- -
- 100%
- +
— Спасибо, — сказала я.
— Это моя ошибка, — ответил он. — Исправление верное.
С улицы донесся визг и плеск. Я узнала голос раньше, чем шаги. Маша. Я встала, Крылов поднялся следом.
Маша стояла у крыльца, босая, в жилетке, которая была ей велика на два размера. За спиной крутилась лагерная собака, лизала ей щиколотки. В руках у Маши болталась мокрая сетка с дырой.
— Мам, я сетку порвала, — она протянула сетку мне.
Я взяла, посмотрела на рваный край. Дыра была длинная, через три ячейки.
— Сушить сначала, — сказал Крылов, не дожидаясь моего ответа.
Он присел перед Машей на корточки, взял сетку из моих рук. Его пальцы были большие, в мелких ссадинах от тросов, и Маша смотрела на них так, как будто впервые видела, как чинят вещи. Я знала этот взгляд. У Маши так же горели глаза, когда я впервые показала ей узел на лодке.
— Дядя Денис, а можно иголку? — спросила Маша.
— Можно, — он достал из кармана перочинный нож и шило. — Только маме скажи сначала.
Маша посмотрела на меня снизу вверх, с мокрой челкой, прилипшей ко лбу. Я кивнула. Крылов показал ей, как держать шило, как прокалывать край ячейки, как ровно класть стежок. Маша слушала, не перебивая, высунув кончик языка от усердия.
Я стояла на крыльце и смотрела на них. Крылов впервые сел с моей дочерью на одну ступеньку. Он не приказывал ей, не поправлял тоном, не делал замечание про обувь. Он учил ее шить сетку, потому что она сама попросила. Это было не как инспектор. Это было как взрослый мужчина, который впервые понимает, что чужой ребенок ему доверяет.
— Маша, поешь сначала, — я позвала дочь. — Сетку досушишь после.
Маша нехотя отдала сетку Крылову, пошла в дом. Крылов остался на крыльце, разложил сетку на перилах, придавил углы камнями, чтобы сохла ровно. Я стояла рядом, на расстоянии вытянутой руки.
— Денис, — я сказала тихо. — Ты в рапорте про Мишу напишешь, что травма не по вине лагеря?
— Напишу, — он выпрямился. — Ступенька скользкая, опилки уже насыпаны. Я видел.
— Спасибо.
Он посмотрел на меня, потом на сетку, потом снова на меня.
— У тебя на кухне окно не закрывается, — сказал он. — Я починю, раз уж пришел.
— Я сама, — я ответила привычно. — У меня всегда так.
Он кивнул, но к окну все равно подошел, проверил задвижку, подтянул шуруп перочинным ножом. Задвижка встала ровно. Я смотрела, как он это делает, и впервые за день не сказала ни слова. Руки у меня пахли перекисью и щами, Миша спал в тени, Маша сушила сетку, а в рапорте у Крылова теперь стоял правильный состав группы. Маленькие вещи, на которых держался мой лагерь. И впервые за долгое время рядом был кто-то, кто видел, как я их держу.
Миша свернулся на лавке под навесом и уснул через минуту. Татьяна укрыла его пледом, сама села рядом, положив телефон рядом с фонариком. Я слышала, как она тихо переговаривается с Кириллом о списке снаряжения на завтра. Голоса были ровные, рабочие, без суеты.
Я вернулась на кухню, залила в тарелку свежие щи, поставила чайник. Крылов сидел за столом, где я его оставила. Папка лежала на краю, не на скатерти. Это была мелочь, но я заметила. Он привык не оставлять документы на чужой еде.
— Ты ешь, — сказала я. — А я выйду к Маше.
— Я подожду, — ответил он.
Я вышла на крыльцо. Маша сидела на ступеньке, босые ноги поджаты, сетка лежала рядом на просушке. Увидела меня, подвинулась.
— Мам, а дядя Денис ругаться будет, что я босиком?
— Не будет. Я ему скажу, чтобы не ругался.
Маша хмыкнула и прижалась плечом. От нее пахло рекой и собакой. Я положила руку ей на макушку, и волосы были теплые, нагретые солнцем, которого уже не было.
Ступеньки скрипнули. Крылов вышел с двумя кружками чая, поставил одну мне, вторую Маше. Маша взяла обеими руками, подержала, подула.
— Дядя Денис, а вы с нами ужинаете? — спросила она.
— Спасибо, Маша, — он сел на ступеньку ниже нас, не рядом, не вплотную. — Я поел.
— А чай можно?
— Чай можно.
Я смотрела на них и не знала, что мне делать с руками. Они были нужны, чтобы держать кружку, и они же требовали убрать челку с Машиного лба. Крылов пил молча, не наклоняясь к Маше, не пытаясь говорить за меня. Он просто сидел.
— Маша, — сказала я. — Иди в дом, надень носки. Я сейчас приду.
Маша вздохнула, как вздыхают дети, когда понимают, что сейчас будет разговор, на котором им нельзя присутствовать. Ушла, прихватив сетку. Мы остались одни. Чай пах дешевой заваркой и чуть-чуть дымом от печки.
— Денис, — сказала я, не поворачиваясь к нему. — В рапорте про Мишу напишешь, что травма не по вине лагеря?
— Напишу, — ответил он. — Ступенька скользкая, опилки я видел.
— Спасибо.
Мы помолчали. Река внизу была черная, только у берега вода блестела от фонаря. Я слышала, как в доме Маша возится с носками, роняет тапок, тихо ругается.
— Анна Сергеевна, — сказал Крылов. — У тебя окно на кухне не закрывается.
— Я знаю.
— Я починю.
— Я сама.
— Я починю, — повторил он. — Раз уж я здесь.
Я повернулась к нему. Он сидел ровно, кружку держал обеими руками, не пил. Смотрел на меня без улыбки, без той его командной ноты, которая появлялась у ворот. У него в глазах было что-то, чего я раньше не видела. Не жалость, не служебное участие. Просто внимание.
— Ладно, — сказала я. — Только инструменты в ящике под мойкой.
Он кивнул, встал и ушел в дом. Я слышала, как он открыл ящик, как звякнули отвертки. Маша выглянула из-за угла, посмотрела на меня, я кивнула, и она убежала в свою комнату.
Я осталась на крыльце. Чай остывал в кружке. Внизу, под обрывом, плескалась река. Из кухни доносились короткие, точные удары отвертки по шурупу. Крылов работал молча, не звал меня показать, не приглашал посмотреть. Это было лучше, чем любой отчет.
Через десять минут он вышел, вытер руки платком.
— Готово, — сказал. — Задвижку подтянул, петлю смазал. Завтра посмотришь.
— Посмотрю, — я встала.
Мы столкнулись на узкой ступеньке. Он отступил первым, но недостаточно быстро. Его рукав задел мою руку. Я почувствовала тепло через ткань и запах одеколона, простого, не резкого, какого я не ожидала от полковника.
— Спасибо за окно, — сказала я.
— Это мелочь, — ответил он.
— У меня нет мелочей, — сказала я. — У меня есть вещи, которые работают, и вещи, которые ломаются. Спасибо, что починил одну из них.
Он смотрел на меня сверху вниз. Я не отвела взгляд.
— Анна Сергеевна, — сказал он. — Я переписал свой акт проверки. В графе «состав группы» теперь четырнадцать человек, как у тебя в журнале. Мою ошибку я признал.
— Я знаю, — ответила я. — Спасибо.
Он кивнул, попрощался и ушел к калитке. Я слышала, как за ним закрылась щеколда. Маша выглянула из-за угла.
— Мам, — сказала она. — А дядя Денис еще придет?
— Придет, — сказала я. — У него много работы.
Маша посмотрела на меня внимательно, по-взрослому.
— А ты хочешь, чтобы пришел?
Я промолчала. Ответить честно я не могла, а врать ей не хотелось. Я взяла ее за руку, и мы вошли в дом. На кухне окно закрывалось плотно, без сквозняка, и в комнате впервые за неделю стало тепло.
Окно закрывалось плотно, и я поймала себя на том, что стою посреди кухни и слушаю тишину. Настоящую, без сквозняка и тонкого звона стекла в раме. Маша уже умылась и сидела за столом в носках, ела щи и не качала ногой. Мишу Татьяна уложила в дальней комнате, дверь оставила приоткрытой, фонарик у изголовья.
Я перемыла посуду, вытерла руки полотенцем и пошла в комнату. Там на столе лежала папка Крылова с переписанным актом. Я открыла ее на графе «состав группы». Четырнадцать человек, поименно, с подписью и датой. Строчка была ровная, без помарок. Рядом, на полях, он приписал карандашом: «Исправлено в присутствии директора».
Я села, перечитала. Взяла телефон, набрала Нину. Гудок, второй, третий.
— Ты чего не спишь? — голос у Нины был уже домашний, мягкий.
— Акт у меня на столе. С четырнадцатью.
— Я знаю, — сказала Нина. — Он мне звонил. Просил подтвердить, что старшая группа действительно четырнадцать.
— Ты подтвердила?
— Подтвердила. По журналу. Ты же знаешь, я цифры просто так не скажу.
Я положила телефон, закрыла папку и убрала в сейф. Не потому что прятала от Крылова. Потому что этот акт был мой. Исправленный по моему журналу, с моими детьми, на моей земле.
За стеной скрипнула кровать, Маша завозилась, пробормотала что-то про рыбу. Я заглянула к ней, поправила одеяло. На тумбочке лежал блокнот, открытый на странице с моей записью. Рядом, ниже, рукой Крылова: «Починили. Завтра проверю сетку сам». Без подписи. Я закрыла блокнот, выключила свет и вернулась к себе.
Утром я встала раньше обычного. Вышла на крыльцо, когда над рекой висела серая дымка и сетка на перилах еще блестела от росы. Под навесом, где вчера лежали счета, было пусто. На гвозде висела только бирка с моим именем на синей изоленте. Крылов забрал папку со счетами, когда уходил. Я нашла их у себя в комнате, на стуле, под резинкой с датой.
Я перелистала. В акте нестандартной замены появилась еще одна строка, его рукой: «Старшая группа обеспечена двадцатью жилетами, остальные по графику до 15 числа». Подпись, число. Он заранее закрыл завтрашний спор.
Я сделала кофе, налила в жестяную кружку с вмятиной. Вышла на пирс. Вода была тихая, поплавки на сетке едва покачивались. На причале, у столба, сидел Кирилл и чинил весло. Увидел меня, поднял руку.
— Анна Сергеевна, — сказал он. — Дядя Денис тут с утра был. Лодку семь проверял, с черным ящиком каким-то. Сказал, будет в обед.
— В обед, — повторила я.
Кирилл посмотрел на меня, помолчал.
— Он велел передать, что без вас на воду не выйдет.
Я кивнула. От кружки шел пар, и я держала ее обеими руками, чтобы согреть пальцы. На воде блестело солнце, которого еще не было. Где-то за лесом булькал мотор, и я не сразу поняла, что это Крылов уже на пирсе.
Он стоял ниже, на нижней ступеньке, в куртке, с ящиком для ходовых испытаний. Увидел меня, не поднялся, позвал снизу.
— Анна Сергеевна, я готов. Пойдете со мной?
Я посмотрела на него, потом на лодку номер семь, потом на свои руки в кофе. Допила, поставила кружку на столб и пошла вниз по ступенькам. На третьей он подал мне руку, и я взяла ее, потому что ступенька была скользкая. Его ладонь была сухая и твердая, и я сразу убрала свою.
Лодка качнулась, когда я спрыгнула на борт, и привычный мой жест - левой рукой за борт, правой придержать чехол с документами - вышел привычным же Крылова. Он стоял на причале и смотрел, как я устраиваюсь на корме, и в этом взгляде не было ни проверки, ни оценки. Он ждал.
Я завела мотор с третьего рывка, как всегда. Стрелка тахометра дрогнула, легла ровно. Крылов спрыгнул в лодку следом, сел на нос, поставил между колен черный ящик с ходовыми испытаниями.
— Курс держать в боковую протоку не пойдем, — сказал он. — Прямой участок до острова и обратно. Пять километров.
— Прямой, — согласилась я.
Он включил приборы. На планшете побежала зеленая линия, записался первый отрезок. Я держала ровно, лодка шла мягко. На третьем километре началась мелкая волна, и я переложила румпель чуть левее, привычно, не думая.
— Лево руля по течению, — сказал он. — Зачем?
— Здесь подводная коса, — ответила я. — Мелко. Если не обходить, днищем чиркнем.
Он записал в журнал ходовых испытаний. Потом поднял голову.
— Анна Сергеевна. Остановите.
Я сбросила газ, лодка легла в дрейф. Он пересел ближе, раскрыл ящик, вытащил манометр, замерил давление в баллоне под банкой.
— Узел рулевого, — сказал он. — Фото я посмотрел. Но не в фото дело.
Я молчала. Руки на румпеле затекли.
— У вас узел «восьмерка», — сказал он. — На фото все чисто. В жизни на узле потяжки. Потому что рука устает, когда тянешь детей с воды.
Я не поняла.
— При испытаниях узел выдержит, — продолжил он. — При реальной эвакуации с детьми, когда вы делаете рывок одной рукой, узел сползет на сантиметр. Лодка потеряет управление на полсекунды. На прямой это не страшно. На протоке, в камнях, при волне - страшно.
Он ждал.
— Что вы предлагаете, — спросила я.
— Акт соответствия подпишу после замены узла, — ответил он. — Сегодня есть час. Покажете мне, как вяжете. Я покажу, как вяжу я. Потом решим.
Я выключила мотор. Лодку повело течением, и нас медленно развернуло в сторону берега. Я смотрела на узел, на свои пальцы, которые помнили его за десять лет работы. Потом на его руки - на сухие, твердые пальцы, которые только что держали мой локоть на причале.
— Хорошо, — сказала я. — Покажу.
Он кивнул, снял пиджак, бросил на банку и взял веревку. Я села напротив, мы столкнулись коленями, и я поправила чехол с документами, чтобы не мешал. Руки наши легли на один узел. Я чувствовала, как он чуть придерживает мои пальцы, чтобы я не торопилась.
— Медленно, — сказала я.
— Медленно, — повторил он.
Мы перевязывали узел заново. Потом подняли лодку, закрепили рулевой на новом узле и снова пошли по курсу. Стрелка тахометра лежала ровно, зеленая линия на планшете шла без сбоев. На пятом километре он выключил прибор, посмотрел на меня.
— Снимаю предписание, — сказал он. — Акт соответствия подпишу после обеда.
Я не стала говорить спасибо. Просто кивнула. У меня горели пальцы от чужой веревки, и я хотела пить кофе из своей вмятой кружки. У берега нас ждал Кирилл с двумя чашками, и я поняла, что он видел все.
— Кирилл, — сказала я, вылезая на причал. — Спасибо.
— Не за что, — ответил он. — Дядя Денис просил передать, что без вас на воду не выйдет. Я подумал, что кофе тоже не помешает.
Крылов промолчал. Я взяла свою чашку, сделала глоток и пошла в комнату подписывать акт.
— Спасибо, — сказала я.
— Это по процедуре, — ответил он.
Я не улыбнулась. Но и не отвернулась.
Глава 5. Список нового снаряжения
Записка лежала в кармане куртки, которую я повесила сушиться на гвоздь у двери подсобки. Я нашла ее еще утром, когда снимала с Миши повязку и проверяла, не сползла ли марля. Клочок бумаги, тетрадный листок, вырванный по линейке, с моим именем и одним словом внизу, написанным детской рукой. Не разобрать. Я разобрала. «Помоги». Без подписи, без даты, только сгиб по диагонали и капля засохшего клея, будто записку прилепили к чему-то, а потом оторвали. Я спрятала клочок под резинку в свой рабочий блокнот и весь день носила его с собой, как чужой долг.
К вечеру в лагере стало тише. Дети разъехались по домикам, Татьяна унесла с кухни последний противень, Кирилл запер ворота и ушел к Сергею Панкратову чинить мотор. Я задержалась у подсобки. Дверь не закрывалась с обеда. Петля провисла, когда я тянула створку на себя, и верхний угол ушел в щель. Я подставила колено, надавила плечом и почувствовала, как дерево поддалось с сухим треском. Сломалась планка, которую Крылов вчера починил мне на скорую руку. Я не стала его звать. Сама нашла в ящике молоток, гвозди, подобрала обрезок доски и примерила, как положить на место сломанную рейку. Руки помнили. Я однажды чинила такие двери каждое лето, когда лагерь только становился, и не было ни Татьяны, ни денег, ни сети инструкторов, только я и три бревна на причале.
Скрипнула половица за спиной. Я не обернулась. Запах крепкого чая и мокрого сукна я узнала раньше, чем голос.
— Анатольевна, дверь ходит ходуном. Я же говорил, что планку надо менять, а не поджимать.
Я подняла голову. Крылов стоял у порога с двумя кружками в руках, в той же куртке, что днем, но без планшета. Без папки. Без официального лица.
— Я и меняю, — сказала я и показала ему молоток. — Только без тебя.
Он поставил кружки на лавку, снял куртку и повесил рядом с моей. Рукав его рубашки был мокрый по локоть. Значит, был на воде. Значит, проверял маршрут, который сам же закрыл. Я промолчала, подставила ему гвоздь, и он молча вбил его с одного удара. Планка встала в паз. Дверь перестала ходить. Я толкнула створку, и она закрылась ровно, без того жалобного стона, который я слышала последние два дня.
— Вот так, — сказал он негромко и посмотрел на мои руки. Я успела спрятать блокнот под полу куртки, но он заметил, как я двинула плечом. Заметил и ничего не сказал. Это было хуже, чем если бы сказал.
Мы сели на лавку пить чай. Я знала, что разговор будет, потому что Крылов не умеет молчать долго в чужом дворе. И он начал.
— Мне звонили из отдела образования. Завтра в десять у Вязова совещание по итогам инспекции. Приедут Вершинина, представитель родительского комитета, бухгалтер. Будут решать, оставлять ли лагерь за тобой или передавать другому оператору. Формально я не могу голосовать, но мое заключение ляжет в папку первой.
Я поставила кружку на колено.
— Ты мне это как инспектор говоришь или как человек, который вчера починил мне окно на кухне?
Он поднял на меня глаза. Я впервые видела у него этот взгляд, не командирский, не оценивающий, а какой-то растерянный, как у человека, который сам не понял, на каком берегу стоит.
— Как человек, — сказал он. — Я переписал свой рапорт. Убрал строку про несоответствие старшей группы. Вписал четырнадцать человек по журналу, который ведешь ты. Поставил дату. Подпись. Положил в папку на твоем столе.
Я молчала. Чай стыл. Записка в блокноте жегла мне бедро через подкладку куртки.
— Зачем? — спросила я наконец. — Зачем тебе это, Денис?
Он впервые назвал меня по имени, без отчества, без звания. И я впервые назвала его по имени, и оно прозвучало в моих губах как чужое и правильное одновременно.
— Потому что я ошибся в первом рапорте. Потому что мой метод не работает на твоей реке. Потому что ты вытащила Мишу с рассечением скулы одной рукой, а я стоял и смотрел, и у меня не было ни одного приказа, который бы помог.
Он замолчал и посмотрел на мою кружку, как будто она могла за него ответить.
— Я не знаю, как это делается без приказа, — сказал он тихо. — Я всю жизнь жил в строю. Мне проще запретить маршрут, чем поверить, что ты его проведешь. Проще закрыть лагерь, чем спорить с тобой у доски объявлений.
Я поднялась. Он тоже встал, и мы оказались друг к другу слишком близко, в узком простенке между дверью подсобки и лавкой. Я чувствовала запах речной воды от его рубашки и слышала, как тикают наручные часы у него на запястье.
— Тогда не закрывай, — сказала я. — Не закрывай маршруты, не закрывай лагерь, не закрывай меня. Я сама. Я двенадцать лет сама. Мне не нужен ни твой приказ, ни твой рапорт, ни твоя жалость. Мне нужно, чтобы ты завтра в десять утра сказал Вязову правду. Про четырнадцать человек. Про мой журнал. Про то, что планку на двери ты починил не потому, что я попросила.
Он смотрел на меня и не отводил глаза. Я тоже.
— Я скажу, — сказал он. — Только у меня условие.
Я ждала. Он вытащил из кармана мокрый от дождя конверт и положил мне на ладонь. Сверху было написано мое имя, его почерк, и одно слово внизу, тем же карандашом, которым он правил свой рапорт. «Помоги». Тем самым почерком, что стоял на записке в моем блокноте. Только подпись стояла другая.
— Это написала Маша, — сказал он глухо. — Она написала это ночью и приклеила к твоей куртке. Я нашел, когда снимал куртки сушиться. Я не знал, что делать. Я принес тебе.
Я смотрела на конверт и не могла разжать пальцы. Записка в моем блокноте была не от Маши. Записка была чужая. И эта, вторая, тоже была чужая. Только теперь их стало две, и обе лежали у меня в руках, и Крылов стоял рядом, и чай стыл на лавке, и я впервые за двенадцать лет не знала, какую дверь закрывать следующей.
Конверт горел в руке. Я не могла его разорвать при нем. Я спрятала обе записки под резинку блокнота, сжала костяшки пальцев и выдохнула.
— Спасибо, — сказала я ровно. — Иди спать, Денис. Завтра тяжелый день.
Он кивнул, не стал спорить, поднял куртку с лавки и ушел к своей лодке. Я слышала, как стукнула дверь комнаты, как звякнула кружка о рукомойник. Я стояла у подсобки и ждала, пока у него погаснет фонарь.
Через десять минут фонарь погас.
Я заперла подсобку на ключ, прошла по тропинке к своему дому, не зажигая фар. Маша спала у соседки, у Зои Марковны. Я не стала ее будить. В комнате пахло сырым деревом и тем самым чаем, который я заварила вечером. Я села за стол, положила перед собой блокнот и вытащила обе записки.
Первая, найденная днем под кнопкой на доске объявлений. Мятый тетрадный листок, оторванный неровно. Почерк детский, но буквы слишком ровные, как у человека, который старался. «А.Р. Отойди от реки. Не твое дело». Без подписи. Ни «мама», ни «Маша». Только инициалы. Только приказ. Только мой адрес, написанный как чужой.
Вторая, в конверте. Та самая, которую Крылов принес от Маши. Я развернула. «Мама, помоги. Я боюсь что ты устанешь и нас закроют. Я буду хорошей. Только не уходи на воду одна». Подпись стояла детская, круглая, с буквой «я» в форме сердечка, как Маша всегда писала.
Я положила их рядом. Свет настольной лампы резал бумагу по сгибу. Записки не совпадали. Почерк первой был взрослый, но притворялся детским. Записка была приклеена к доске объявлений рядом с моим расписанием дежурств. Ее мог видеть любой инструктор, любая мать, любой проверяющий. Это было не послание ребенка. Это было предупреждение.
Я достала телефон и набрала Сергея Панкратова. Он отозвался хрипло, со сна.
— Сергей, ты сегодня был у доски объявлений. Кто подходил к моему расписанию? Любой посторонний.
Он помолчал, потом сказал осторожно:
— К обеду приходила Зоя Марковна с двумя мамами из родительского комитета. И Кирилл подклеивал твой график дежурств, у него скотч порвался. А после обеда я видел Вершинину. Она ходила с Вероникой, это та, что новый бухгалтер от округа. Они смотрели списки детей.
Вершинина. Бывшая одноклассница Дениса. Та самая, которая завтра в десять утра будет сидеть у Вязова и решать судьбу лагеря. Та, которая утром жала мне руку и желала удачи, а теперь, возможно, оставляла мне записки на доске.
Я положила трубку. Руки у меня не дрожали. Это было не страх, это была та самая злость, которая поднимается от живота, когда понимаешь, что тебя не оценили, а ломают.
Я надела куртку, взяла фонарь и вышла. Тропинка к доске объявлений шла вдоль забора. Я достала из кармана свой ключ, поддела кнопку, сняла ту самую записку, что нашла днем, и положила в пакет. Отпечатков пальцев я снимать не умела, но я сфотографировала кнопку, клочок засохшего клея и край бумаги на телефон. Если это дойдет до комиссии, у меня будет доказательство, что кто-то в лагере или при нем работает против меня.
Я вернулась в комнату. Достала чистый лист, написала короткую докладную на имя Вязова, без подробностей, только факт: на доске объявлений обнаружена записка неустановленного лица с угрозой в адрес директора лагеря. Подпись. Дата. Время. Я положила докладную в серый конверт и запечатала.
Потом я открыла окно. Ночной воздух пах мокрой травой и водой. Где-то за забором тявкнула собака. Я подумала о Маше, о том, что она написала «помоги», и о том, что я никогда не просила помощи у мужчины, который стоит у меня на пороге с мокрыми чашками.
Я подошла к двери и налепила под ручку свою записку. Простую, без подписи. «Завтра в десять у Вязова. Жду правду. Если нет, я приду сама».
Утром я сорвала ее раньше, чем Крылов вышел из комнаты. Он не должен был видеть. Это была не его записка. Это была моя.
Я сорвала записку с двери в четыре утра, засунула в карман и пошла к реке. На пирсе было пусто, только лодка номер семь покачивалась у причала, и я вспомнила, как вчера Крылов стоял рядом и смотрел, как я завязываю узел. Тогда он впервые назвал меня по имени, без чина. Я стояла у воды и ждала, пока рассмотреть, потому что в десять мне надо было ехать к Вязову.
В семь утра я была уже в кабинете. Зоя Марковна сидела напротив и пила чай из моей же кружки. На столе лежали два акта, мой и его, переписанный. Между ними я положила серый конверт с докладной.
— Это что? — спросила Зоя Марковна.
— Доказательство, что кто-то в лагере или при нем работает против меня, — сказала я. — Записка на доске объявлений. Инициалы мои, почерк чужой. Я хочу, чтобы Вязов это увидел до того, как Вершинина откроет рот.
Зоя Марковна посмотрела на меня поверх кружки.
— Ты думаешь, это она?
— Я думаю, это кто-то, кто знает расписание моих дежурств и умеет писать детским почерком. Это не ребенок. Это человек, которому я мешаю.
— А Крылов?
— Крылов принес мне записку от Маши. Он не знает про эту, вторую. И я ему не скажу, пока не пойму, кто это.
В девять я вызвала машину. Зоя Марковна осталась в лагере. Я взяла с собой акт соответствия по лодке номер семь, переписанный рапорт Крылова и серый конверт. В сумку положила телефон с фотографиями кнопки и клочка засохшего клея. Надела тот же жакет, что был на мне вчера на комиссии. Маша спала у соседки. Крылов, я знала, уже уехал в штаб, он всегда уезжал раньше всех.