- -
- 100%
- +
Глава 1. Письмо на столе
Письмо лежало на столе брюшком вверх, и я полчаса не решалась его перевернуть. Плотная бумага, водяной знак дома Исс по самому краю, медная подпись на обратной стороне. Не сплетня, не вызов на разговор у фонтана — заказ. Жене моего бывшего мужа понадобилось свадебное платье, сшитое моими руками в моем доме, после публичных ударов в медную доску и грязной лестницы в чужом подъезде, где я теперь жила.
Я перевернула лист. «Мира Лейн, мастерица, мне нужен свадебный наряд, сшитый вашими руками и в вашем доме. Плату обсудим лично. Принимаю отказ и клевету. Тисса Орр». Я прочла вслух, потому что мне нужны были уши, кроме моих. Сель убежала к Ире Ло за пирогами, и в мастерской стояла тишина, пахнущая нагретой пылью и медной краской.
Подпись стояла чернилами с медным отливом, не смывающимися с кожи. Такие чернила берут для бумаг, которые потом не стыдно показать совету. Если Тисса Орр поставила такую подпись, значит она действительно хотела, чтобы я сшила ей свадебное платье, и я впервые решала не за кого, а перед кем.
Скрипнула лестница. Не Сель — та влетает как курица по жердочке. Это был Тирр, городской инспектор ремесел, мой бывший наставник. Он когда-то отказал мне в ученичестве, потому что я была женой дракона и якобы не нуждалась в серьезном шитье. Сейчас он стоял в дверях так, будто его сюда не звали, потому что его сюда действительно никто не звал.
— Мастерица Лейн, ты читала заказ от дома Орр.
Вопрос был точный. Я смотрела ему в воротник, потому что воротник у него был серый и несвежий, и это занимало меня сильнее, чем весь совет. Я ответила вслух, чтобы и я, и манекен в углу, и пресс-папье с гербом квартала запомнили.
— Я читала, инспектор. И я мастерица Лейн. Не бывшая, не жена, не удобная, не тихая. Мастерица. Если дом Исс присылает мне письмо с медной подписью, я отвечу письмом с медной подписью. Если они хотят клеветы, я отвечу отказом, заверенным у старосты квартала, и занесу отказ в гильдейскую книгу, чтобы в следующий раз они не совали мне конверты, не спросив у гильдии, имею ли я право их читать.
Тирр хмыкнул. Он не поверил, но он услышал. Я встала, сняла с полки чистый лист гильдейской бумаги и начала писать ответ, не снимая фартука. Рабочий фартук у меня теперь один, и ради писем я его снимать не собиралась.
Снизу хлопнула дверь чайной, и Ира Ло крикнула, что у нее горячий хлеб и холодный ум, и что если мне нужны свидетели подписи, она поднимается через две минуты. Я улыбнулась в воротник, потому что впервые у моего стола стояли те, кому я сама разрешила стоять.
Краска для подписи лежала в медной плошке у окна, пахла железом, горелым маслом и чужими деньгами. Я развела ее водой из кувшина, потому что Тирр сидел напротив и смотрел, как я работаю, а он имел привычку принюхиваться к каждой моей ошибке.
Я писала медленно. Когда перо идет медленно, клиент платит дважды, а если перо летит, клиент платит вперед и не торгуется. Тисса Орр получит ответ, от которого у нее в спальне станет тесно.
«Дому Исс, лично Тиссе Орр. Мастерица Лейн принимает заказ на свадебный наряд. Условия: мерка снимается в моем ателье, ткань закупается гильдейским мастером, подкладка проходит через храмовый огонь без посторонних свидетелей, оплата задатком в десять золотых до первого примерочного дня, окончательная цена оглашается после снятия мерки и не подлежит пересмотру. Срок изготовления шесть недель, считая от получения задатка. Подпись мастера и печать гильдии ткачей прилагаются. Отступление от любого пункта дает мне право вернуть задаток в тройном размере и закрыть заказ без объяснения причин. Мира Лейн, мастерица».
Я поставила последнюю букву и подвинула к Тирру лист и медную печать, не спрашивая разрешения.
— Поставьте печать инспекции, мастер Тирр. Или скажите вслух, что я нарушаю устав, потому что тогда я закрою ателье до конца сезона и подам жалобу в городской совет на то, что меня вынуждают нарушить.
Он не двинулся, и я не двинулась. На лестнице скрипнула Хельга, потому что Сель вернулась не одна, а с двумя пирогами, и от запаха горячего теста у меня свело желудок.
— Хельга, поставь чайник, — сказала я не оборачиваясь. — И позови Иру Ло, потому что мне нужны два свидетеля подписи, а у меня кроме инспектора, который молчит как продажная мебель, никого нет.
Хельга грохнула пирогами на стол, фыркнула и ушла. Сель осталась стоять у двери с набитым ртом и круглыми глазами. Я не стала ее выгонять, потому что четырнадцатилетняя сирота в моем ателье имеет больше права на пирог, чем Тисса Орр на мое молчание.
Тирр наконец подвинулся. Я видела, как у него дернулась щека, когда он брал печать, и как он отвел глаза от подписи, потому что подпись была моя, и моя буква «М» в этот раз не походила на герб дома Орр. Он прижал печать к шнурку, набрал краски и поставил оттиск ровно там, где я указала пальцем. Круглый, без трещин, по кругу шла надпись «гильдия ткачей, Старый квартал». Я впервые за месяцы перестала дышать сквозь зубы.
Ира Ло поднялась через две минуты и принесла с собой не чайник, а собственную подпись и собственный почерк, кривой и злой, который я любила как родной. Она прочла письмо вслух, не спрашивая разрешения.
— Десять золотых задатком. И подкладка через храмовый огонь без посторонних. И право вернуть в тройном размере. Мира, ты либо очень умная, либо очень злая, и я подпишусь под обоими вариантами.
Она расписалась на копии, я приложила печать гильдии к своей подписи, и тут на лестнице стало тесно. Снизу кто-то поднимался, тяжело и медленно, и я узнала этот шаг раньше, чем увидела перчатку.
Я выпрямилась за столом. Фартук на мне был рабочий, печать лежала на месте, письмо было подписано и заверено. Радан Орр мог войти как дракон, как заказчик, как бывший муж, но в моем ателье он сейчас был никто, и я собиралась ему это объяснить, не вставая с табурета.
Шаги были те самые — тяжелые, неровные, через ступень, чтобы я успела собраться с мыслями. Я не собралась. Я выпрямила спину, положила ладонь на подписанный лист и стала смотреть на дверь.
Он вошел без стука, но в перчатке. Перчатка означала, что он помнит про формулу и про подпись в гильдейской книге, но зашел все равно. Я поняла, что он либо принес деньги, либо принес беду.
— Мира, — сказал он, и у Тирра дрогнули плечи, а у Иры Ло сжались губы. Ира сделала полшага вперед и встала так, чтобы заслонить меня плечом. Я была ей за это благодарна, но вслух ничего не сказала, потому что благодарность в ателье пахнет дороже любой ткани.
— Мастерица Лейн, — поправила я его ровно. — Сейчас разводный сезон, и вы это знаете. В ателье я для вас мастерица, на улице соседка, в гильдии заказчица, и нигде, слышите, нигде бывшая жена, потому что бывшей жены у вас нет, есть мастер, который шьет по договору.
Он остановился у порога. Рука в перчатке лежала на дверном косяке, и я видела, как под кожей ходят желваки. Я знала его слова заранее: про срочность, про долг рода, про то, что Тисса плохо себя чувствует, что платье нужно к четвергу, что он заплатит вдвое. Он не обманул.
— Платье к четвергу. Тисса не выходит из дома. Я заплачу вдвое. Я подпишу все, что скажешь.
Он говорил коротко, без обычной хрипотцы, и я поняла, что он не спит вторую ночь. От него пахло не духами Тиссы, а медной бумагой и горелым маслом, и это меня сбило сильнее, чем любая клятва.
Я подождала, пока он замолчал, и подвинула к краю стола заранее заготовленный лист.
— Договор, мастер Орр. Стандартная форма, подпись у печати гильдии. Мерка у меня в ателье, ткань гильдейская, задаток десять золотых вперед, без задатка я не начинаю. Ваша невеста получит платье через шесть недель, считая от получения задатка, и ни часом раньше. Если она хочет к четвергу, она покупает готовое платье в лавке у моста, и я туда не ходящая.
Радан смотрел на лист так, будто под бумагой лежала змея. Потом он стянул перчатку — медленно, палец за пальцем — и я увидела, что ладонь у него обожжена. Кожа по краям была розовой, а в центре темной, с рисунком, похожим на вензель дома Исс. Я промолчала. Я знала этот ожог: подкладка через храмовый огонь, нить моей крови в шве, обещание, которое он дал Тиссе у алтаря и не сдержал. Если бы я спросила, он бы соврал, а если бы он соврал, ожог бы задымился, и я бы получила улику, но потеряла его как заказчика. Я молчала и ждала, пока он сам решит, чего хочет больше: чистой сделки или правды.
Он взял перо. Я видела, как он поднес его к чернилам, как замер на секунду, и как рука с обожженной ладонью сжалась чуть сильнее, чем нужно. Он поставил подпись, и я впервые увидела его подпись без герба, без титула, просто имя, и имя было короче, чем я помнила.
— Десять золотых, — сказал он. — Где платить.
— У печати гильдии, — ответила я. — И не здесь. У Тирра, внизу, на свежем воздухе, потому что у меня в ателье сейчас свадебный заказ, и чужие деньги на моем столе оскорбляют ткань.
Он кивнул, Ира Ло шагнула к двери, чтобы открыть ему выход, и он пошел за ней, не оглядываясь. Я сидела за столом и слушала, как его шаги стихают на лестнице, и думала о том, что ожог у него на ладони будет ныть всю дорогу до казначейства.
Я дождалась, пока закроется дверь, и только тогда позволила себе выдохнуть. Табурет подо мной скрипнул, я размяла плечи, подвинула к себе подписанный лист и перечитала строчку, где он расписался без герба. Строчка была ровная, имя короткое, я трижды проверила, что подпись стоит именно там, где должна стоять.
Тирр кашлянул. Он стоял у края стола, руки лежали на печати так, будто он не решался ее отпустить. Он смотрел на меня поверх листа, и я впервые за долгое время увидела в его глазах не проверку, а усталость.
— Мира, — сказал он, и я снова поправила его мысленно, но вслух не стала, потому что Тирр был инспектор, а не бывший муж, и ему я могу простить имя. — Ты понимаешь, что он придет за подкладкой. Не за платьем. За тем, что вшито в шов.
Я знала это с того момента, как увидела ожог. Я сложила лист пополам, спрятала его в ящик стола под замок и повесила ключ себе на шею, на тот же шнурок, что и медная бляха гильдии.
— За подкладкой не придет, — ответила я. — Он придет за тканью. За всей тканью, потому что я вшила нить в каждое полотно, которое у него осталось в доме, и он этого пока не знает.
Тирр поднял брови, и я увидела, как у него дрогнули пальцы на печати. Ему стало стыдно за то, что он когда-то отказал мне в ученичестве, и стыдно ему было правильно.
Сель все еще стояла у двери, сжевала пирог, крошки лежали у нее на подбородке. Я не стала их вытирать, потому что мне было не до того. Я подошла к верстаку, достала из-под прилавка свой собственный рулон — тонкий, серый, с едва заметным отливом, который я купила на свои деньги еще до свадьбы Радана — и разложила его на столе. Ткань пахла пылью и старой краской, и я знала, что ее хватит на одну подкладку и одну улику.
— Тисса получит свадебное платье, — сказала я, не оборачиваясь. — С храмовой подкладкой, с печатью мастера, с нитью моей крови, как положено. А Радан получит квитанцию за ткань, потому что гильдейский сбор платит заказчик, и заказчик у меня теперь он, а не его невеста.
Я отрезала первый кусок и услышала, как ножницы входят в ткань с тем самым сухим звуком, который я люблю больше любой музыки.
Тирр шагнул ближе и положил руку на край рулона. Рука у него была тяжелая, как у всех людей, которые всю жизнь работали с чужим весом.
— Мира, — сказал он тише. — Ты первая женщина в Старом квартале, которая завела ателье на свои деньги после дома Орр. Ты понимаешь, что это значит.
Игла вошла в ткань с тихим хрустом, кончик уперся в костяшку моего большого пальца. Это была рабочая боль, как мозоль от утюга или синяк от скалки, когда тесто слишком тугое. Я вытянула нить до конца, проверила стежок на свету и осталась довольна: шов был ровный, ткань лежала без морщин, подкладка ляжет как надо, и храмовый огонь не найдет, к чему придраться.
За стеной пахло жасмином. Ира Ло заваривала свой вечерний чай, и запах просачивался через щели в половицах, напоминая, что за стеной есть нормальная жизнь. Я не обернулась к окну. У меня на столе лежал первый кусок подкладки, и я должна была управиться с ней до темноты, потому что завтра утром придет Тисса на первую примерку, и я не хотела краснеть за кривой шов.
Стук в дверь был негромким, но я узнала его раньше, чем Сель успела соскочить с табурета у порога. Так стучат люди, которые имеют право входить без спроса, но помнят, что за ними наблюдают.
— Открыто, — сказала я.
Дверь открылась, в нее шагнул Сторм, стражник из отряда Радана. Коренастый, с красными от ветра руками, с выражением лица, будто он нес мне не записку, а приговор. Он остановился у порога, не входя дальше, и это было правильно: без моего разрешения он не имел права переступать черту, и я ценила, что он это помнил.
— Мастер Лейн, — сказал он, и в его голосе не было ни насмешки, ни жалости, только усталость. — От главы стражи. Передано из рук в руки, без свидетелей.
Он протянул мне сложенный вчетверо лист, запечатанный каплей красного воска без герба. На официальных депешах всегда стоит печать дома Орр, скрепленная именем Радана. Это была личная записка, и я поняла, что Радан Орр впервые в жизни пишет мне как чужой женщине.
Я взяла лист, не разворачивая, положила его на стол рядом с тканью. Сторм ждал, переминаясь с ноги на ногу, и я видела, как у него под курткой шевелится что-то завернутое в холст, потяжелее записки.
— Еще? — спросила я.
Он кивнул, вытащил сверток и положил его на край стола, подальше от ткани, чтобы я видела, что он понимает разницу между бумагой и работой. Сверток был перевязан бечевкой без узла, от него пахло железом и дымом, так пахнут вещи, которые долго лежали в казарме.
— Это не от него, — сказал Сторм тише. — Это от меня. От отставной стражи, если хотите. Тут мерки моей жены. Она хочет свадебное платье. Если возьмете заказ, я готов платить вперед задаток, сколько скажете.
Я смотрела на него долго, и он не отвел взгляда, и я впервые за этот день увидела человека, который не боялся на меня смотреть. Сторм стоял у моего порога, стражник моего бывшего мужа, и принес мне заказ от своей жены, и предлагал заплатить вперед, потому что знал, что без задатка я не начинаю.
— Заказ принимаю, — сказала я. — Мерки принесите завтра к полудню, задаток три золотых, остальное при примерке. И если узнаю, что Радан Орр послал тебя с этим как проверку, сверток полетит в печь, а ты — обратно в казарму без ответа.
Он кивнул, и я видела, как у него дрогнули плечи, не от страха, а от облегчения. Сторм ушел, шаги протопали по лестнице, за стеной Ира Ло перестала греметь чайником, прислушиваясь.
Я развернула записку Радана. Почерк был его, я узнала бы его среди тысячи, потому что он всегда писал с наклоном вправо, как будто торопился уйти со страницы. Записка была короткой, в три строки.
«Мира. Я принес десять золотых к печати. Тирр принял. Свадьба в срок. Р.».
Без «твоя», без «прости», без «вернись». Просто «Мира», и это было больше, чем он давал мне за три года нашего брака. Я сложила записку пополам и спрятала в ящик стола, к подписанному листу. Ключ на груди качнулся и стукнул по медной бляхе гильдии, звук был сухой, как мой первый стежок.
За стеной снова запахло жасмином, и я поняла, что Ира Ло не уйдет спать, пока не узнает, кто приходил.
— Ира! Чаю!
Она появилась через минуту, в домашнем переднике, с чайником в руке. Я налила ей в свою кружку, себе — в чистую, потому что вторая осталась в ящике, и подвинула ей стул.
— Сторм приходил, — сказала я. — От Радана записка. И от себя заказ на свадебное платье.
Она посмотрела на меня поверх чашки, и я увидела, как у нее дрогнули уголки губ, не улыбка, но начало улыбки.
— Огневик пишет как чужой, — сказала она. — А его стражник приходит как заказчик. Это что-то значит.
Я отпила чай. Он был горький, с травами, и я вспомнила, что в списке дел у меня так и остался пункт «купить нормальный чай». Я дописала его карандашом на кромке ткани, потому что бумагу жалко, а ткань все равно пойдет в подкладку.
Первое, что я сделала после того, как за Тирром закрылась дверь, это пересчитала деньги. Не потому что не знала, сколько осталось, а потому что деньги в ящике имели дурную привычку исчезать именно тогда, когда я была уверена, что помню точную цифру. Двадцать серебряных Радана, три золотых Сторма, мой собственный золотой, который я отложила на кружево, и те десять, что я внесла, когда открывала ателье. Четырнадцать серебряных я отложила в сторону за ткань для подкладки. Найла ждала послезавтра, а я еще не сняла с нее мерку как следует, только прикинула на глаз, на три пальца шире, чем она думает, потому что кружево поедет.
Потом я услышала, как внизу, в лавке Иры Ло, кто-то кашлянул. Не Ира. Ира кашляла сухо, как кошка, а это был мужской кашель, осторожный, привыкший к тому, что его могут выставить. Я подошла к двери, приоткрыла на ширину ладони и увидела на пороге Сторма. Он стоял на нижней ступеньке, не на крыльце, шапку держал в руке, а в шапке лежал маленький узелок, перевязанный бечевой.
— Мастер Лейн, — сказал он, и голос у него был такой, будто он разучился начинать разговор с женщиной, которая не приходится ему никем. — Я не к порогу. Я к Ире Ло, за сыром. Но мне велено передать.
Он протянул шапку. Я взяла узелок, развязала бечеву. Внутри была медная монета в четверть золотого и сложенный вчетверо клочок бумаги без герба, без печатки, без подписи. Я развернула. Три строки, написанные огрызком карандаша, тем же почерком, которым Радан подписал договор утром.
«Прошу разрешения прийти после полудня без герба, без перстня, без стражи. Ухаживать с нуля». И ниже, отдельно, другим нажимом, почти неразборчиво: «Ира Ло свидетель».
Я посмотрела на монету. Четверть золотого — это цена пирога с мясом у Иры, цена двух чашек чая, цена одного разговора, на который нельзя ответить отказом, потому что отказ стоит дороже. Я положила монету обратно в шапку и вернула Сторму.
— Передай, что я не продаю разрешений. Если он придет без герба, пусть стучит. Если я открою, значит можно. Если не открою, значит нет. Монета твоя, она мне не за что.
Сторм сглотнул, сунул шапку за пазуху и пошел вниз по ступеням, не оглядываясь. Я закрыла дверь и долго стояла, прижавшись к ней лбом, потому что дерево было холодное, а у меня горели уши. Горели не от стыда. От злости. От того, что он имел наглость просить разрешения через третьи руки, как будто я продавщица, а он покупатель, которому нужно спросить, открыта ли лавка.
Я вернулась к верстаку, достала из-под замка тетрадь расходов и записала: «Четверть золотого от Сторма за передачу записки — отказ принят, монета возвращена». Записала и подчеркнула. Пусть любой проверяющий видит, что я не беру плату за то, что меня касается.
Потом я сняла фартук, повесила его на гвоздь у двери и пошла вниз к Ире Ло. Мне нужен был чай, настоящий, не тот, что остался в жестянке на полке, а тот, что она варила для себя, с мятой и липовым цветом, от которого в кухне пахло летом, хотя за окном лежал мокрый снег. Ира поставила передо мной чашку, молча, и я молча пила, и мы обе смотрели в окно на улицу, где прошла Найла в новой шляпке, и обе знали, что завтра она будет у меня в ателье, и обе знали, что Найла первая разнесет по кварталу, если Радан придет без герба.
— Огневик опять написал, — сказала Ира, не спрашивая.
— Через Сторма, — сказала я. — С монетой.
Ира подлила мне чаю и кивнула.
— Если придет без герба, я буду свидетельницей. Но свидетельницей чего, ты мне потом скажешь сама. Я не подписываю того, чего не видела.
Я допила чай, вымыла чашку, поставила сушиться на край стойки и поднялась к себе. На крыльце лежал обрезок ткани, который я выронила утром, когда пересчитывала монеты. Я подобрала его, отряхнула и положила в корзину к обрезкам. Кружево для Найлы я вырежу из остатков, и пусть она не узнает, что платье третьего мужа сшито из кусков, которые я бросила.
К полудню я успела обметать четыре ряда подола и записать в тетрадь, что на мантию советника ушло тридцать два стежка серой нитью, а на подкладку дома Орр — сорок один стежок огненной. Я записала это не для Тирра. Для себя. Чтобы помнить, что каждая нитка, которую я впускаю в чужую ткань, стоит мне куска моей собственной.
Я понимала, что завтра об этом будет знать вся Найла, а послезавтра — казначей Бранн Кейл, и что к концу недели ко мне в дверь постучат либо заказчицы, либо стража. Я отложила ножницы, посмотрела Тирру в глаза и впервые за этот день назвала себя вслух, без приставки, без оговорок, без чужого имени.
— Я мастерица Лейн. Ателье свадебных платьев, Старый квартал, залог внесен, печать стоит. И если кто-то в этом городе думает, что кресло за моим верстаком пустует, потому что я разведенка, пусть придет и проверит, свободно ли оно.
Тирр убрал руку, кивнул и пошел к двери. Сель шмыгнула за ним. Я осталась одна за столом, ключ от ящика лежал у меня на груди, ткань ждала первого стежка.
Я взяла иглу. Утро начиналось с работы, и это была моя работа, и больше ничья.
Глава 2. Ключ от кухни
Замок поддался с третьего поворота, и я вытащила из скважины медный ключ — тугой, чуть липкий от чужой смазки. На ладони остался рыжий след, и я долго смотрела на него, пока Сель не дернула меня за рукав.
— Тетя Мира, там хозяин дома.
— Я знаю.
Дверь на кухню была уже открыта. За ней пахло подгоревшей кашей и лавандовым мылом — соседка Ира Ло всегда мыла посуду лавандой, чтобы перебить запах дешевого жира. Кухня была маленькая, с низким потолком и выщербленным кафелем, но окно выходило во двор-колодец, где сушилось белье чайной лавки. Я подсчитала: если поставить верстак у стены, манекен у окна, а утюги на железный лист у печки, поместится все. И еще останется место для примерочной за ситцевой ширмой.
— Это не сдается, — сказал хозяин дома, останавливаясь в дверях.
Он был невысокий, с аккуратной бородкой и красными от простуды глазами. На нем была куртка из толстого сукна, какую носят мелкие старшины ремесленных рядов. Я уже знала, что его зовут Тирр, и что он когда-то отказал мне в ученичестве, потому что я была женой дракона, и теперь стыдится этого.
— Плата за комнату над лавкой, — сказала я, — три серебряных в месяц, задаток за полгода. Бумаги поданы в гильдию ткачей за три дня до развода. Ателье юридически мое. У вас есть выбор: либо мы подписываем договор у печати гильдии, либо я ищу другую комнату.
Тирр кашлянул. Его взгляд задержался на ключе у меня в руке — том самом, от кухонной двери, который я только что вытащила из замка.
— Ключ, — сказал он.
— Ключ от кухни.
— Ключ от этой кухни.
— Ключ от кухни в доме, который вы сдаете мне. Я снимаю помещение над чайной лавкой Иры Ло. Кухня при нем. Кухня моя на срок аренды.
— Жена дракона, — сказал он, и у него дернулась щека.
— Бывшая жена дракона, — сказала я. — И не его словами. Своими.
Он снова кашлянул, громче. В коридоре за его спиной пахло дешевым табаком и лавандой — Ира уже вышла из своей лавки и стояла у стены, скрестив руки на переднике. Она не вмешивалась. Она ждала.
— У меня разрешение от соседского дома, — сказала я. — У меня поручитель-ткач. У меня залог десять золотых. У меня ключ от кухни. Я захожу в свое помещение и варю краску для ткани.
Тирр посмотрел на ключ у меня в руке, потом на свои руки — пустые, красные, с обкусанными ногтями. Потом снова на ключ.
— Дракон придет, — сказал он. — Говорят, он уже ищет вас.
— Пусть ищет.
Я повернула ключ в замке кухонной двери — другой стороной, обратно. Замок щелкнул. Я вытащила ключ, положила его на стол у окна и накрыла чистым льняным платком.
— Договор подпишем утром, — сказала я. — У печати гильдии. С формулой: я сдаю помещение, а не мастера. Если хотите сказать что-то еще — говорите при свидетеле.
Я кивнула в сторону Иры. Та подошла, вытерла руки о передник и встала у двери.
— Я свидетель, — сказала она. — И поручитель.
Тирр потер переносицу.
— Утром, — сказал он.
— Утром.
Он ушел. Я слышала, как он спускается по лестнице — тяжело, держась за перила. Потом хлопнула входная дверь.
Ира подошла ко мне.
— Ключ, — сказала она.
Я показала ей ладонь. Медный след от чужой смазки, рыжий, как ржавчина.
— Отдай мне, — сказала она. — Я повешу его над своей печкой. Пусть дракон знает: в этом доме его слово больше не ключ.
Я отдала ей ключ. Она взяла его двумя пальцами, как ядовитую змею, и спрятала в карман фартука.