?
— Нет, хозяйка. Я неграмотный, ты же знаешь.
— Знаю, — ответила я. — Иди к колодцу, умойся. Ирма нальет тебе квасу. Спасибо за соль.
Он поклонился, как кланялся мне три года, и ушел. Я осталась одна у амбара, с письмом в руках. Сургуч не поддавался ногтю, я достала из кармана свой ножик и аккуратно срезала край. Внутри лежал один лист, исписанный мелким, убористым почерком, без подписи и без обращения.
Я прочитала дважды.
Писавший сообщал, что за два месяца до моей свадьбы муж продал часть северной стены вместе с рвом соседу, лорду Бранну, за сумму, которой хватило на год жизни в столице. Сделка была оформлена через палату Вельска, печать стояла на брачном контракте, и поэтому в законе продажа прошла как «приданое жены». Я, выходит, была не только хранительницей замка, но и его продавщицей, не зная об этом.
Я сложила письмо обратно, спрятала под передник. Руки у меня похолодели, но не от страха. От ясности. Я знала, что это значит. Если письмо дойдет до палаты, а дойдет оно туда обязательно, потому что писавший этого хотел, муж сядет в долговую яму, а я смогу потребовать разрыва и возврата земли. Но если письмо всплывет не через меня, а через кого-то другого, первая подозреваемая в подлоге буду я.
Из-за угла амбара вышел Радан. Он переоделся в сухое, но волосы были влажные, как будто только из бани. Левая рука висела свободно, правая была замотана чистой тряпицей, и я поймала себя на том, что смотрю на эту руку дольше, чем следовало.
— Соль, — сказал он, кивнув на мешок.
— Соль, — ответила я. — И письмо.
Я вытащила лист из-под передника и протянула ему. Радан взял, прочитал, и его лицо стало тем каменным, которое я уже научилась читать: не злость, а работа мысли. Он перечитал, сложил и отдал обратно.
— Кто, по-твоему? — спросил он тихо.
— Не знаю. Доброжелатель, у которого свои счеты с Велетами. Или враг, который тянет меня в яму вместе с ним.
— Положи в книгу, — сказал он. — В переплет. Там, где метка.
Я кивнула. Мы пошли в хозяйственную комнату молча. У двери я остановилась, потому что из-за стола раздался голос: кашевар, которого я посылала за ключницей, сидел на моем месте и смотрел на реестр, который я не успела закончить.
— Хозяйка, — сказал он, поднимаясь, — там, на двадцать пятом имени, не сходится. Лука Швец умер под Серым Бродом, а меч его у кого-то числится.
Я подошла, посмотрела. Двадцать пятая строка, меч с перевязью, рукоять медная, ножны кожаные. У Луки Швеца меч был другой, я сама выдавала ему в последний день перед вылазкой. Я перевернула страницу, нашла запись о выдаче, сверила. Кто-то подменил меч в книге.
Я медленно выпрямилась. В комнате стало тихо, и в этой тишине я услышала, как Радан за моей спиной медленно втянул воздух, как человек, который сдерживает не то слово, не то руку.
— Кашевар, — сказала я, — сядь. Запиши: двадцать пятая строка, подмена меча, выдать справку ключнице. Ты, — обернулась я к Радану, — иди к амбару и посмотри, нет ли там лишних людей. Иди, Радан. Я справлюсь.
Он посмотрел на меня так, будто хотел остаться, но сделал, как я сказала. Шаги его ушли по коридору, и я осталась одна с кашеваром и чужой подменой в книге. Я взяла перо, обмакнула в чернила и вывела на полях, ровным, спокойным почерком: «Подмена установлена, ищу исполнителя». Двадцать пятая строка теперь была не просто именем, а доказательством. Чьим — пока не знала. Но уже знала, что в этой книге на каждой странице теперь будет стоять моя подпись, и подпись эта будет сильнее любого чужого слова.
Я замерла над книгой, и чернила на кончике пера качнулись, оставив на полях кляксу размером с горошину. Кашевар сидел напротив, не дыша, и смотрел на мою руку так, будто ждал приговора. За стеной, в коридоре, раздались тяжелые шаги — Радан не ушел к амбару, он стоял за дверью. Я слышала, как он переступил с ноги на ногу, и этот звук был честнее любого ответа.
— Кашевар, — сказала я, не поднимая глаз, — кто входил в эту комнату с утра, кроме тебя и ключницы?
— Никто, хозяйка. Ключница при мне открыла сундук за тряпьем, и я сам его запер. Окно на задвижке.
— А ночью?
Он замялся. Я подняла голову.
— Ночью, хозяйка, поверенный мужа просил ключ от хозяйственных покоев. Ты велела отдать ключ от верхних комнат, но не этот.
— Кто впустил его в коридор?
— Я. Он сказал, что ищет печать брачного договора, думал, она в сундуке. Я его не пустил к сундуку, но он стоял у двери минуту, может две. Я за ним следил.
Минута, может две. Этого хватило бы, чтобы сменить страницу. Я положила перо, закрыла книгу и прижала ладонь к переплету. Под кожей у меня зачесалось, как перед грозой. Мне нужно было говорить с Раданом, но не при кашеваре. Не потому что кашевар был ненадежен, а потому что то, что я собиралась спросить, касалось не книги.
— Ступай, — сказала я кашевару. — Ключнице скажи, что я жду ее через час с новой описью белья. Никому ни слова о подмене, даже ей. Особенно ей.
Он кивнул и вышел. Я подождала, пока за ним закроется дверь, и только тогда сказала негромко:
— Войди.
Радан вошел бесшумно, как входит человек, который умеет занимать чужие комнаты, не оставляя следа. Он остановился у стола, посмотрел на закрытую книгу, потом на меня. Правая рука висела вдоль тела, замотанная тряпицей, на которой уже проступило бурое пятно.
— Ты слышал, — сказала я.
— Слышал.
— Сядь.
Он сел на лавку кашевара, не на мою. Я заметила это и почему-то запомнила. В комнате пахло сушеной мятой и тем кислым железом, которое идет от старых чернил. Я подвинула к нему чернильницу, чистый лист, обмакнула перо и положила ему перед ладонью, до которой он мог дотянуться здоровой рукой.
— Пиши, — сказала я. — Показания. Что видел у амбара.
— Ничего не видел, я не вышел.
— Тогда пиши, что не видел. Мне нужна твоя подпись под этой строкой, Радан. Не как генерала. Как человека, который был за дверью и слышал.
Он посмотрел на перо, потом на меня. Глаза у него были серые, в красных прожилках от усталости, и я впервые подумала, что он тоже не спал. Он взял перо левой рукой, и я увидела, как у него дрогнули пальцы.
— Я не умею, — сказал он тихо.
— Умеешь. Ты подписывал приказы.
— Приказы другой рукой.
— Тогда пиши как можешь.
Он наклонился к листу, вывел коряво: «Присутствовал за дверью хозяйственной комнаты с утра до полудня. Внутрь не входил. Кр». Он остановился, посмотрел на последнюю букву, стер и начал заново. Теперь вышло: «Крей». Потом положил перо и подвинул лист ко мне.
Я взяла лист, прочитала. Почерк был детский, но разборчивый. Подпись стояла там, где я хотела. Я подняла глаза. Он сидел напротив, опустошенный этой простой записью больше, чем был опустошен вчера на стене, и я поняла, что стоит мне сейчас протянуть руку и положить ладонь поверх его ладони, он не отнимет.
Я не протянула.
Вместо этого я сказала:
— Спасибо. Иди к Зоське, пусть она перевяжет тебе руку по-человечески. Потом вернешься и постоишь у двери до ночи.
Он встал. На пороге остановился, не оборачиваясь.
— Марьяна, — сказал он.
— Что.
— Я не буду больше молчать о том, что знаю про мужа. Ты реши сама, что с этим делать, но я больше не буду.
Он ушел. Я осталась одна, с подписью на столе, и у меня в руках впервые за три дня было то, что нельзя отнять именем мужа. Чужая рука, положившая свою честь рядом с моей.
Я стояла над книгой и слушала, как в коридоре стихают шаги Радана. На столе лежала его подпись — кривая, детская, но моя. Капля крови из амулета, которую он по привычке снял с запястья и положил рядом с чернильницей, медленно темнела на листе. Он не сказал мне об этом. Я заметила сама.
Подняла амулет. Камень был холоднее, чем вчера, и я впервые подумала: это потому, что он ушел от меня, или потому, что внутри стало меньше того, что грело. Прижала к запястью. Под кожей знакомо зачесалось, но видения не было — только сухая пульсация, как у человека, который очень устал. Я положила амулет в карман передника и вернулась к книге.