Развод с драконом. Я тебе не жена

— Значит, работаю, — ответила я и положила ладонь на ткань, чтобы он видел: я занята. — Зачем пришел без золота?

Он сделал шаг внутрь. Я не зажмурилась, но взгляд отвела к окну, где на подоконнике стояла плошка с остывшим клеем. Штраф за шаг внутрь без ордера я ему еще утром выставила, и мы оба знали, что он его не заплатит. Но мне нужно было увидеть, как он это сделает — войдет мимо правила, как входил мимо моих просьб последние десять лет.

Радан сел на табурет у стены, не на мой рабочий стул, а на низкий табурет, который Сель таскала с собой. Положил руки на колени. На левой ладони у него белел свежий ожог — тот самый, который я видела утром, когда он стянул перчатку. Сейчас он не стал прятать руку в карман, и это было хуже любого нападения, потому что я не умела не смотреть на чужую рану.

— Пришел без золота, — повторил он. — Пришел спросить про ожог.

— Ожог не мой, — сказала я. — И не твой. Он от ткани, в которой вшита чужая нить и чужой огонь. Лечить его надо у того, кто эту нить прял, а не у портнихи, которая кроит подкладки.

Он смотрел на меня так, будто я сказала что-то по-немецки, а он учил этот язык только в детстве. Потом провел большим пальцем по ожогу, и я увидела, как он сжался, но руки не убрал.

— Ты вшила свою нить в подкладку, — сказал он. — Я это почувствовал, когда ткань легла мне на ладонь.

— Я вшиваю свою нить в каждое полотно, которое выходит из моих рук, — сказала я. — Это называется подпись мастера. Это не против тебя, Радан. Это против тех, кто ворует чужую работу.

Он поднял голову, и я поймала его взгляд — не злой, не властный, а такой, будто он впервые за долгое время не знал, куда поставить то, что видит. Мне стало холодно, и я натянула рукав рубашки на запястье, потому что знала этот его взгляд. Так он смотрел, когда решал остаться, а не уйти. Так он смотрел на меня в первую ночь, когда снял с меня серьги и положил их на тумбочку у кровати.

— Я принес двадцать серебряных, — сказал он. — Золото будет завтра у Тирра. Подкладка нужна к четвергу. Ты можешь отказать, и я уйду. Но я прошу.

Он достал из кармана два свертка — серебро и золото — и положил их на край верстака, подальше от ткани. Я посмотрела на монеты, потом на его ладонь, потом снова на монеты. Двадцать серебряных за работу, которую я обещала сделать за двадцать. Десять золотых задатком сверху, которых я не просила, но которые означали одно: он хочет, чтобы я не ушла, даже если обидится.

Я встала, обошла верстак и встала напротив него. Табурет был низкий, он сидел, я стояла, и это давало мне ту высоту, которой у меня никогда не было в его доме.

— Покажи руку, — сказала я.

Он протянул левую ладонь, не снимая перчатки. Я стянула перчатку сама — пальцами, осторожно, потому что кожа у него была сухая и горячая, и я знала, что если дерну, он не вздрогнет, но запомнит. Ожог лежал на ладони рваным рыжим пятном с белым краем, и под ним проступал рисунок, похожий на вензель — чужой, не его гербом. Я провела кончиками пальцев по краю, и он зашипел сквозь зубы, но руки не отнял.

— Это не от меня, — сказала я. — Это от ткани, в которой уже лежала чужая нить. Я не могу снять этот ожог, потому что нить чужая. Я могу перевязать, чтобы не гноился.

— Перевяжи, — сказал он.

Я взяла с полки чистую тряпицу, мазь в глиняной плошке, села обратно на свой рабочий стул и начала накладывать повязку. Его рука лежала у меня на коленях, тяжелая и горячая, и я чувствовала, как под кожей у него бьется пульс — ровный, слишком ровный для человека, которому перевязывают рану бывшая жена. Я затянула узел, отрезала лишнюю ткань ножом, который лежал на верстаке, и отпустила его руку.

Он не убрал руку сразу. Несколько секунд она лежала у меня на коленях, и я смотрела на его пальцы — длинные, с обкусанными ногтями, с мозолью от меча на указательном. Потом он убрал руку, натянул перчатку поверх повязки и встал.

— Двадцать серебряных за перевязку, — сказала я. — Десять золотых задатком сверху. Золото у Тирра завтра в десять, формула тоже у Тирра. Если ты не подпишешь — подкладки не будет.

Он кивнул, глядя на свою перевязанную ладонь, и голос у него был хриплый, когда он ответил:

— Подпишу.

Я не поблагодарила. Он не поблагодарил. Он взял плащ с гвоздя, и на одну секунду его пальцы задержались на дереве косяка — там, где я каждое утро вешала свой фартук. Потом он вышел, и дверь закрылась тихо, будто он впервые в жизни старался не хлопать.

Медная бляха гильдии стукнула о стол, когда я положила ключ на верстак. Руки у меня были заняты иглой, и я не хотела их распарывать, поэтому просто переложила нить в зубы и дотянулась до шнурка сама — неловко, как в детстве, когда учишься завязывать первый узел. Шнурок скользнул по шее, бляха легла рядом с ключом, и я почувствовала, как оба холодных кусочка легли точно в ямку между ключицами. Утром они там не лежали. Утром я сняла их, когда мыла пол, и забыла надеть.

За стеной у Иры пахло мятой и горелой кашей. Она грела чайник с утра и к обеду не выключила, потому что ждала меня. Я знала, что она ждет, и от этого становилось стыдно не за задержку, а за то, что я перестала считать чужое ожидание долгом. Раньше я бы бросила иглу и пошла. Теперь — допила строчку, откусила нить и только потом встала.

Радан не пришел бы сегодня. Он приходил вчера и позавчера, и каждый раз я выставляла его за порог раньше, чем он успевал снять плащ. Сегодня утром я сама отнесла Тирру двадцать серебряных за работу и десять золотых задатком, и Тирр поставил свою печать в книгу гильдии, не поднимая глаз. Он не сказал ни слова про вчерашний штраф. Он знал, что я знаю, что он его не заплатит, и мы оба делали вид, что это не срочно. Но книга была открыта, и запись в ней теперь была моей.

К обеду я закончила подол. Сель принесла из лавки лепешку с творогом и стакан теплого кваса, и мы ели молча, сидя на полу у печки, потому что за столом лежала ткань, а ткань не терпит крошек. Сель жевала быстро и смотрела на меня так, будто я в любой момент могу встать и сказать, что я не настоящий мастер. Я не сказала. Я доела лепешку, обтерла пальцы о фартук и взялась за вторую примерку.

Найла должна была прийти к четырем.

Она пришла к трем, и Ира впустила ее без стука, потому что так у нас было заведено: кто пришел раньше, тот и ждет. Найла вошла в новой шляпке, с саквояжем, надушенная так, что у меня защипало в носу, и остановилась у порога, оглядывая кухню. Она искала, к чему придраться.

— Тут тесно, — сказала она.

— Тут шьют, — ответила я. — Раздевайтесь.

Она не разделась. Она села на табурет, положила саквояж на колени и стала смотреть, как я разворачиваю ткань. Я не торопила. Я разложила подол на столе, проверила шов, подняла глаза.

— Мерки вчера сняли, — сказала я. — Сегодня вторая примерка. Завтра третья. Послезавтра платье.

— А если мне не подойдет?

— Подойдет. Я шью по вашим меркам, а не по вашим капризам. Если каприз — это отдельная такса, серебряный за каждый.

Найла фыркнула, но не встала. Она расстегнула саквояж, вынула отрез кружева, который я заказывала для нее через гильдейского мастера, и положила на край стола. Я взяла кружево, поднесла к свету, провела пальцем по краю. Кружево было мягкое, добротное, с мелким узором. Я отложила его к ткани и кивнула.

— Сойдется.

— Сойдется, — повторила она и вдруг замолчала, глядя на мои руки. Я держала кружево за самый край, двумя пальцами, и она смотрела на мои пальцы так, будто впервые видела, как кто-то держит чужую работу. Потом она сказала, тише, чем обычно: — Мира. Я слышала, что дракон приходил к вам.

Я не ответила. Я отрезала кусок кружева по косой, положила его к подолу и прикинула, как он ляжет на груди.

— Я слышала, — повторила она. — И что он положил на стол двадцать серебряных.

— Вы слышали много, — сказала я. — Вы слышали даже то, чего не было.

— Мира, — сказала она, и голос у нее стал мягкий, как у женщины, которая пришла не снять мерку, а поговорить. — Я замуж выхожу третий раз. Я знаю, как это — когда бывший возвращается с деньгами и думает, что деньги все решают.

Я положила ножницы. Я посмотрела ей в глаза. Она не отвела взгляд, и впервые за два дня я увидела в ней не сплетницу, а женщину, которая трижды надевала чужое имя и каждый раз теряла в нем кусок себя.

— Он положил двадцать серебряных за работу, — сказала я. — И десять золотых задатком сверху. Золото у Тирра, печать в книге. Это не подарок. Это плата за подкладку под мундир стражи. Он пришел как заказчик. Я приняла его как заказчика. Завтра в десять у Тирра он подпишет формулу.

— Какую?

— Формулу «я покупаю работу, не мастера». Без нее я его в ателье не впущу, и подкладки не будет.

Найла молчала. Потом она сказала:

— А если он не подпишет?

— Тогда подкладки не будет, и он уйдет. А вы, Найла, снимете мерку завтра утром, и послезавтра у вас будет платье, которое сшито в кухне над чайной лавкой, но которое сидит лучше, чем у любой мастерицы в ратуше.

Она встала, расстегнула саквояж, вынула из него сверток с задатком — один золотой, как было условлено — и положила на край стола. Потом она посмотрела на меня и сказала:

— Я сниму мерку сейчас. Третью. И подпишу договор у Тирра сегодня, а не послезавтра. Потому что вы, Мира, шьете так, как будто вам не все равно. А мне надоело, когда все равно.

Я села обратно на стул, развернула ткань, подняла глаза.

— Раздевайтесь, — сказала я. — Третья мерка будет последней.

Она разделась. Я сняла мерку — грудь, талия, бедра, длина по спине, длина рукава, обхват шеи. Записала в тетрадку кривым почерком, потому что Сель еще не вернулась, а моя рука к вечеру всегда трясется от нитки и иглы. Найла стояла посреди кухни в одной нижней рубашке, и я видела, как у нее на плечах дрожит мелкая дрожь — не от холода, а от того, что ее впервые за долгое время кто-то меряет не для свадьбы, а для платья, которое будет сидеть.

Когда она оделась и ушла, я отнесла задаток в ящик под замок, достала оттуда договор с Раданом, который он так и не подписал, и положила его рядом с ключом и бляхой на шнурке. Потом я сняла фартук, повесила его на гвоздь у косяка и пошла к Ире пить чай.

Ира Ло хлопнула крышкой чайника — не сильно, а так, как хлопают, когда злятся на ровном месте.

— Огневик у фонтана, — сказала она, не глядя на меня. — Сторм без шапки. Дождь кончился, а они мокнут.

Я перестала пересчитывать стежки. Подкладка под мужское плечо, серый холст, сорок четвертый ряд, двести двенадцатый стежок — я знала счет, как собственное имя. Я положила иглу в фарфоровую мыльницу, поднялась и подошла к окну.

Радан Орр сидел на каменном бортике фонтана в мокрой серой рубахе, без плаща, без перчаток, без кольца. Сторм стоял рядом, держа его куртку, которую, видимо, отдал хозяину по дороге. На скуле у Радана багровел свежий ожог — тот самый, рыжий, с четким краем, от ткани с храмовой нитью. Левая рука висела плетью, в пальцах зажата тряпица, из-под которой сочилось.

— Он же не уйдет, — сказала я вслух.

— Не уйдет, — подтвердила Ира Ло. — Сторм уже два раза подходил ко мне за нитками. Я сказала — у мастера нет лишних ниток на чужую рану.

— И что он?

— Сказал — подожду.

Я стояла у окна и смотрела на собственную табличку над дверью: «Мастерская свадебных платьев. Мастерица Мира Лейн». Медные буквы тускло блестели в свете фонаря. Чужие шаги по мостовой звучали глухо, как будто город решил не подслушивать.

— Ира, — сказала я. — Принеси мне ключ от черного хода. И тетрадь.

Она не переспросила. Она знала, что я не пущу его через парадное: парадное крыльцо — это сцена, а черный ход — это перевязочная. Она вынула из фартука медный ключ, положила на край стола, перевернула тетрадь на чистую страницу и подвинула ко мне вместе с огрызком карандаша.

Я села за стул, написала крупно, через всю страницу: «Число. Время. Принят раненый Радан Орр через черный ход по просьбе соседского дома Иры Ло. Перевязка ожога ткани у левого предплечья. Подпись мастера отсутствует, мастер не заказчик. Действие по статье двенадцатой устава гильдии ткачей о скорейшей помощи раненому в мастерской».

Потом я поднялась, спрятала тетрадь в карман фартука, положила в жестяную коробку четыре чистые ленты, баночку мази на козьем жиру с травами, иглу в спирте, скатанный бинт и чистую тряпку. Коробка была тяжелее, чем я думала. Я перехватила ее под левую руку, правой взяла ключ и пошла к черному ходу.

Лестница пахла мылом и подгоревшим тестом от Иры Ло. На третьей ступеньке я остановилась и пересчитала: двадцать ступенек вниз, дверь в закуток за угольным ящиком, оттуда — выход во двор. Двор был узкий, между нашим домом и соседним сапожником, и в нем стояла лавка без одной ножки, которую Сель собиралась починить третью неделю.

Я открыла дверь и шагнула во двор.

Сторм увидел меня первым. Он выпрямился, дернул Радана за плечо — не сильно, но настойчиво. Радан поднял голову. Он действительно сидел без движения, как человек, который решил ждать, пока ему не разрешат встать.

— Мастер Лейн, — сказал Сторм. Не позвал, не попросил — зафиксировал, что я вышла.

Я кивнула ему, как кивают свидетелю при исполнении.

— Радан Орр, — сказала я и остановилась в двух шагах. — Перевязка через черный ход. Не заказ. Ты не заказчик, я не твоя мастерица. Делаю по статье двенадцатой, как соседскому раненому. Подпись мастера не ставлю, в книгу заказов не записываю. Цена перевязки — десять серебряных за работу и нитки, оплата вперед, иначе я ухожу обратно в мастерскую. Условия ясны?

Он смотрел на меня снизу вверх. У него в глазах не было той хриплой властности, которую я помнила по десяти годам брака. Была усталость, и подсохшая кровь на подбородке, и крупная дрожь в плече, которую он пытался спрятать, натягивая ворот рубахи.

— Заплати, — сказал он Сторму, не отводя от меня взгляда.

Сторм полез в карман, выудил две монеты по пять серебряных — старые, стертые, с отметиной гильдейского перекупа — и положил мне на ладонь. Я пересчитала вслух, для Иры Ло, которая наверняка уже стояла за дверью с тетрадкой:

— Десять. Серебро. Принято.

Я сунула монеты в карман фартука, развернулась и пошла к черному ходу. На пороге я не оглянулась. Я просто оставила дверь открытой на ширину ладони — ровно настолько, чтобы человек с больной рукой мог пройти, не задев косяк.

Радан Орр прошел в дверь.

В закутке за угольным ящиком я поставила коробку на перевернутый ведро, сама села на лавку без ножки и показала ему на табурет, который Сель притащила из мастерской еще утром. Табурет был низкий, неудобный, но чистый.

— Сядь, — сказала я. — Руку на колено. Локоть не сгибай.

Он сел. Сторм встал у двери, привалившись плечом к косяку, и я услышала, как он с облегчением выдохнул — тихо, но я услышала. Я на мгновение подняла глаза и увидела, что Ира Ло действительно стоит за углом с тетрадкой, и огрызок карандаша у нее уже наготове.

Я размотала тряпицу на его руке. Под ней была полоса ожога от запястья до локтя, розовая, с лопнувшими пузырями. Не глубокая, но грязная: ткань прикипела к коже, и когда я стянула остатки, из-под них выступила сукровица. Пахло паленой шерстью и железом.

— Кто тебя так? — спросила я, не поднимая головы. В прошлый раз он не ответил. Но в этот раз я добавила: — Мне нужно знать, потому что если это не ожог от ткани, я не знаю, какой мазью мазать.

— От ткани, — сказал он хрипло. — Я упал на подол, когда меня вывели из дома Исс.

— Кто вывел?

— Вира.

Я промолчала. Я набрала на кончик пальца мазь, тонким слоем провела по обожженной коже, и он выдохнул сквозь зубы — рваный, короткий вдох, но руки не отнял. Я положила чистую ленту, обмотала от запястья к локтю, закрепила узлом.

— Через два дня сменить, — сказала я. — Сюда можешь не приходить. Передашь через Сторма, Ира Ло перевяжет внизу. Десять серебряных за второй раз.

— Мастер Лейн, — сказал он.

Я подняла глаза. Он смотрел на меня, и в этом взгляде не было ни властности, ни хрипоты, ни приказа. Была усталость и что-то похожее на благодарность, которую он не умел выразить.

— Не благодари, — сказала я. — Я принимаю благодарность в серебре. С тебя уже взято. Иди.

Он встал. Сторм отлепился от косяка. Я закрыла за ними дверь, повернула ключ, пересчитала стежки на коробке с мазью — четыре банки, четыре ленты, две иглы — и пошла обратно в мастерскую.

Ира Ло уже сидела за моим верстаком. Она дописала в тетради время и поставила точку.

— Десять серебряных, — сказала она. — Записано.

— Запиши отдельно, — сказала я. — Перевязка через черный ход, не заказ. Без подписи мастера. На случай, если он завтра решит, что я была ему должна.

Она кивнула и записала. Я сняла фартук, повесила его на гвоздь, вымыла руки в тазу, вытерла чистой тряпкой и села за стол. Сорок четвертый ряд, двести двенадцатый стежок. Игла в фарфоровой мыльнице ждала меня.

Я взяла ее и начала шить.

Ира налила мне в чашку горькой бурды и ничего не спросила. Она знала, что я расскажу сама, когда буду готова. Я готова не была, но я все равно сказала:

— Завтра он подпишет.

Ира кивнула. И впервые за два дня я увидела, как она улыбается.