Майор, я видела слишком много

Глава 1. Лишняя строка в балансе

К ночи опенспейс Меркурий-Групп вымер. Я слышала, как гудит вентиляция под потолком, как тихо щелкает вывеска «аварийный выход» над стеклянной дверью в конце ряда. На столе лежали три стопки бумаг, калькулятор, моя пластиковая карта-пропуск на шнурке и чашка с остывшим кофе. Я задержалась сверять банковские выписки с актами за третий квартал, потому что Раиса Карташова попросила закрыть отчет до утра, а я привыкла доводить цифры до конца.

Я выводила сверку построчно и остановилась на переводе в 1,2 миллиона рублей. Получатель значился как Г. И. Чурсин, бывший начальник отдела капитального строительства городской администрации. Я помнила это имя, потому что три года назад читала некролог в служебной рассылке. Я перепроверила реквизиты, сверила с платежным поручением, потом снова с выпиской. Цифра не двигалась, фамилия не менялась, дата перевода стояла вчерашняя.

Я открыла служебную базу и убедилась, что Чурсин действительно числится умершим. Свидетельство, номер, дата. Тогда я медленно положила карандаш, выдохнула через нос и почувствовала, как холодеют пальцы. Либо кто-то платит мертвецу подставному, либо кто-то платит живому под фамилией мертвого. Оба варианта означали, что в холдинге сидит живая схема откатов, а я в эту минуту сижу над ней одна в пустом опенспейсе, где из живых только охранник на первом этаже и я.

Я сделала то, чему меня учили на экспертизе: сняла скан платежки на служебный ноутбук, сохранила выписку, продублировала файл на внешний диск и спрятала диск в боковой карман сумки. Бумажный экземпляр я сфотографировала телефоном, положила в папку и закрыла папку. Свет от настольной лампы лежал на столе ровным желтым пятном. Руки у меня были спокойные, только пульс стучал в висках.

Я встала, подошла к окну и проверила стоянку. На ней стояла одна машина, черная, с тонированными стеклами, прижатая к бордюру у третьего столба. Я не знала, чья она, и это мне не понравилось. Я вернулась к столу, открыла рабочую тетрадь и начала писать вопросы: кто имеет доступ к реквизитам Чурсина, когда выписка ушла в банк, кому выгодно сохранить фамилию мертвого чиновника. Тетрадь я завела давно, держу всегда при себе, никому не отдаю.

— Лидия Сергеевна, вы еще здесь?

Голос раздался от лифта. Охранник Сергей, сменный, с обходным листом в руке. Я привычно улыбнулась ему, ответила, что заканчиваю, сейчас уйду. Он кивнул, записал время в журнал и пошел дальше по коридору. Я снова посмотрела на черную машину через стекло. Машина коротко мигнула фарами и медленно выехала со стоянки в сторону шоссе.

Я быстро собрала сумку, выключила ноутбук, прошла мимо серверной и машинально глянула на дверь. Замок стоял в режиме охраны, индикатор мигал зеленым. Ключ-карта от этой двери висела у меня на шнурке вместе с пропуском, потому что я имела доступ к серверной по прежней экспертизе. Я вспомнила об этом, и по спине прошел холод. Если кто-то захочет повесить на меня ночной визит в серверную, у него уже есть и карта, и время, и моя смена в журнале.

Я нажала кнопку вызова лифта и тут же услышала, как за моей спиной открылась дверь кабинета Раисы Карташовой. Начальница вышла в пальто, том самом, сером, с большим мягким воротником. Я знала это пальто, потому что однажды в гардеробе перепутала его со своим, у нас похожий фасон.

— Ты поздно, — сказала Раиса, не поздоровавшись. — Распечатку за третий квартал я забираю утром сама.

— Распечатка готова, — ответила я. — Я положила ее в папку на твой стол.

Раиса посмотрела на меня внимательно, задержала взгляд на моей сумке, на кармане, где лежал диск, и кивнула.

— Уезжай. Завтра будет тяжелый день.

Лифт пришел, я зашла, двери закрылись. Я смотрела на собственное отражение в зеркальной стенке кабины и думала о том, что в отчете за третий квартал лежит мертвая фамилия, а в кармане у меня лежит диск, на котором эта фамилия живая. Я еще не знала, что утром в мой кабинет придет майор Артем Зорин и положит передо мной копию моей же распечатки, и что от этого дня назад уже не вернуться.

Лифт спустился на первый этаж. Я вышла на пустую улицу, застегнула сумку и пошла к метро, а в голове у меня стучала одна и та же короткая мысль: кто-то в этом здании сегодня знает, что я видела слишком много.

Я не помню, как дошла до метро. Шла через мокрый асфальт, каблуки стучали по лужам, и где-то между третьим и четвертым перекрестком я поняла, что не дышу нормально уже минут десять. Сумку прижимала к себе локтем, потому что в боковом кармане лежал диск с фамилией мертвеца, и рука сама легла на этот карман, проверяя, не вытащил ли кто.

В вагоне было пусто, только двое парней с гитарой у двери и бабушка с авоськой. Я села на край сиденья и открыла телефон. Набрала начальника — короткие гудки, без ответа. Набрала бывшего мужа — сеть занята. Я посмотрела на экран, потом на собственное отражение в темном окне вагона. Отражение показало мне мои же глаза: уставшие, с красными белками, с тем выражением, которое появляется у людей, увидевших в документах не цифру, а фамилию.

Дома я сразу прошла в кухню, поставила чайник, не включила свет. Тетрадь выложила на стол, раскрыла на чистой странице и начала записывать вопросы, как на экспертизе. Кто имел доступ к реквизитам Чурсина. Когда выписка ушла в банк. Кому выгодно сохранить фамилию мертвого чиновника в платежке. Я писала быстро, буквы ложились мелко, ровно, потому что меня так учили: в рабочей тетради не должно быть помарок, даже если руки трясутся.

Чайник закипел. Я залила пакетик, подождала тридцать секунд, слила, налила снова. Это моя привычка, выученная за годы сверок: горячая вода смывает с заварки горечь, и вкус у чая становится мягче. Я сидела над тетрадью и смотрела, как пар поднимается над кружкой. Утром Раиса закроет отчет и увидит мою распечатку. Увидит фамилию Чурсина. И либо промолчит, потому что знает, либо спросит, потому что не знает, и по этому вопросу я пойму, на чьей она стороне.

В десять вечера позвонили в домофон. Я вздрогнула так, что кружка поехала по столу. Подошла, посмотрела на камеру. У подъезда стоял Андрей Кравцов, бывший водитель холдинга, в куртке, которую я помнила по корпоративам. Он стоял не прямо, а полубоком, прижимая к боку руку, и даже через плохую камеру было видно, что лицо у него мокрое и не от дождя. Я открыла.

Он поднялся на третий этаж сам, медленно, держась за перила. На пороге качнулся, я успела подхватить его под локоть. Кровь шла из-под расстегнутого рукава, темная, густая, и я сразу поняла, что это ножевое, потому что рана была узкая и длинная. Я молча стянула с дивана плед, усадила его, потом пошла в ванную за аптечкой. Руки работали быстрее головы.

— Лида, — сказал он тихо, — не надо в больницу. Они увидят, начнут писать, всплывет.

Я промокнула рану бинтом, прижала.

— Кто?

— Те, кто платит Чурсину, — он сглотнул, — меня послали тебя предупредить, а потом передумали.

Я посмотрела ему в лицо. Он не врал. Я знала его восемь лет, он не умел врать, поэтому его и держали на побегушках, пока не подставили.

— Говори адрес, куда ты сейчас пойдешь, — сказала я.

Он назвал адрес сестры в Кузьминках. Я записала в тетрадь, не в телефон, потому что телефон могут поднять. Потом помогла ему встать, набросила ему на плечи свою куртку, потому что его куртка уже ни на что не годилась.

— Если до утра не объявишься сестре, я сама приеду, — сказала я ему вслед.

Дверь закрылась. Я постояла в прихожей, посмотрела на пятна крови на светлом пледе и поняла, что выбросить его уже нельзя. Плед теперь улика. Я аккуратно завернула его в пакет, пакет спрятала в нижний ящик комода, под зимние свитера. Записала время звонка в домофоне, время ухода Андрея, описание раны в тетрадь. Тетрадь положила в сумку, сумку прижала к себе и пошла в спальню.

Я не спала. Лежала в темноте, слушала, как за стеной у соседей капает кран, и думала о том, что теперь у меня в сумке лежит диск, в ящике комода лежит плед с чужой кровью, а в рабочей тетради четыре страницы вопросов, на которые завтра мне придется отвечать не Раисе и не бывшему мужу, а человеку, у которого на столе уже лежит копия моей же распечатки. Я закрыла глаза и почти заснула, но где-то в четыре утра за окном коротко мигнули фары и тут же погасли. Я подождала десять минут. Машина не уезжала.

В шесть тридцать я встала, приняла душ, надела серый пиджак и закрытое горло, потому что серьезные разговоры лучше начинать в том, в чем тебя сложнее всего сбить с толку. Кофе я варить не стала. Просто застегнула сумку, погладила ладонью боковой карман с диском и поехала в офис, чтобы до прихода Раисы успеть положить на стол следователю то, что он точно не ожидал увидеть: полный рабочий список платежей за третий квартал и короткую записку от руки — «сверка закрыта, остаток на моем рабочем ноутбуке, пароль сообщу лично». Я еще не знала, что эта записка ляжет на стол рядом с его копией, и что с этой минуты для майора Зорина я перестану быть просто бухгалтером, сверяющим чужие цифры.

Майор ждал меня в коридоре, а не в кабинете. Стоял у окна, руки в карманах серого пиджака, и смотрел во двор, как будто там происходило что-то важнее меня. Я остановилась в трех шагах, сумку прижала к боку. Он повернулся медленно, оглядел меня так, будто снимал показания: пиджак, закрытое горло, пакет под мышкой.

— Лидия Андреевна, — сказал он. Голос ровный, без нажима. — Пройдемте.

В кабинете пахло остывшим кофе и бумагой. На столе лежала моя распечатка, та самая, с фамилией Чурсина, но не оригинал, а копия с моей же подписью внизу. Я не помнила, когда успела расписаться. Значит, он вытащил ее из папки вчера вечером, когда меня уже не было. Он заметил мой взгляд, кивнул на стул.

— Садитесь.

Я села, сумку положила на колени, не отпуская ремешок. Он сел напротив, положил ладони на стол, как на протокол.

— Расскажите, что вы нашли в акте сверки за третий квартал.

Я выдержала паузу. В голове стучало: он знает про Чурсина, он знает, что я нашла выплату, и он не знает, что у меня в сумке лежит диск и плед с чужой кровью в нижнем ящике комода. Это мой запас, и я им не поделюсь, пока не пойму, на чьей он стороне.

— Выплату на имя Чурсина, — сказала я. — Он формально умер три года назад.

Зорин смотрел на меня так, будто я подтвердила его худшее подозрение и одновременно дала ему новое. Пальцы на столе не шевельнулись.

— Вы понимаете, что это значит для вас, — сказал он.

— Понимаю, — ответила я. — Это значит, что я больше не свидетель сверки. Я теперь свидетель по делу, которое кто-то зачистил.

Он чуть прищурился. Я впервые видела, как он обрабатывает информацию: не удивление, не радость, а короткий внутренний расчет, кому это выгодно и кто первый доложит начальству.

— Кто еще видел эту распечатку? — спросил он.

Я вспомнила ночь, пустой офис, Раису, которая закрыла дверь на ключ в полночь. Решила пока не отдавать ей этот козырь.

— Кроме меня, пока никто, — сказала я. — Если только охранник на проходной.

— Охранник уже дал показания, — ответил он ровно. — Он видел, как вы вошли в серверную около часа ночи.

Я почувствовала, как кровь отхлынула от лица, и тут же вернулась. Меня подставили. Кто-то вошел в серверную по моей карте, пока я сидела над распечатками наверху. Я открыла рот, но он поднял ладонь.

— Не сейчас, — сказал он. — Сначала про Чурсина. Где оригинал выписки.

Я положила ладонь на боковой карман сумки. Он заметил. Я заметила, что он заметил. Между нами на столе лежала моя же бумага, и теперь мы оба знали, что у меня в сумке есть что-то, чего у него нет.

— Оригинал у меня, — сказала я. — Я могу отдать его под расписку, но только после того, как вы объясните, откуда у вас копия.

Он откинулся на спинку стула. Я впервые увидела у него на лице что-то, кроме протокола. Не злость, не уважение, а усталое раздражение человека, который привык получать документы по первому требованию, а тут сидит женщина с сумкой на коленях и не отдает.

— Лидия Андреевна, — сказал он тише, — вы сейчас находитесь в положении подозреваемой. У меня есть запись камеры и показания охранника. Я могу оформить изъятие.

— Можете, — согласилась я. — Только изымать будете не оригинал, а диск, на котором эта схема собрана по памяти. Потому что сервер с квартальными платежами кто-то вывез вчера ночью.

Он замер. Это было видно по тому, как остановились его пальцы на столе.

— Откуда вы знаете про сервер? — спросил он.

— Я судебный бухгалтер, — сказала я. — Я знаю, что такое акт изъятия и что его нельзя провести без следа в журнале охраны. Журнал охраны за вчерашнюю ночь покажет, кто вывозил оборудование. И это буду не я.

Он смотрел на меня еще несколько секунд, потом отодвинул копию моей распечатки на край стола, как карту, которую больше не хочет прятать.

— Я выпишу вам пропуск в ведомственное общежитие, — сказал он. — Это не арест, это защита свидетеля.

— Я не просила защиты, — ответила я.

— Я знаю, — сказал он. — Именно поэтому предлагаю.

Мы смотрели друг на друга через стол, заваленный бумагами, и я впервые подумала, что этот человек, может быть, и не враг. Может быть, он просто другой человек, у которого на столе лежит моя же фамилия, и теперь мы оба решаем, что с ней делать.

Я встала, прижала сумку к боку, застегнула пиджак.

— Пропуск я возьму, — сказала я. — Но диск отдам только после того, как увижу постановление о защите свидетеля с подписью прокурора.

Он кивнул. Я вышла в коридор, и дверь за мной закрылась с тем мягким щелчком, с каким закрываются двери, за которыми начинается чужая игра, в которую меня только что пригласили.

Коридор после его кабинета показался длиннее, чем был утром. Я шла, не ускоряя шага, держала сумку так, чтобы ремешок не сползал с плеча, и считала двери. Раз, два, три, четыре, пять. На пятой остановилась, потому что ноги отказались идти дальше. Я прислонилась к стене, закрыла глаза, дала себе ровно три вдоха. Не потому что мне стало плохо, а потому что я хотела запомнить это ощущение: я только что впервые в жизни вышла из кабинета следователя не как бухгалтер, а как человек, у которого на руках чужие деньги и своя фамилия в деле.

В сумке лежал диск. В кармане пиджака — ключ-карта от офиса, которую я забыла сдать, когда уходила. На ключе стояла моя фамилия, и эта фамилия теперь была вписана в журнал ночного вывоза сервера, хотя я в ту ночь сидела за столом и считала выписки. Кто-то сделал это за меня. Кто-то знал, что я буду здесь в это время, и заранее подобрал момент, чтобы моя карта открыла чужую дверь.

Я достала телефон. Мой личный изъяли вчера вместе с пледом, потому что это был уже не плед, а вещественное доказательство, и я подписала протокол. В руке у меня был служебный, который мне выдали утром на проходной вместе с пропуском в общежитие. Три незнакомых номера, один из них — Ольги Минц, моего адвоката. Я набрала ее, не убирая сумку из-под локтя.

— Лида, — сказала она вместо приветления, и по голосу я поняла, что она уже знает больше, чем мне рассказали. — Ты где?

— В коридоре следственного отдела, — сказала я. — Мне предлагают защиту свидетеля.

— Не соглашайся без меня, — быстро ответила она. — Я еду, буду через двадцать минут. Ничего не подписывай.

— Я и не собиралась, — сказала я. — Но у них есть запись камеры и показания охранника. Меня видно в серверной.

— Видно в пальто, — поправила она. — Я уже запросила описание. Лида, слушай меня внимательно. Пальто — это еще не ты. У тебя на работе есть кто-то того же роста в похожем пальто?

Я закрыла глаза. Раиса. Раиса Карташова, начальник отдела внутреннего аудита. Того же роста, в пальто, которое мы покупали вместе в прошлом ноябре, потому что она увидела мое и сказала: «Такое же, но серое, под деловой костюм». Серое. На камере будет видно, что пальто серое. Мое — черное.

— Раиса, — сказала я. — У нее такое же пальто, только серое.

— Записываю, — ответила Ольга. — Сиди в коридоре, никуда не уходи. К тебе никто не должен зайти без меня.

Я повесила трубку и спустилась на первый этаж, в комнату ожидания. Там стоял диван с прожженной сигареткой на подлокотнике, стол с треснувшим стеклом и кулер, который булькал так, будто внутри кто-то разговаривал. Я села на край дивана, положила сумку рядом, прижала к ней колени. В голове шла ровная работа: я раскладывала факты по полочкам, как всегда делала на сверке. Факт первый: Чурсин мертв, выплата ему жива. Факт второй: сервер вывезли ночью, журнал охраны это зафиксировал. Факт третий: в серверную вошли по моей карте, но в пальто, которое мне не принадлежит. Факт четвертый: Раиса в ту ночь закрыла дверь на ключ в полночь, а охранник утверждает, что видел меня в час. Либо охранник врет, либо Раиса вышла после полуночи.

Я посмотрела на часы. Ольга обещала двадцать минут. У меня было двадцать минут, чтобы решить, говорить ли ей про диск. Диск был моей страховкой: на нем лежала полная схема платежей, которую я собрала по памяти за ночь. Без диска я была подозреваемой с пустыми руками. С диском — свидетелем, у которого есть что отдать.

В дверь постучали. Я подняла голову и увидела Тимура Горелова, стажера из группы Зорина. Он стоял на пороге, в руках держал тонкую папку, глаза бегали, как у человека, которому велели передать что-то важное, но не сказали зачем.

— Лидия Андреевна, — сказал он, и голос у него был выше, чем у Зорина, почти мальчишеский. — Майор просил передать вам постановление о защите свидетеля. Проект, на согласование. Он сказал, что вы захотите прочитать.

Я взяла папку, раскрыла. Три страницы, гербовая бумага, подпись прокурора отсутствовала. Тимур мялся у двери, не уходил.

— Еще что-то? — спросила я.

— Майор просил уточнить, — ответил он, — согласны ли вы переехать в общежитие сегодня или завтра.

— Завтра, — сказала я. — Мне нужно собрать вещи.

Тимур кивнул и ушел так быстро, словно боялся, что я его остановлю и спрошу что-нибудь, на что у него нет ответа. Я закрыла папку, положила ее в сумку, рядом с диском. Теперь у меня было два документа: один, который я могу показать, и другой, который я никому не покажу. Так я работала всю жизнь: держала в руках два конца одной нити и никогда не отдавала оба сразу.

Я открыла сумку. Диск лежал в боковом кармане, завернутый в салфетку из кафе напротив офиса, где я вчера пила капучино, не зная, что через час меня будут называть ключом к чужому серверу. Рядом лежал блокнот — мой, рабочий, в клетку, с закладкой из аптечной резинки. Я вытащила его, положила на колени, открыла на чистой странице. Ручка нашлась в кармане пиджака, та же, которой я ночью выписывала платежи по памяти. Я начала писать.

«Кто имеет копию ключ-карты». «Кто мог вынести сервер за один час». «Кто мог надеть серое пальто». «Кто выключил камеры в 00:47». Вопросы шли ровно, как строки в акте сверки, и от этого становилось чуть легче: я снова была в своей работе, а не в чужой операции.

Дверь в комнату ожидания открылась без стука. Вошел Зорин, без папки, без блокнота, в расстегнутом пиджаке, и от этого выглядел не строже, а усталее. Он остановился у кулера, налил себе воды в бумажный стаканчик, выпил половину одним глотком, посмотрел на меня поверх стакана.

— Лидия Андреевна, — сказал он, и голос у него был ниже, чем в кабинете, без следовательской нажимки. — Я не задержу. Вы получили проект постановления.

— Получила, — ответила я, не убирая блокнот. — Без подписи прокурора.

— Подпись будет к вечеру, — сказал он. — Я хочу спросить без протокола. Вы готовы переехать сегодня?

Я подняла голову. В его глазах не было давления, только та усталая прямота, которая появляется у людей, когда они слишком долго играют роль и временно забывают надеть ее обратно.

— Зачем вам торопиться, майор? — спросила я. — Я и так не уеду из города.

— Не из города, — ответил он. — Из квартиры. У подъезда вчера нашли человека с ножевым. Он ваш сосед?

— Бывший водитель холдинга, — сказала я, и сама удивилась, как ровно прозвучал голос. — Андрей Кравцов. Он не мой сосед. Он приходил ко мне.

Зорин поставил стаканчик на стол, медленно, аккуратно, как будто стаканчик мог стать уликой.

— Зачем? — спросил он.

Я помолчала. В блокноте на коленях строчка осталась незаконченной. Ручка лежала в пальцах, и я чувствовала, как палец слегка дрожит, и это бесило больше всего остального.

— Он хотел предупредить, — сказала я. — Что меня могут сделать крайней.

— Кто «мог»?

— Тот, кто вывез сервер, — ответила я. — Тот, кто надел серое пальто. Тот, кто знал, что я в ту ночь сижу за сверкой.

Зорин сел на стул напротив, не на диван, от этого между нами остался стол с треснутым стеклом, и это было правильно. Он смотрел на меня, и я впервые видела его не из-за его стола, а напротив, и от этого его лицо стало проще, человечнее, и одновременно страшнее, потому что на человеческом лице легче прочитать сомнение.

— Лидия Андреевна, — сказал он тихо. — Если вы знаете больше, чем сказали утром, скажите сейчас. Мне проще будет вас защитить.

— Мне проще будет себя защитить, — ответила я, — если вы перестанете говорить мне «вас защитить». Я взрослый человек, майор. Я не вещь, которую надо укрыть одеялом.

Он усмехнулся одним уголком рта, коротко, почти незаметно.

— Договорились, — сказал он. — Тогда давайте так: что вы хотите взамен на полную информацию.

— Перевод в другой город не подпишу, — сказала я. — Перевод в ведомственное общежитие подпишу. Перевод на любой режим подпишу. Не подпишу одного: я не буду сидеть в чужой комнате и ждать, пока вы решите, кому отдавать мою фамилию.

Он смотрел на меня долго, секунд десять, я считала, потому что считать умела. Потом кивнул.

— Переезд завтра к семи, — сказал он. — Я пришлю машину. Вещей много?

— Один чемодан, — ответила я. — И рабочая тетрадь.

— Тетрадь останется при вас, — сказал он, вставая. — Это не обсуждается.

Он вышел, и дверь закрылась, и я осталась одна с блокнотом, диском и чужим проектом постановления в сумке. Кулер булькнул особенно громко, и я машинально отметила: труба в нем сидит криво, вода идет рывками, фильтр меняли в последний раз, судя по желтому ободку, месяца три назад. Мозг считал то, что умел считать, чтобы не думать о том, что не умел.

Я дописала строку в блокноте, перечитала список вопросов и на полях аккуратно приписала: «Зорин. Не враг. Не друг. Пока». Закрыла тетрадь, положила в сумку поверх папки с проектом, застегнула молнию. За окном в коридоре кто-то прошел мимо, быстрый стук каблуков и шорох бумаги. Я встала, подобрала сумку и пошла к выходу, потому что через пять минут должна была приехать Ольга, а до ее прихода мне нужно было позвонить бывшему мужу еще раз. Не для того, чтобы услышать голос, а для того, чтобы проверить, возьмет ли он трубку до того, как Ольга встанет между мной и этим отделом.

Глава 2. Флешка из сейфа

Я сползла с продавленного офисного кресла в пять утра и пошла не к лифту, а к серверной. Мне нужен был ключ, мой собственный, с биркой, потому что охранник на проходной считал меня вчерашней гостьей и не хотел пускать в собственный кабинет. В кармане пальто позвякивала связка. На бирке от руки было выведено мое имя, и это была единственная бумажка в моей жизни, которую никто не мог оспорить.

В коридоре пахло остывшим кофе и бумагой. Свет горел через один, и лампы моргали, как будто сами извинялись за происходящее. Я достала телефон, посмотрела на время и убрала обратно. Зорин сказал быть в восемь, я пришла в пять, потому что мне нужно было первой открыть дверь, войти и сесть за свой стол до того, как кто-нибудь сядет за мой.

У серверной я остановилась. Дверь была приоткрыта. Изнутри тянуло холодным металлом и машинным гулом. Кто-то вошел раньше меня. У меня в руке был ключ, а внутри уже кто-то был. Я толкнула створку, зашла и сразу увидела, что один из серверных шкафов вытащен из ряда, кабель выдернут, индикаторы мигают красным.

Я перевела взгляд на стол охранника и узнала мою же куртку. Не пальто, нет, ту самую синюю куртку с моей фамилией на внутренней бирке. Она висела на спинке стула. На камере в углу мигал красный огонек записи. Я медленно выдохнула и положила свою связку ключей на стол рядом, как доказательство, что я здесь законно.

— Волкова, — сказал Зорин из-за шкафа. — Зачем вы пришли раньше?

Я его увидела не сразу. Он сидел на корточках у выдернутого кабеля и держал в руке мой блокнот с рабочими записями за прошлый квартал. Тот самый, который я оставила дома в ящике комода, а теперь он лежал у него в руках и был раскрыт на странице с моими пометками.

— Чтобы вы не решили, что это я, — ответила я. Голос был сухой, ровный, я не узнавала в нем себя.