- -
- 100%
- +
Глава 1. Письмо на столе
Первое, что я почувствовала с порога, был запах. Чужая гвоздичная сладость забивала скипидар и травяной отвар, к которым я привыкла за две недели. Кто-то побывал здесь ночью, пока замковая печать якобы держала дверь наглухо. Я стянула рукавицы, сунула за пояс и прошлась вдоль стены, считая холсты. Один, два, семь, четырнадцать. Все стоят ровно, ни один не сдвинут.
На моем столе, под деревянной линейкой, лежал лист гербовой бумаги с сургучом, на котором оттиснут ледяной вензель. Кайрен Сольд.
Я сорвала печать ножом для реставрации. Бумага хрустнула, и из сгиба выпал конверт с тонким золотым ободком. Внутри оказался браслет из темного серебра с инициалами «Р.С.». Мать Кайрена, умершая в родах. Он не мог отдать реликвию так просто. Кто-то хотел, чтобы я в это поверила.
Я поднесла браслет к лампе. Темное серебро, тонкая гравировка, капля чужих духов на внутренней стороне застежки. На ободе проступил смазанный отпечаток гербовой печатки торгового дома Вейн. Лотар Вейн не просто знал, где Кайрен хранит семейные вещи. Он их трогал.
Я положила браслет обратно на конверт, накрыла чистым холстом, прижала пресс-папье и села за стол. Дневник реставрации открыт, рядом чистый лист для инспектора Братства Пера. Я записала дату, время, находку, описала сургуч, печать, крошку малинового пирога на паркете у двери. Такие пироги пекут только в дворцовой кухне для Сольвейнов. Запечатала свою версию письма о том, что замковая печать нарушена и в мастерской оставлена чужая улика, и прижала сургучом с оленьим рогом в круге.
Тина пришла на мой стук, прижимая к себе моток шерсти. Увидела браслет, втянула воздух и коротко выругалась.
— Вчера ночью видели, как канцлер выходил из крыла Сольвейнов, — сказала она, не здороваясь. — Слуги шепчутся, что он носит подменной невесте записки и сам относит ей сладкое. Регент будто бы в курсе и молчит, потому что свадьба выгодна торговому дому Вейн. А ты, стало быть, последняя, кто об этом узнала.
Я не ответила. Я указала ей на табурет у стены, дала чистый лист и коротко продиктовала описание браслета. Она записывала быстро, высунув кончик языка. Когда закончила, расписалась. Я запечатала лист своей печатью, одну копию отдала ей для инспектора, вторую оставила себе в рабочую папку под опись.
Лар прибежал следом, бледный, с ключом от запасных залов на шее. Сказал, что ночной стражник видел, как из мастерской выходил мужской силуэт в плаще с серебряной застежкой, но лица не рассмотрел в темноте. Я велела ему передать инспектору, что у меня есть вещественное доказательство и я готова показать его в присутствии гильдейского надзирателя. Второй копией того же письма нагрузила Тину, и она зашагала к ткацкой, где утром сидела подменная невеста и заказывала себе кружево.
Я села обратно за стол, надела очки и взяла лупу. Под увеличительным стеклом на серебре проступили мелкие царапинки. Застежку открывали и закрывали много раз, а на ободке ясно виднелся отпечаток гербовой печатки Вейнов. Я переписала царапины в дневник, указала порядок и направление линий, приложила к листу оттиск лупой через копировальную бумагу и поставила дату.
К полудню я вернулась к портрету наследника Сольвейнов. Скребок соскользнул, и я замерла, потому что под лаком мелькнуло женское плечо, тонкое, с родинкой у ключицы. У наследника дома Сольвейнов, младшего лорда Лотара, плечи были другие, я помнила их по бальному залу, широкие, обтянутые сукном парадного камзола. Здесь, под верхним красочным слоем, кто-то написал другую женщину, и родинка была живой, теплой, как настоящая.
Лар сидел на своем табурете, протирал беличьи кисти барсучьей щеткой и не видел, что я нашла. Я медленно досчитала до десяти и снова наклонилась к холсту. Женщина смотрела чуть вправо, и в правом углу, за виском, я увидела край знакомой броши, крупной, фамильной, с каплевидным изумрудом в серебряной оправе. Я работала над этой брошью десять лет назад, когда меня взяли в подмастерья, и закрепляла в ней камень перед первой выставкой гильдии. Тогда брошь была заготовкой для подменной невесты в парадном портрете наследника, и мастер улыбался, показывая мне, как прячут лицо под верхним слоем. Я не думала, что эта брошь вернется ко мне через десять лет и сядет на грудь женщины с чужого плеча.
Лар поднял голову, и я прижала палец к губам, потому что шаги за дверью были слишком ровными для слуги и слишком тяжелыми для мастера. Кто-то постучал условным знаком, два коротких, один длинный, и я узнала этот стук. Так стучал Йонас Тарен, мой бывший наставник.
— Открыто, — сказала я. Лар накрыл портрет чистым холстом, и я кивнула ему, правильно, не показывать чужое лицо раньше времени.
Йонас вошел в рабочем фартуке, с пенсне на лбу и с кожаным тубусом под мышкой. Он остановился у порога, посмотрел на меня так, как смотрят на ученика, который залез на чужую крышу, и я выдержала его взгляд первой.
— Я слышал, что гильдия закрывает твою лицензию, — сказал он. — Я принес тебе реестр подмастерий десятилетней давности. Там есть подпись девушки, которая работала над брошью для подменной невесты. Эта девушка нынешняя невеста Лотара Вейна.
Я взяла тубус, и у меня похолодели пальцы. Йонас знал, что я работала над той брошью. Он подписал мне тогда направление на подмастерье. Теперь он приносил мне доказательство, что подменная невеста бывшая подмастерья гильдии.
— Зачем ты это делаешь?
— Потому что я тебя учил. И потому что я сам подменил один из ранних портретов двадцать лет назад. Я не хочу, чтобы твою работу закрыли так же, как закрыли мою.
Он положил на стол ключ от запасного зала, где хранились подменные холсты Сольвейнов. Ключ был ношенным, с заусенцем на бородке. Йонас давно ходил в этот зал.
— У тебя три дня. Послезавтра слушание. Если ты подашь встречное прошение с этим реестром, инспектор Братства Пера откроет дело о подмене невесты и лицензию не закроют. Я буду свидетелем.
Я посмотрела на ключ, на реестр, на Йонаса. Я могла отказаться и оставить все как есть. Но тогда подменная невеста сядет на трон через фиктивную свадьбу.
— Останешься как свидетель. Лар, запиши его показания. Йонас, диктуй мне точные даты и имена.
Йонас сел на табурет напротив меня, и мы начали работать. Бумага шла от руки ровно, потому что я вела кистью по линейке и считала строки про себя. Когда опись была готова, я поднялась, сняла фартук, повесила на гвоздь у двери и вышла.
В коридоре пахло холодной золой и подгоревшим луком. Тина ждала у поворота к ткацкой, прижимая к боку перевязанную руку. Повязка сползла, я заметила розовое пятно на льне.
— Дай посмотрю, — сказала я тихо.
Она мотнула головой и пошла вперед. Я пошла за ней. Мы свернули под арку, мимо кадки с сухой фасолью, мимо стены, на которой кто-то из кухонных выцарапал углем снежинку. Тина остановилась у своей двери, достала ключ из-за обмотки на поясе и впустила меня внутрь.
В ткацкой пахло овечьей шерстью и дубовым отваром. На стуле у окна сидел Лар, бледный, с прижатым к груди локтем. Увидел меня, вскочил, выронил моток серой пряжи.
— Я не за тобой. Сядь. Что с рукой?
Он сел, вытянул локоть. Рукав рубашки закатан, на сгибе красная полоса, содранная до мяса. Я посмотрела на Тину. Она отвернулась к полке с катушками.
— Упал на крыльце, — сказал Лар.
Я знала, как выглядит след от ремня и как выглядит след от перил крыльца. Крыльцо было обледенелое, но ремень оставляет ровный край, а перила рваный. Этот был ровный.
— Дай свой локоть.
Лар протянул руку. Я сняла с пояса свой запасной льняный лоскут, намочила в миске с дубовым отваром, отжала и приложила. Лар дернулся, потом замер. Я прижала лоскут ладонью поверх его локтя и держала, пока он не перестал дышать часто.
— Кто?
— Не твое дело, мастер Ланвей.
— Мое. Ты носишь мне записки.
— Мать велела.
Я промокнула рану чистым углом лоскута и посмотрела ему в лицо. У него дрогнула губа, и он отвернулся к окну. Тина у полки со стуком опустила катушку.
— Если ты не скажешь, я пойду к инспектору и попрошу осмотр. И мать твоя узнает, что тебя бьют не за то, что ты уронил ведро.
Лар стиснул зубы. Потом сказал тихо:
— Начальник караула. За то, что вчера принес тебе хлеб от канцлера.
Я перестала дышать на секунду. Потом выдохнула, сняла локоть, отдала лоскут Тине.
— Спасибо. Больше не носи мне ничего от канцлера через черный ход.
Лар поднял на меня глаза, и я увидела в них упрямую мальчишескую обиду.
— Он хороший. Он мне перчатки дал, когда у меня пальцы посинели.
— Знаю. Поэтому больше не носи. Я сама к нему пойду.
Тина фыркнула и убрала лоскут в жестяную коробку под полкой. Я поднялась, отряхнула колени и пошла к двери. У порога остановилась и обернулась.
— Лар. Завтра утром я беру тебя в подмастерья. Если мать не пустит, скажешь ей, что временная хранительница коллекции просит. Если и тогда не пустит, придешь сам.
Он кивнул, неловко, как кивают, когда не верят, что обещание сдержат. Я кивнула в ответ и вышла.
В коридоре было тихо. Я пошла обратно к мастерской, но на полпути передумала и свернула к кладовой за мешками с крупой. Дверь была не заперта. Я зажгла огарок свечи, нашла полку с книгой долгов и положила ладонь на корешок. Бумага под моими пальцами была холодная, как камень. Через час я верну ее в канцелярию.
В коридоре послышались шаги, тяжелые, мужские, в подкованных сапогах. Я задула свечу, отступила за кадку с чечевицей и стала считать. Шаги прошли мимо. Я выждала минуту и вышла.
У двери мастерской стоял Кайрен Сольд без мундира, в серой рубашке с расстегнутым воротом, с инеем на плечах. В руке у него была корзина, накрытая льняной тряпкой, и пахло от нее ржаным хлебом и козьим сыром.
Я остановилась напротив него. Он посмотрел на меня, и я увидела, что у него под глазами синева, какая бывает у людей, которые не спали двое суток.
— Лар больше не носит тебе хлеб. Начальник караула бьет его за это.
Кайрен не двинулся. Только пальцы на ручке корзины побелели.
— Я не знал.
— Теперь знаешь.
Он поставил корзину на пол у порога, выпрямился и посмотрел мне в лицо. Я не отвела взгляд.
— Мастер Ланвей, мандат на твой арест подписан мной. Я обязан его исполнить. Но я не отдам тебя роду Сольвейнов. Я отдам тебя суду, если потребуется, но не им.
— Мне все равно, кому ты меня отдашь. Мне важно, что ты подписал.
Он кивнул. Один раз, коротко.
— Я подписал и не отказываюсь. Я прошу только об одном. Не уходи из мастерской до утра. Утром я приведу инспектора и начальника стражи. Если ты к тому времени вскроешь портрет наследника и покажешь им, что под лаком, мандат станет не нужен.
Я посмотрела на корзину. Потом на его руки. Потом на дверь мастерской.
— Поставь корзину на порог и уйди. Я позову тебя, когда закончу.
Он поставил корзину, отступил на шаг и пошел по коридору. Я слышала его шаги, пока они не стихли за поворотом. Потом я подняла корзину, вошла, заперла дверь на ключ и положила корзину на стол рядом с реестром и браслетом. Хлеб пах тмином и ржаной мукой. Я отломила кусок, отрезала ломоть сыра и съела стоя, не садясь. Потом вернулась к портрету наследника и взяла кисть.
Я не успела обмакнуть кисть, как услышала, что в замке поворачивается ключ. Не мой. Мой лежал в кармане фартука, и я только что заперла дверь на два оборота. Этот звук был тоньше, суше, с едва слышным скрежетом, как будто кто-то водил отмычкой по личинке, а не поворачивал ключ. Я медленно опустила кисть в банку с травленым маслом, не сводя глаз с двери. Лар у плиты замер с деревянной ложкой в руке.
Замок щелкнул, дверь открылась внутрь. На пороге стояла Старая ключница Дара. За ее спиной в коридоре горел факел, и в его свете я видела только ее лицо, спокойное, без улыбки, как всегда. В руках она держала связку ключей и небольшой глиняный горшок, прикрытый чистой тряпицей.
Я не двинулась с места.
— Я просила меня не беспокоить, — сказала я, и мой голос прозвучал ровнее, чем я ожидала.
— Знаю, мастер Ланвей, — ответила она и вошла, не спрашивая разрешения. — Принесла мазь. Рана под ребрами у Тины загноилась. Промывать дубом мало, нужен мед с воском и зверобоем.
Она поставила горшок на край стола, рядом с моими склянками, не задев ни одной. Потом посмотрела на меня, не на дверь, не на окно, не на браслет под пресс-папье. Именно на меня.
— Девочка моя пришла к тебе ночью, — сказала она тихо. — Ты промыла ей рану, не позвала лекаря, не рассказала никому. Это я знаю. Но крючок ткацкого станка ржавый, и рана уже красная по краям. Если мазь не положить до полуночи, придется резать.
Я промолчала. Она не спрашивала, не благодарила, не упрекала. Она сообщала цену. Если Тина сляжет в лазарете, некому будет стоять у двери ткацкой, некому будет носить записки, некому будет видеть, кто входит и выходит из ледяного крыла ночью. Тина была моими глазами вне мастерской. Без нее я буду глухой.
Я кивнула.
— Мазь оставь. Я сама отнесу.
— Не отнесешь, — сказала Дара так же ровно. — У тебя караульный у ворот. Если ты выйдешь из мастерской после заката, тебя задержат как беглую невесту, и мазь не поможет ни мне, ни тебе, ни ей. Я отнесу сама. У меня есть ключ от ткацкой. Но мне нужно знать, что написать в записке для лекаря, если ты не вернешься к утру.
Она смотрела на меня и ждала. Лар у плиты перестал дышать.
Я подошла к столу, взяла чистый лист из стопки, что принес мне инспектор для протокола, и написала три строки: «Рана под ребрами слева, рваная, от крючка. Промыта дубом и шалфеем. Наложена повязка. Если жар и краснота не спадут к утру, вскрыть и зашить». Поставила дату, подписалась «Мира Ланвей, временная хранительница», и протянула лист Даре.
Она взяла бумагу, прочитала, сложила вчетверо и спрятала за пазуху. Потом достала из кармана передника маленький сверток в холстине.
— Это тебе, — сказала она. — От меня лично. Не от дома Сольдов.
Я развернула. Внутри лежал кусок козьего сыра, обернутый в лист лопуха, и три сушеных груши. Не подарок, еда. Еда, которую не надо варить, не надо ждать, можно есть прямо сейчас одной рукой, держа в другой кисть.
Я посмотрела на нее. Она стояла ровно, не мигая, как стоит у двери, когда знает, что за ней стоит кто-то, кого лучше не впускать.
— Кто приходил к Тине до меня? — спросила я.
— Двое из башни Сольвейнов, — ответила она. — Спрашивали, носит ли она записки. Она сказала, что нет. Ее ударили крючком не потому, что поверили. Ударили, чтобы проверить, побежит ли она к тебе.
Я закрыла глаза на секунду. Потом открыла.
— Тина знает, что я не выйду до утра?
— Знает, — сказала Дара. — Я ей сказала. Она ждала тебя до второго часа ночи, потом легла. Рана горит, но терпит.
— Передай ей, что мазь принесешь ты, и что я приду завтра после полудня, когда караульный сменится.
— Передам, — сказала Дара. — Но учти, мастер Ланвей. Завтра после полудня у ворот будет стоять не рядовой стражник. Брат Лотара Вейна просил у регента разрешения навестить «пропавшую невесту дома Сольвейнов». Ему отказали, но он подал второе прошение. Если регент подпишет, он войдет во двор с двумя свидетелями и потребует, чтобы тебя вывели к нему. У него есть бумага от торгового дома, что помолвка не расторгнута, пока не выплачен выкуп за обучение.
Я сжала пальцы на кисти. Дерево было теплое от моей руки.
— Помолвка расторгнута, — сказала я тихо. — Регент сняла печать.
— Печать снята, — согласилась Дара. — Но выкуп за обучение не уплачен. Дом Сольвейнов имеет право требовать его через суд. Пока суд не решит, формально ты должна либо заплатить, либо вернуться в башню. Лотар Вейн это знает. Поэтому он и просит разрешения войти. Не как жених. Как кредитор.
Я положила кисть в банку. Медленно, чтобы не хлопнула.
— Сколько? — спросила я.
— Сто крон серебром, — ответила Дара. — Или пятнадцать лет работы в мастерской дома Сольвейнов без права уйти.
Пятнадцать лет. Мать продала меня за пятнадцать лет. Теперь дом Сольвейнов хочет продать меня снова.
— Откуда ты знаешь? — спросила я.
— Я ключница, — сказала Дара. — Я слышу, о чем говорят за закрытой дверью. И я читаю то, что попадает в корзину для сожжения. Вчера в корзину попала копия. Сегодня я положила ее обратно в стол к регенту. Если хочешь, чтобы она там легла навсегда, тебе нужно письмо от инспектора Братства Пера, что дело о подмене невесты закрыто как беглой. Тогда требование выкупа теряет силу.
Я посмотрела на нее. Впервые за все время я увидела в ее глазах что-то кроме порядка. Там была усталость. Усталость женщины, которая тридцать лет хранила ключи от чужих дверей и ни разу не воспользовалась ни одним из них для себя.
— Зачем ты мне это говоришь? — спросила я.
Она помолчала. Потом ответила:
— Потому что мой сын стоит у твоей плиты и учится у тебя держать кисть. Если тебя заберут в башню, он останется с ложкой в руке и без мастера. А у меня не хватит денег выкупить его из приюта, если я потеряю место.
Она подняла связку ключей, повернулась к двери. У порога остановилась.
— Мазь я отнесу сейчас. Тина ляжет спать с повязкой. Утром я пришлю Лару записку, как она. Если будет хуже, постучу в дверь мастерской трижды. Это будет значить, что нужна ты лично, а не лекарь.
Я кивнула.
Она вышла. Дверь закрылась. Замок повернулся снаружи, ее ключом, не моим. Я слышала ее шаги по коридору, пока они не стихли за поворотом.
Лар выдохнул и сел на табурет. У него тряслись руки.
— Мастер Ланвей, — сказал он шепотом. — Это же неправда, что вы должны им пятнадцать лет?
— Нет, — сказала я. — Это правда. Просто не вся. Я должна показать суду, что вся правда уже в его руках, и тогда он сам решит, что пятнадцать лет, это слишком много за обучение, которое мне не дали.
Он посмотрел на меня, и я увидела, как в его глазах что-то сдвинулось. Не страх. Понимание.
Я взяла со стола чистый лист и написала второе письмо инспектору Братства Пера. Короткое, без даты, без подписи.
«Если завтра после полудня у ворот мастерской появится Лотар Вейн с требованием выкупа за обучение, прошу подтвердить, что дело о подмене невесты закрыто. Иначе меня увезут в башню, и осмотр зала подменных холстов придется отложить. Без моих показаний суд не сможет установить, кто подписывал контракт от моего имени».
Сложила, запечатала сургучом с собственной печатью реставратора, маленький олений рог в круге, и протянула Лару.
— Отнесешь сейчас. Через черный ход, через кухню, через двор к западным воротам. Если спросят, несешь траву для мастерской. Если остановят, покажешь печать и скажешь, что письмо срочное, от временной хранительницы коллекции. Никому не отдавай, кроме инспектора лично в руки.
Он взял письмо, спрятал за пазуху, натянул шапку и вышел через заднюю дверь. Я слышала, как скрипнула ступенька у порога, потом шаги по снегу.
Я осталась одна.
В мастерской пахло скипидаром, чужими духами и козьим сыром. На столе лежал браслет с инициалами Р.С., под пресс-папье. Рядом, горшок с мазью, который принесла Дара. Еще дальше, реестр подмастерий в кожаном тубусе. Я посмотрела на окно. Лотар Вейн уже ушел со двора. Темнело.
Я вернулась к портрету наследника, взяла кисть и сняла еще один слой. Под охрой проступил контур женского плеча. Я работала молча, и единственным звуком в мастерской было мое дыхание и шорох кисти по старому холсту.
На столе лежало официальное уведомление. Гильдейский надзиратель требовал от меня образец пигмента с портрета наследника Сольвейнов в течение трех дней как доказательство моей компетентности. Если я не предоставлю образец, лицензию временной хранительницы коллекции аннулируют и передадут дело в канцелярию. Внизу стояла размашистая подпись надзирателя и сургучная печать с гербом, который я видела на руках у инспектора Братства Пера.
Я сложила письмо и убрала в карман фартука. Если я отдам образец пигмента, гильдия получит право вскрыть верхний слой портрета без моего участия. Если не отдам, меня отдадут канцелярии, где ждет мандат Кайрена. Оба хода вели к одному столу, за которым я уже сидела в день побега.
Лар кашлянул и показал глазами на окно. Я подняла голову и увидела, как по двору идет Лотар Вейн, в новом плаще с серебряной застежкой, и смотрит прямо на мое окно. Я не отвела взгляда. У меня есть опись браслета, два свидетеля и работа, которую нужно закончить до темноты. Я снова взяла кисть и вернулась к портрету, потому что работа была единственным языком, на котором я умела отвечать сразу всем.
Глава 2. Печать на ладони
Я вытерла руки о холщовую тряпку, подняла фонарь и постучала в дверь мастерской. Не потому что стучать было вежливо, а потому что замок здесь слушался не меня. Сторож ключницы Дары, мокрый после ночной смены, смерил меня взглядом сытого пса: мол, опять ты.
— Мира Ланвей, временная хранительница коллекции, — повторила я. — Ключ.
Он почесал подбородок, достал связку. Тяжелый медный ключ лег в мою ладонь холоднее, чем я ожидала. На торце его была выбита цифра семь и мелкая снежинка — знак ледяного крыла. Значит, за мной действительно оставляли эту дверь. Я сжала ключ, чтобы не показать, как он обжег кожу.
В мастерской пахло старым лаком, пчелиным воском и лавандой. Тридцать два портрета в ряд стояли лицом к стене, как воспитанные дети на уроке. По уставу гильдии с них полагалось снимать верхний слой только после одобрения инспектора и только в присутствии свидетеля. Свидетеля у меня не было, одобрения — тоже. Зато был фонарь, тряпка и собственный дар, который сжигал меня изнутри всякий раз, когда я снимала чужой лак. Я достала из саквояжа плоскую стеклянную пластину, набор костяных лопаток и тонкую кисть из ворса козы. Положила все на стол, накрытый клеенкой. Руки у меня были теплые, и клеенка сразу запотела.
Я выбрала портрет покойной королевы. Он стоял последним в ряду, самый большой, почти в мой рост. Рама потемнела от времени, углы тронула плесень. Я подтащила к нему табурет, зажгла второй фонарь, устроилась поудобнее. На портрете королева смотрела строго и печально, как и положено мертвой правительнице. Под лаком что-то слабо блеснуло. Я поднесла лампу ближе. Глаза на холсте дрогнули.
Я замерла. Сердце стукнуло в горле, в ушах зазвенело. Глаза на портрете двигались. Не отслоение краски, не трещина, не моя усталость — под слоем желтого старого лака кто-то смотрел на меня изнутри рамы. Я медленно опустила лампу и перевела дыхание. Руки у меня дрожали, и я стиснула кисть, чтобы не выронить.
Лопатка скользнула под лак легко, как нож в масло. Я снимала его миллиметр за миллиметром, останавливаясь каждые полминуты, чтобы промокнуть тряпкой. На пятом сантиметре открылось лицо другого человека — мужского, с тяжелой челюстью, с родинкой у виска. Под ним проступила кисть руки, протянутая вперед, и кольцо-печать, которую я хорошо знала по уставу дома Сольвейнов. На мужском пальце сидело то самое кольцо, которое много лет назад переходило из рук в руки в ночь переворота. Я выдохнула и осторожно сняла следующий слой. Второй человек. Те же черты дома, те же скулы, но моложе. Он протягивал кольцо первому, и на их ладонях была кровь — старая, бурая, впитавшаяся в краску. Сцена была невозможной. Королева не могла заказать себе такой подарок.
Я отложила лопатку. Поднесла ко рту кулак и прикусила костяшку. Перед глазами стоял не портрет, а руки мертвых мужчин, протянутые через двадцать лет лака. Что-то подсказывало мне, что это не выдумка, не фальшивка. Это память, запертая в краске. Я медленно достала из кармана записную книжку, огрызок карандаша. Записала дату, номер холста, описание. Почерк у меня дрожал, но я привыкла. Я всегда пишу дрожащим почерком, когда нахожу чужую тайну.
Дверь мастерской открылась без стука. Я захлопнула записную книжку ладонью, но вошел не стражник. В проеме стоял Кайрен Сольд. Он был в рабочем мундире, без перчаток, и кончики пальцев у него уже тронула изморозь — след его драконьей крови, который он плохо контролировал в тепле. Он посмотрел на меня, потом на портрет, потом на мою ладонь, прижатую к записной книжке.
— Я слышал, ты взяла ключ, — сказал он. Голос у него был ровный, но тихий, чуть хриплый после ночи.
— Ключ мне дали, — ответила я. — И я его верну.
Кайрен вошел, не спрашивая разрешения. Подошел к столу, скользнул взглядом по стеклянной пластине, по тряпке с остатками лака. Я видела, как он задержал дыхание, рассматривая снятый мной слой. Потом он выпрямился и впервые посмотрел мне в глаза.
— Что ты нашла?
Я молчала, прижимая книжку к груди. Сказать правду означало ввязаться в чужую войну. Промолчать — оставить кольцо Сольвейнов под слоем лака еще на двадцать лет. Кайрен не торопил. Он просто стоял, и от его пальцев на паркете медленно расплывалось ледяное пятно. Мне показалось, что он ждал этого разговора дольше, чем я жила в этом крыле. Я убрала ладонь с книжки.