Командир, вы в отцы не годитесь

В кабинете Вязова было жарко. Батарея работала на полную, и пахло бумагой. Вершинина сидела у стены, в темном костюме, с папкой на коленях. Крылов стоял у окна, руки за спиной, лицо каменное. Игорь Семенович сидел во главе стола и перебирал бумаги. Он увидел меня и поднял бровь.

— Анатольевна, — сказал он. — Проходите.

Я села напротив. Положила на стол акт соответствия по лодке номер семь, переписанный рапорт и серый конверт.

— Это в порядке очередности, — сказала я. — Акт по лодке, рапорт по группе, и докладная по факту угрозы в адрес директора лагеря.

Вязов взял конверт первым. Повертел в руках. Положил обратно.

— Угрозы — это в полицию, Анатольевна, а не ко мне.

— Полиция примет заявление от директора лагеря, если директор приедет к ним с распухшим от слез лицом, — сказала я. — А я приехала с документами. Поэтому заявление пишу вам.

Вершинина кашлянула.

— Анна Сергеевна, мы собрались по вопросу передачи лагеря другому оператору, — сказала она. — Это не про записки на доске.

— Это про то, кто пишет записки на доске, — ответила я. — Потому что если оператор сменится, вы не узнаете, кто из его людей оставил мне инициалы А.Р. и приказ отойти от реки.

Вязов посмотрел на Крылова. Крылов не шевельнулся.

— Денис Андреевич, — сказал Вязов, — ваш рапорт.

Крылов сделал шаг от окна, положил на стол переписанный акт. На обложке карандашом было приписано: «Исправлено в присутствии директора. 14 человек, не 12».

— Старшая группа — четырнадцать человек, — сказал он. — Журнал маршрутов директора составлен верно. Узел рулевого на лодке номер семь заменен в моем присутствии. Подсобка используется по назначению. Предписание закрыто.

Вершинина подняла бровь.

— Денис, мы договаривались о другом заключении.

— Я пишу то, что вижу, — ответил он. — Вижу четырнадцать человек, исправный узел и директора, который за десять минут до совещания привезла сюда доказательство угрозы.

Вязов взял мой акт соответствия, прочитал, подписал, не поднимая глаз.

— Лагерь остается за вами, Анатольевна, — сказал он. — Условия прежние. Половина маршрутов закрыта до замены снаряжения. Срок — до пятнадцатого числа. И давайте без записки.

Я кивнула. Положила подписанный акт в сумку. Серый конверт остался лежать на столе.

— Докладную я оставляю вам, — сказала я. — На случай, если следующая записка будет не на доске, а на лодке.

Встала и вышла. В коридоре пахло бумагой и остывшим кофе. Дверь кабинета закрылась за мной, и я услышала, как Вязов повысил голос. Потом голос Вершининой. Потом тишина. Я спустилась по лестнице, вышла на крыльцо. У подъезда стоял Крылов. Он ждал меня, и я это поняла по тому, как он переложил папку из одной руки в другую.

— Я не знал про записку, — сказал он.

— Я знаю, — ответила я. — Поэтому я не сорвала твою дверь с петель этой ночью.

Он посмотрел на меня. Я смотрела на него.

— Спасибо за рапорт, — сказала я. — За остальное я разберусь сама.

Я не поехала домой. Водитель свернул к лагерю, и я попросила подождать. Серый конверт остался у Вязова, но у меня в сумке лежали фото кнопки и клочок засохшего клея, и я хотела засунуть их в свой собственный журнал, пока никто не видел. Документы и улики не должны жить в одной папке.

У ворот стоял Кирилл с ведром опилок.

— Тетя Аня, — сказал он, — там дядя Денис опять на пирсе. С лодкой.

Я скинула туфли на крыльце и пошла босиком к воде. Доски были еще мокрые после ночи, и я ступала осторожно, чтобы не повторить Мишу. Крылов стоял на причале в рубашке с закатанными рукавами и держал в руках моток нового троса. Рядом лежал снятый рулевой узел.

— Я думала, ты уехал в штаб, — сказала я.

— Уехал, — ответил он. — Вернулся.

— Зачем?

— Потому что мне не нравится, что кто-то в этом лагере пишет тебе угрозы, а я об этом узнаю последним.

Я села на доски причала. Ноги в воде, холод поднимался по щиколоткам. Крылов стоял надо мной и смотрел сверху, и это было неправильно. Я встала.

— Мне тоже не нравится, — сказала я. — Но это моя работа, Денис. Не твоя.

— Твоя работа — дети, — ответил он. — А угрозы — это уже моя.

Он говорил спокойно, ровно, и я поняла, что он не уйдет. Не потому что привык командовать, а потому что впервые за эти дни услышал слово «угроза» и решил, что это его территория. Я достала из сумки телефон и показала ему фото кнопки и клочок клея.

— Это я нашла на доске объявлений, — сказала я. — Записка была пришпилена кнопкой. Клей держал клочок бумаги, чтобы не было видно, что подложка оторвана от старого объявления. Кто-то снял чужое объявление и повесил свое. Инициалы мои, почерк чужой.

Он взял телефон. Долго смотрел.

— Это не ребенок, — сказал он.

— Я знаю.

— Это человек, который знает расписание твоих дежурств.

— Я знаю, — повторила я.

Он вернул телефон и присел рядом со мной на причал. Мы сидели на мокрых досках и смотрели на лодку номер семь. Трос лежал у его ноги, рулевой узел — у моих. Я положила руку на узел, он положил ладонь рядом. Не на мою руку. Рядом.

— Я не буду спрашивать, кому ты передала конверт, — сказал он. — Я видел, что ты вышла от Вязова, и этого мне достаточно.

— Я передала его Вязову, — сказала я. — Потому что записка про директора. И потому что Вязов — мой бывший муж, и ему придется отвечать, если со мной что-то случится при его молчании.

Крылов повернул голову. Я поймала его взгляд и не отвела.

— Ты сказала ему про бывшего?

— Нет. Я сказала ему про директора. Бывший — это мое.

Он кивнул. Я заметила, как у него напряглись пальцы на тросе, и он разжал их сам, без моей просьбы. Это было новое.

— Я хочу, чтобы ты сегодня не уходила с пирса одна, — сказал он.

— Я не буду одна. Маша у соседки. Зоя Марковна в лагере. Кирилл на воротах.

— Я не про них, — сказал он тише. — Я про вечер.

Я посмотрела на него. Он не смотрел на меня. Он смотрел на лодку.

— Хорошо, — сказала я. — В девять я буду на крыльце. Если ты к тому времени закончишь с тросом.

Я засунула телефон в карман и пошла не к воротам, а назад, к подсобке. Не хотела оставлять Вязову время обдумать мой визит. Хотела успеть засунуть клочок клея в свой рабочий журнал, пока бумага не потеряла запах типографской краски.

В подсобке пахло сырым деревом и дешевым растворителем. Нина Карпова сидела за столом, уткнувшись в счета, и подняла голову, когда я вошла.

— Анатольевна, — сказала она, — вам звонили. Из родительского комитета. Зоя Марковна просила передать, что завтра привезут младшую группу на день раньше. Автобус уже заказан.

Я кивнула. Автобус — это понятное. Автобус можно встретить.

— И еще, — добавила Нина тише. — Приходил мужчина в гражданском. Спрашивал, где хранится аварийная рация. Я сказала, что не знаю. Не мое дело.

Я поставила сумку на стол. Руки были холодные, я спрятала их под шарф, который лежал на вешалке.

— Какой мужчина, Нина?

— Без документов, — сказала она. — В сером пиджаке. Похож на чиновника из образования, но я их всех знаю в лицо. Этого — нет. Спросил про рацию, спросил, часто ли вы проверяете снаряжение, и ушел.

Я села на табурет. Ноги у меня замерзли, я стянула туфли и поставила их под стол. Рядом с туфлями Нины, которые стояли ровно, как на подставке.

— Рация на месте? — спросила я.

— Я проверила, — сказала Нина. — На месте. В ящике под картой маршрутов. Но я не включала. Не моя инструкция.

— Спасибо, — сказала я. — Если этот мужчина придет еще — вы мне сразу звоните. Не Вязову, не Крылову. Мне.

Нина кивнула и вернулась к счетам. Я достала из сумки клочок клея и фото кнопки, положила между страницами рабочего журнала, заложила карандашом. Встала. Ноги в носках на холодном полу, но мне было уже не до этого.

На крыльце стоял Сергей Панкратов с мотком нового троса. Увидел меня и подвинулся.

— Анатольевна, — сказал он, — вы бы это… переобулись. Полы ледяные, и к вам тут человек. К вам тут Денис Андреевич в девять обещал, я слышал.

Я посмотрела на него. Сергей смотрел серьезно, без подначки.