- -
- 100%
- +
Мне нужно было решить, что делать с подменой меча. Доказательство есть, исполнителя нет. Поверенный мужа стоял у двери минуту, может две — этого хватило бы, чтобы вынуть лист и вложить другой, но у меня в руках не было ни его руки на бумаге, ни следа, который суд примет. Только косвенное: чужая запись в моей книге, в моем замке, в первый же день после передачи ключа. Этого мало для палаты. Этого хватит, чтобы муж сказал: «Ошибка писаря, моя жена привыкла видеть заговор в каждой тени».
Я вырвала лист с подписью Радана, сложила вчетверо и спрятала в переплет хозяйственной книги, под заднюю крышку, туда же, где уже лежала копия закладной на луг. Три документа в одном переплете — мой маленький архив, о котором муж не узнает, пока не захочет сжечь мою работу.
В коридоре послышались шаги — легкие, неровные. Я узнала походку Ленки-подкидыша еще до того, как она открыла дмень. Девочка вошла боком, прижимая к груди куклу из тряпки, и посмотрела на меня снизу вверх так, как умеют смотреть только дети, которые рано научились не плакать.
— Хозяйка, — сказала она, — там, у кухни, казначей мужа. Стоит у ларя с крупой, пересчитывает мешки. Говорит, что проверяет довольствие гарнизона по приказу барона.
Я почувствовала, как у меня свело скулы. Казначей мужа у моего ларя, в моей кухне, считает мой хлеб через сутки после того, как муж отказался письменно подтвердить, что этот хлеб будет у гарнизона. Это была не проверка. Это был обыск без моего разрешения.
— Ленка, — сказала я, поднимаясь, — иди к Зоське. Скажи, что я прошу ее прийти в кухню через десять минут, ей будет работа. И ничего не бойся.
Она кивнула и убежала, шлепая босыми пятками по каменному полу. Я взяла со стола свою печать — ту, что еще оставалась при мне, малую хозяйственную, не брачную — и пошла в кухню. По дороге достала амулет, сжала в кулаке. Камень не гудел. Значит, рядом не было мужа, и я могла говорить спокойно.
Кухня пахла квашеной капустой, дымом и тем особенным утренним холодом, который идет от печи, когда ее только растопили. Казначей — пожилой мужчина в темном кафтане, с пером за ухом и связкой ключей на поясе — стоял у ларя и действительно пересчитывал мешки. Рядом, привалившись к стене, стоял один из стражников мужа — Вилей, если я не путала лица.
— Доброго утра, — сказала я от порога, и оба обернулись. — Казначей, кто дал вам право стоять у моего ларя?
Он выпрямился. Глаза у него были маленькие, внимательные, привыкшие к чужим цифрам.
— Барон Лорен, хозяйка. Приказ о проверке довольствия гарнизона в связи с передачей ключей.
— Приказ есть письменно?
— Устно, с подписью барона.
— Устный приказ моего мужа не дает вам права вскрывать мой ларь. Я — временная хранительница этого замка и его довольствия до публичного восстановления брака в палате. Ключ от нижней казны у барона, ключ от кухни и амбара у меня. Если хотите проверить — пригласите нотария, составьте опись при свидетелях, и я открою ларь сама. А сейчас, — я сделала шаг вперед и встала между ним и полками, — вы уйдете из моей кухни. Иначе я позову гарнизон и попрошу их решить, имеют ли право чужие люди пересчитывать их хлеб.
Казначей посмотрел на Вилея. Вилей посмотрел на казначея. В кухне стало очень тихо, и в этой тишине я услышала, как за спиной у меня открылась дверь. Целительница Зоська вошла шаркающей походкой, с корзиной трав в руке, и встала у печи, как человек, который пришел по делу и никуда не торопится. Ее присутствие меняло расклад: теперь в кухне были я, травница, доверенное лицо мужа, и двое чужаков, один из которых — стражник. Любой протокол, составленный здесь, будет иметь вес.
Казначей понял это быстрее, чем я ожидала. Он поклонился — коротко, сухо — и пошел к двери. Вилей задержался на полшага, но пошел за ним. Я дождалась, пока за ними закроется дверь, и только тогда выдохнула.
— Зоська, — сказала я, — мне нужно, чтобы ты засвидетельствовала одну вещь.
Она поставила корзину на лавку и посмотрела на меня тем взглядом, которым смотрят наставницы, когда ученица впервые делает то, чему ее учили.
— Говори, — сказала она.
— В ларях не хватает двух мешков крупы и одного окорока солонины. Под окороком я нашла обрывок чужой метки оружейника. Я хочу, чтобы ты пошла со мной к ларям, увидела это своими глазами, и я записала твои слова в книгу. Не как лекарь, как свидетельница. Потому что когда муж захочет сказать, что я сама подложила метку, мне нужно будет имя человека, которому палата поверит больше, чем ему.
Зоська молча кивнула. Я пошла к ларям, достала из-под окорока обрывок метки — маленький кусок кожи с выжженным знаком, который я узнала: герб оружейника Серого Брода, того самого, что поставлял мечи осаждавшим. Положила на стол. Зоська наклонилась, посмотрела, понюхала — привычка травницы — и выпрямилась.
— Видела, — сказала она. — Записывай.
Я нашла его не у ворот, как думала, а у задней калитки, через которую возили зерно. Он стоял, перехватив за уздцы чужую лошадь — худую, гнедую, с обтертым хребтом. Рядом топтался Гонец Дарен, красный от быстрой езды, в мокром до подмышек.
— Гонец к гарнизону, — бросил Дарен, не дожидаясь моего шага. — От Вилея. Говорит, что казначей барона скупил у наших подрядчиков два мешка соли и обещает еще столько же овса, но требует расписку от ключницы. Ключница — это Ирма Тихо, и Вилей ждет ее на кухне через полчаса.
Я почувствовала, как у меня свело пальцы на рукояти хозяйственной книги. Расписка от ключницы от имени мужа, без меня, без палаты, без нотария. Если Ирма подпишет — долг ляжет на замок, а не на барона, и я буду отвечать за чужие деньги своим хлебом.
— Не подписывать, — сказала я коротко. — Дарен, беги к Ирме, скажи: я запрещаю любые расписки от моего имени и от имени замка без моей руки и печати ключницы с моей подписью рядом. Если казначей давит — пусть ждет меня.
Дарен сорвался с места, и его шаги затихли за углом кухни. Я осталась с Раданом у чужой лошади. Он молча развязывал узел на поводе, и его правая рука — та, что еще вчера горела у Зоськи — была бледнее обычного, с синевой под ногтями. Я поймала себя на том, что смотрю на его пальцы дольше, чем следовало.
— Лошадь от кого? — спросила я, чтобы не молчать.
— От старшины Торбина. Пригнал сказать, что мука из деревни не поедет, пока барон не подтвердит цену письменно. У него долг за прошлую зиму — восемь мешков, и он боится, что новая власть съест его запасы прежде, чем он дойдет до амбара.
Я кивнула. Торбин не дурак. Он три года возил мне припасы, когда мужа не было, а теперь боится, что возврат мужа обнулит все договоры, которые я подписывала его рукой. И правильно боится.
— Передай ему, — сказала я, — что я сама приеду к нему после обеда, привезу черновик нового договора, и пусть он его прочтет при свидетелях. Если барон захочет переписать — пусть подает в палату.
Радан поднял голову. В утреннем свете его лицо было таким же серым, как мокрый камень стены.
— Поедешь со мной? — спросил он.
Это прозвучало не как приказ и не как просьба. Это прозвучало как вопрос человека, который впервые за долгое время не знает, имеет ли право звать. Я отвела глаза, потому что мой ответ был слишком очевиден — мне не хотелось ехать одной, мне было страшно ехать одной, и я ненавидела себя за этот страх сильнее, чем за вчерашнюю жалость к его руке.
— Поеду, — сказала я. — Через час, у хозяйственного двора. Сначала мне нужно вернуть ключ от кухни Ирме, чтобы она закрыла амбар, пока меня нет. И закончить запись в книге.
Он кивнул, и мы пошли назад по двору — он чуть впереди, я чуть позади, и между нами было ровно столько расстояния, сколько нужно, чтобы никто не подумал лишнего. Но когда мы проходили мимо колодца, его левая рука — та, что была целой — на секунду задела мою. Не схватил, не сжал, просто задел тыльной стороной ладони, и это прикосновение обожгло меня хуже, чем вчерашний жар под кожей. Я ускорила шаг и не обернулась.
У кухни меня ждала Ирма с двумя ключами наготове и лицом, которое не обещало ничего хорошего. Она молча протянула мне записку — короткую, без подписи, на бумаге с водяным знаком палаты Вельска. Я развернула, прочла. Лара Вельская приглашала меня к себе в покои на «сестринский разговор» через час, до моей поездки, и обещала передать мне письмо от мужа, написанное якобы в первую ночь после его возвращения в замок.
Я сложила записку и спрятала в книгу, рядом с меткой оружейника. У меня был час. Час, чтобы закрыть амбар, дописать протокол недостачи, отдать ключ Ирме, умыться, переодеть чистый передник и решить, идти ли к Ларе. Я знала, что пойду. Потому что Лара — это не муж. Лара — это бумага, доверенность, печать палаты Вельска. Если я увижу это письмо своими глазами, я смогу сравнить почерк с тем, что лежит в переплете книги, и понять, кто на самом деле писал мужу эти строки про любовь.
Я зашла в кухню, сняла с гвоздя свой передник, надела чистый и завязала тесемки на груди. За стеной, в хозяйственной комнате, ждала меня книга, в которой уже лежало четыре документа, и каждая новая запись делала мою позицию чуть сильнее, а позицию мужа — чуть слабее. Я поправила волосы, подобрала с пола упавшую монету — медную, с гербом старого Лорена — и положила в карман. На удачу, которой у меня не было.
Я записала. Почерк у меня дрожал, но каждая буква была на месте: число, название ларя, недостача, метка, имя свидетельницы. Зоська поставила свою подпись рядом с моей — мелкую, аккуратную, с завитком на «з». Это была моя первая подпись, которую нельзя было отменить именем мужа.
Я закрыла книгу, прижала к груди и посмотрела на окно. За стеклом медленно светлело, и на стекле лежал отпечаток моей ладони — маленький, женский, четкий. Я убрала руку и пошла к двери.
Мне нужно было найти Радана.
Глава 5. Сломанная дверь
Лопнувшая петля в каморке ключницы давно просила новую. Я присела на корточки, вставила в карманную дубовую колодку кусок кожи и ударила молотком. Крепко. Кожа вошла в дерево, дверь перестала качаться и встала ровно. Ирма вложила мне в руку чистую тряпицу, я вытерла пальцы, и тут же внизу, по лестнице к хозяйственной комнате, застучали каблуки. Лара Вельская шла так, будто каждая ступень принадлежала ей.
Я успела спрятать записку в переплет хозяйственной книги прежде, чем дверь открылась. Лист был сухой, со старой печатью палаты, и пах чужими духами. Копия брачного контракта, которую Радан принес из ставки, лежала там уже сутки; прочитать я не успевала, потому что ночью считала мешки с крупой, а утром ловила мужа на недостаче окорока. Но Лара не должна была увидеть у меня этот документ. Она и так слишком хорошо знала, где я храню важные бумаги.
— Сестра моя, — Лара остановилась у стола, сложила руки на животе, — я пришла помочь. В доме столько дел, а ты одна.
Я выпрямилась и встретила ее взгляд поверх книги. Свет из окна бил ей в затылок, и лицо у Лары было мягкое, как у статуи в часовне.
— Спасибо. Мне нужна помощь с реестром оружия. Поверенный требует список к полудню.
— Я могу переписать, — она улыбнулась, и я заметила, что она уже знает, где лежит книга. — Ты ведь устала.
— Я устала считать, а не писать. Завтра казначей проверит мешки по моему списку, а не по твоему.
Лара не обиделась. Обижаться было не в ее интересе. Она опустилась на лавку, подобрала край платья и заговорила о другом:
— Я слышала, Велет просил у тебя ключ от нижней казны. Ты отдала?
— Отдала печать брачного договора и ключ. По обычаю, обеими руками.
— Значит, теперь ты жена.
— Теперь я временная хранительница, пока палата не подтвердит мои права. Печать на поясе мужа не делает меня его собственностью. Это делает меня его должницей.
Лара посмотрела на меня так, будто я сказала что-то смешное.
— Должницей?
— Без его подписи я не могу нанять лекаря для деревни. Без его подписи я не могу снять деньги на жалование гарнизону. Без его подписи я даже не могу открыть нижнюю казну: нужно два ключа одновременно. Печать на моем поясе раньше давала мне право решать за всех. Теперь это его право, и мое - ждать, пока он распишется.
Она прикусила нижнюю губу, и я поняла, что попала в нужное место. Лара пришла узнать, сколько власти осталось у меня в руках. Теперь она знала, сколько.
— Но ты ведь можешь торговаться, — сказала она осторожно.
— Торговаться не с ним. Торговаться с палатой. Я подам прошение о публичном подтверждении прав, и тогда муж будет обязан явиться в совет с доказательствами своих прав на меня. Не на тело. На хозяйство. Это разные вещи.
Я открыла книгу на чистой странице и написала: "Лара Вельская. Визит. Цель: узнать про ключ и печать. Итог: знает, что я временная хранительница". Лара увидела строку и впервые за визит не улыбнулась.
— Ты пишешь про меня?
— Я пишу про всех, кто сегодня вошел в хозяйственную комнату. Кашевар, Ирма, Радан. Теперь ты. Это мой реестр визитов, и он уедет в палату вместе с реестром оружия.
Она встала, отряхнула платье, и в этот момент в дверь постучал Радан. Он вошел без спроса, как входит человек, который имеет право войти, и остановился у порога. Мокрый плащ блестел на его плечах, и я снова увидела синеву на костяшках правой руки. Лара посмотрела на него так, будто увидела змею у своих ног, и быстро вышла.
Мы остались одни.
— Ты ей рассказала про хранительницу, — сказал он глухо.
— Я рассказала ей про палату. Это разные вещи.
— Зачем?
— Потому что Лара уедет к мужу и расскажет ему, что я не отдала ему себя вместе с печатью. Он решит, что я торгуюсь, а на самом деле я просто подаю прошение. Это его испугает сильнее, чем спор за столом.
Радан смотрел на меня, и я снова почувствовала жар в правом запястье, там, где вчера минуту держала его руку. Этот жар не имел права быть. Я отвернулась к столу и раскрыла копию брачного контракта. Мне нужно было наконец прочитать, в какую клетку меня посадили три года назад.
Я разложила копию на столе, придавила углы чистыми камешками из пепельницы и подвинула свечу ближе. Чернила на старой бумаге пошли бледно, но читались. Радан сел на лавку напротив, не спрашивая разрешения, и я порадовалась, что он молчит. Тишина в этой комнате была рабочей, и я не хотела терять ее на разговоры.
Контракт был составлен коротко, как будто писали не брачный договор, а купчую на мельницу. Я перечитала первую страницу, потом вторую, и у меня свело челюсть. "Жена не имеет права без подписи мужа нанимать и увольнять слуг, отчуждать имущество замка и деревень, заключать договоры свыше..." Свыше какой суммы - зависело от года. В год моего замужества сумма была одна. Сейчас, после трех лет и дорогой войны, другая, и я не могла проверить, потому что оригинал лежал в палате. Я дочитала до конца, и последняя строка ударила меня сильнее всех.
"Право на вход в хозяйские покои принадлежит мужу в любое время суток. Жена не вправе запирать покои без письменного согласия мужа, заверенного печатью палаты."
Я положила ладонь на бумагу и почувствовала, как у меня холодеют пальцы. Три года я запирала дверь на засов, и три года этот засов был пустой жест, не защита, а иллюзия. Муж мог войти ко мне в любую ночь, и ни совет, ни палата, ни даже отец Бронислав не признали бы это нарушением. Я была не женой в собственном доме. Я была вещью с правом готовить.
— Ты нашла что-то, — сказал Радан.
Я перевернула последнюю страницу к нему и показала пальцем.
— Читай.
Он прочитал медленно, один раз, второй. Я смотрела, как его глаза идут по строчке, и ждала, что он скажет хоть слово жалости. Он не сказал.
— Давно составлено, — ответил он глухо. — Еще при старой палате. По нынешним правилам жена имеет право на отдельный покой, если докажет, что муж нарушил супружескую верность.
— Мне нужно доказать.
— Амулет.
— Амулет показывает мне. Палате нужны имена, показания, печати свидетелей. Не камень и не мои слезы.
Он кивнул. Я видела, что он хочет сказать что-то еще, но он этого не сказал, и я почувствовала холод у правого запястья, там, где вчера держала его руку. Этот холод был мне знаком. Так у меня стыли пальцы в первый год осады, когда я решала, кого кормить завтра, а кого нет. Стынут пальцы - значит, я принимаю решение, от которого нельзя отвертеть.
Я взяла чистый лист, обмакнула перо и начала писать прошение в палату. "Я, Марьяна Лорен, временная хранительница замка, прошу о публичном подтверждении моих прав и о разрыве брачной клятвы по причине..." Тут я остановилась. Причина должна быть записана так, чтобы ее поняли без меня. "По причине установленной измены мужа с именами свидетелей, которые будут представлены в суде".
— Ты решила, — сказал Радан.
— Я решила. Без этой бумаги я не могу нанять лекаря для деревни. Без нее я не могу открыть амбар без его подписи. Без нее я сплю в комнате, куда он войдет, когда захочет. Сегодня он захотел ключ от казны. Завтра он захочет войти ко мне.
Я дописала строку и посыпала чернила песком. Радан смотрел на мою руку, и я снова почувствовала эту его манеру - смотреть поверх моих пальцев, как будто считает, сколько раз я поднимала и опускала перо. Мне было неловко от этого взгляда, и я злилась на себя за неловкость.
— Дай мне сургуч, — попросила я. — У меня печать с гербом, ее хватит для внутренней копии.
Он снял с пояса плоскую коробочку, откинул крышку. Внутри лежал кусок красного сургуча и маленькая медная ложка. Я подогрела кончик свечи, капнула сургуч вниз листа и прижала перстнем. На бумаге остался мой герб - скрещенные ключи и плуг. Не его герб. Мой.
— Зачем тебе сургуч сейчас? — спросил Радан. — Ты же не повезешь ее в палату сегодня.
— Это копия. Оригинал поедет со мной в город через седмицу. Копию я вшиваю в переплет хозяйственной книги, чтобы муж не нашел ее среди обычных счетов. Если он обыщет мою спальню, он ее не увидит. Если он обыщет кладовую, не увидит тоже. Эта книга стоит у ключницы, и ключница знает, что я ее просила не отдавать никому.
Я взяла шило и аккуратно проколола корешок книги. Радан протянул мне иглу с тонкой ниткой, не спрашивая зачем. Я вдела лист внутрь переплета, зашила и проверила, что снаружи ничего не торчит. Потом положила книгу на место и провела пальцами по корешку. Гладко. Никто не увидит, если не знает, куда смотреть.
В этот момент снизу раздался голос Велета. Он звал кашевара и требовал подать ужин в большой зал. Потом второй голос, женский, мягкий и с придыханием - голос Лары. Потом шаги, и я услышала, как в кухне открыли бочку с солониной. У меня дернулась щека.
— Он ест, — сказала я тихо. — Он ест из запаса, который я считала по головам.
Радан встал. Я видела, что он хочет уйти в зал и встать между мной и мужем, но я качнула головой.
— Нет. Пусть ест. Запишу расход. Завтра покажу ему, что мой реестр длиннее его аппетита.
Он сел обратно. Я открыла чистую страницу книги и написала: "Ужин в большом зале. Расход: полтора окорока, две меры крупы, кувшин медовухи, хлеб свежий". Потом ниже, другим почерком, потому что эта запись должна была быть другой: "Лист вшит в переплет. Печать скрещенных ключей. Оригинал поедет в палату через седмицу. Подпись: М. Лорен".
Я положила перо и посмотрела на Радана. Он сидел тихо, и я впервые за этот день заметила, что у него опущены плечи. Обычно он держал их ровно, как держат человек, который привык отвечать за тысячу голов. Сейчас плечи были опущены.
— Ты устал, — сказала я.
— Я привык.
— Это не ответ.
Он посмотрел на меня, и я увидела, как у него дрогнуло горло.
— Ты вчера держала мою руку. Минуту. Зоська сказала, этого хватит на два дня, чтобы кость не отнялась. Я хочу, чтобы ты знала - этого хватит.
Я отвернулась. Я не хотела, чтобы он видел мое лицо в эту секунду, потому что на моем лице было написано что-то, что я не умела выговаривать даже сама себе. Мне было страшно, что эта бумага, которую я только что вшила в книгу, не доедет до палаты. Мне было страшно, что муж войдет ко мне раньше, чем я доберусь до города. И мне было страшно, что я уже не смогу отпустить эту руку, которую вчера держала минуту.
— Спокойной ночи, — сказала я вслух.
— Спокойной ночи, Марьяна.
Он вышел, и я осталась одна с книгой, в которой теперь лежала моя свобода. Снаружи, за дверью хозяйственной комнаты, по лестнице поднимались чужие шаги.
Шаги в коридоре были слишком ровные для Велета. Он ходил тяжело, припадая на левую ногу после старой раны, а эти шаги шли мягко, словно женщина в мягких туфлях. Я подождала у двери хозяйственной комнаты, пока они пройдут мимо, и только тогда вышла.
У залы было светло. Свечи горели в бронзовых канделябрах, и в их желтом жире я сразу увидела то, что хотела увидеть. На длинном столе стояло блюдо с остатками моего окорока, рядом - горка пустой крупы, опрокинутый кувшин, липкий мед на скатерти. Велет сидел во главе, Лара Вельская - через два стула, поверенный и казначей - по бокам. На тарелке у Велета лежал кусок хлеба, который я месила утром. Я узнала свой загиб.
Я вошла, не постучав.
— Доброго вечера, — сказала я.
Велет поднял голову. У него был тот взгляд, которым он смотрел на меня в первый год брака, когда я была для него новым приобретением в списке имущества.
— Я думал, ты уже спишь, — сказал он.
— Я считала. Мой реестр длиннее твоего аппетита, лорд. Полтора окорока, две меры крупы, кувшин медовухи, хлеб свежий. Если завтра твой аппетит не уменьшится, к седмице у гарнизона не останется супа.
— Я вернулся в свой дом, Марьяна.
— Ты вернулся в мой дом. Я хозяйка. Тебе принесли печать и ключ. Гарнизон ест по моему реестру.
Он улыбнулся. Улыбка у него всегда была красивая, отработанная, как у человека, который знает, что его будут смотреть в суде.
— Я поговорю с тобой позже, — сказал он мягко. — При людях о хозяйстве не говорят.
Я подошла к столу и положила ладонь на край блюда.
— При людях я и говорю. Это мой стол. Это мой гарнизон. Эти люди едят, потому что я считала мешки по головам. Теперь ты здесь, и я жду от тебя письменного подтверждения, что гарнизон сохраняет довольствие. Устное я уже получила. Устное мне не подходит.
Велет посмотрел на поверенного. Поверенный посмотрел в тарелку. Лара Вельская положила руку на рукав брата.
— Дорогая, — сказала она нежным голосом, — вы три года были одна, вы устали. Может быть, завтра, после отдыха, разговор пойдет легче.
Я не посмотрела на нее. Я смотрела на Велета.
— Завтра я перепишу оружие. Послезавтра поеду в город. Через седмицу буду в палате. Если к тому времени у меня не будет твоей подписи на бумаге о гарнизоне, я поеду в палату с другим прошением.
— Каким? — спросил Велет.
— О разрыве брачной клятвы и о признании твоих долгов твоими личными. Мне нужно твое имя под бумагой о гарнизоне, чтобы мне не пришлось этого делать. Выбирай.
Тишина стала очень плотной. Свечи в канделябрах зашипели, и на скатерть упала капля жира. Велет держал бокал двумя руками, и я увидела, как у него побелели костяшки.
— Я дам тебе подпись завтра, — сказал он.
— Завтра, — повторила я.
Я вышла. В коридоре у двери в кухню стоял Радан. Он стоял в тени, и я не сразу его увидела. Только блеснула синева на костяшках правой руки, и я поняла, что он прижал кулак к бедру так сильно, что ногти впились в кожу.
— Ты слышал? — спросила я.
— Я слышал, что ты назвала его по имени. По титулу.
— И он ответил мне титулом. Лорд. Не жена. Не имя.
Он шагнул ко мне. Один шаг, и между нами не стало ни ширины коридора, ни желтого света из залы. Его запах - мокрая шерсть, хвоя, холодная соль - ударил мне в грудь сильнее, чем его слова. Я отступила на полшага и уперлась спиной в стену. Он не двинулся дальше.
— Если он не подпишет, — сказал он глухо, — я уеду в город с тобой. Не как муж. Не как сопровождающий. Как свидетель. Я подпишу каждую бумагу, которую ты подашь.
— Зачем тебе это?
— Потому что ты права. Потому что пока я молчу, у меня холодеет рука. Потому что я хочу стоять в палате рядом с тобой, когда ты назовешь его по имени, и чтобы мое имя тоже было в протоколе.
Он сказал это очень тихо, и я услышала в его голосе то, что он никогда не говорил вслух. Не про постель, не про тепло, не про то, что я держала его руку минуту. Про то, что он готов заплатить за меня тем, что у него осталось от крыльев.
Я подняла руку и прижала ладонь к его запястью. Под кожей у него сразу же забилась вторая жила, горячая и упрямая, как у человека, который не привык сдаваться. Я держала ровно минуту, как вчера.
— Завтра, — сказала я. — Если подпись будет.
Он кивнул. Я убрала руку и пошла к себе. На пороге хозяйственной комнаты я обернулась. Он все еще стоял у стены, где я его оставила, и смотрел мне вслед. На запястье у него розовело маленькое пятно - след моей ладони. Я закрыла дверь.