Мир с честью. Война с честью. Размышление об обычае войны

1

Любой спор между двумя людьми может скатиться – или, если угодно, вознестись – до уровня собачьей свары. Но особенность собачьей свары в том, что в определенный момент уже невозможно разобрать, где чья собака. Я слышал, как спорили Пацифист и Милитарист, и позиции каждого менялись так быстро, что в самый разгар спора единственное, что, казалось, по-настоящему их возмущало – это что они вроде бы пришли к полному согласию друг с другом. Никто не выказывал такого горячего стремления к миру, как Милитарист, и никто не был так готов защищать свою страну, как Пацифист. И все же они не выглядели слишком уж довольными.

Начну я, пожалуй, с того, что как можно яснее сформулирую свою позицию.

Я против войны. Жена президента США Кулиджа – человека немногословного – спросила его как-то, о чем священник говорил на воскресной проповеди. Кулидж ответил: «О грехе». Ей хотелось услышать подробности. Какую мысль развивал священник? Какое напутствие дал прихожанам? Что конкретно говорил о Грехе? «Он сказал, что выступает против него», – ответил коротко президент. Так и я – и по тем же причинам – против войны. Я имею в виду, что считаю войну злом – точно так же, как считаю злом жестокость по отношению к детям, рабство и сожжение еретиков, эксплуатацию бедняков и развращение невинных.

Я считаю войну злом. А еще глупостью. Иногда комик в театре совершает нечто настолько божественно безответственное, настолько великолепно глупое, что зритель вжимается в кресло от безудержного хохота. Через несколько минут номер повторяется. Потом еще раз и еще. Постепенно зрители перестают смеяться. Так и Бог, для которого смерть человека – не более чем для человека смерть мухи, наверное, хохотал, когда человек изобрел войну, а потом устал смеяться и пожелал, чтобы эти нелепые маленькие существа придумали что-нибудь еще – столь же великолепно смешное.

Я считаю войну глупостью. Более того, это высшее проявление человеческой глупости и злобы. Иногда детская глупость войны мне кажется гораздо более душераздирающей, чем связанная с ней злоба.

2

Если бы все в Европе думали так же, как я, в Европе не было бы больше войн. Если хотя бы несколько важных людей думали так же, то есть если бы Рамсей Макдональд был Милном, Муссолини был Милном, Сталин был Милном, Гитлер был Милном и кто угодно во французском правительстве был Милном, то, каким бы невыносимым сей факт ни оказался в иных отношениях, в Европе не было бы больше войн. Если бы Бивербрук был Милном, Ротермир был Милном и владельцы пятидесяти европейских газет были Милном, в Европе не было бы больше войн[2]. Если бы папа Римский был Милном и архиепископ Кентерберийский был Милном, то по меньшей мере появилась бы надежда, что в Европе больше не будет войн.

Это не значит, что существует некий непогрешимый план Милна по искоренению войны; это просто констатация факта. Война – дело рук людей, и если все человечество откажется от нее, то ее больше не будет. Точно так же, если конкретные люди, выступающие от имени других или придающие форму их голосам, откажутся от войны, то войны больше не будет. Когда же человек, способный ясно выражать свои мысли, глубоко о чем-то переживает, он пытается посредством текстов или проповедей убедить других принять его точку зрения. В этой книге я пытаюсь убедить других людей начать так же глубоко переживать о войне, как и я. Если все прочитают эту книгу (что маловероятно) и если всех, кто ее прочитает, она убедит (что столь же маловероятно), дело будет сделано. Войнам можно будет положить конец. Я не могу надеяться на столь быстрый и воодушевляющий результат, но, по крайней мере, есть надежда, что кого-то из немногочисленных читателей она все-таки убедит, и этот кто-то попытается убедить других. Так распространяются идеи, которые в конечном итоге меняют мир. Святой Павел, с которым я, впрочем, себя не сравниваю, без колебаний написал письмо нескольким друзьям в Коринфе, хотя не мог предвидеть день, когда оно станет Первым посланием к Коринфянам…

На этом моменте любой Заслуженный Государственный Деятель начнет проявлять признаки нетерпения.

«Но, уважаемый сэр, – закричит он, – в чем же заключается замечательная идея, которую вы надеетесь распространить? Кого вы пытаетесь убедить и в чем? За исключением отдельных горячих голов, мы все с вами согласны. Все мы знаем, что такое война, и никто из нас не хочет повторения 1914 года. Вопрос, который нас сейчас волнует: как нам ее предотвратить? Если путем ограничения вооружений, то как нам его контролировать? Если путем пактов и договоров, как обеспечить их соблюдение? Мы все знаем, что современная война – это катастрофа, но что мы можем предложить вместо нее? Вы говорите о папе Римском и архиепископе Кентерберийском, как будто хотите обратить их в свою веру. Но в какую именно? Думаете, они не осознают ужасов войны? Думаете, они не выступают столь же пламенно за Мир, как вы? Как и все мы? Расскажите нам, что делать, а не что думать. Мы все об этом думали-передумали; мы все единодушны в том, чего хотим – Мира. Теперь перед нами стоит задача, как его достичь».

Я представил этого воображаемого оппонента в образе Заслуженного Государственного Деятеля, но его позиция характерна для людей разного возраста и разных профессий. Она отражает все более популярное, но ошибочное убеждение, что «сегодня все мы пацифисты».

Это не так.

Возьмем того же Заслуженного Государственного Деятеля. За истекшие столетия он привык думать о войне как о политическом средстве. Теперь он вдруг стал видеть в ней средство столь же губительное для него самого и для всей цивилизации, как и для врага. Он с тревогой задается вопросом, как это хорошо известное, проверенное на практике политическое средство превратить во что-то не столь разрушительное. Похоже на то, как если бы мать, увидев своих детей, играющих с боевой гранатой, вместо того чтобы вырвать ее из их рук, сказала бы им ласково: «Было бы лучше, если бы вы поиграли с обычным мячиком, а, детки? Ну ладно, поиграйте пока с гранатой, а мамочка поищет вам мячик». Так люди себя в частной жизни не ведут. Если человек видит яд в стакане, в котором должен быть тоник, он выльет его содержимое. Если бы мы, все такие из себя пацифисты, считали бы войну ядом, то давно бы от нее отказались. Нет смысла задумчиво перекатывать ядовитую таблетку во рту и гадать, как улучшить ее вкус. Я пишу эту книгу, потому что хочу, чтобы все думали (подобно мне) о войне как о яде, а не (подобно большинству) как о сильнодействующем и чрезвычайно неприятном лекарстве.