Политика-Малитика

Уже через месяц регулярных встреч, только стоило мне войти в редакцию, как Горбуньков расплывался в широкой улыбке, а рука без лишних слов протягивала включенный диктофон для записи интервью по любому поводу:

– Александр Николаевич, какова цель вашего очередного визита в наш край?

– Дела онежских пильщиков требуют моего личного участия, – отвечал я, не забывая добавить, как люблю Поонежье, его прекрасных людей и чувствую себя здесь дома.

Корреспондент к тому же оказался профлидером маленького коллектива редакции.

– Почему главным редактором назначили Людмилу Сергеевну? – вопрошал Горбуньков к концу очередной бутылки. – У меня больше опыта, пишу я лучше, она вообще только по два материала в каждый номер выдает, – жаловался стахановец-многостаночник от пера.

– Насколько я знаю, там специальное образование должно быть: ямбы, хореи, семантические смыслы, – отвечал я заплетающимся языком.

– У меня этого образования больше, чем у нее, я столько разных курсов окончил, что ей и не снилось! – плакался Сергей, на деле окончивший лишь школу работающей молодежи.

Я приглашал его на профсоюзные мероприятия, специально проводя их в Онеге как можно больше – семинары по охране труда, профсоюзные юбилеи, детские и взрослые спартакиады. Стремительно стареющему под армянскими звёздами Горбунькову льстило, что его звали на молодежные семинары. Он горланил вместе с молодыми профлидерами под гитару «Качнётся купол неба, большой и звездно снежный» и даже пытался вступить в тактильный контакт с лаборанткой онежской больницы, активным членом профсоюза. Но та пригрозила, что публично огласит результаты его анализов, от чего он успокоился и сосредоточился на дарах Араратской области.

После каждого мероприятия, без малейшего давления с моей стороны, выходил большой материал о том, какой классный работает в Онеге профсоюз и какой крутой у него молодой лидер по фамилии Савкин.

В командировках в глухие леспромхозы в дальних концах района, куда то и дело стал зазывать его собутыльник, Сергей тщательно протоколировал каждый мой шаг. Отбросив остатки застенчивости, я вливал ему в уши рассказы о том, как много делаю для простых тружеников, а в горло – очередную порцию горячительного. Через пару дней в «Советской Онеге» выходил материал под громким названием «Профсоюз на защите жителей Вонгуды» или Сывтуги или Кодино и отличная фотография, на которой я пошёл в народ и был радушно принят.

Количество публикаций в «Советской Онеге» тщательно мониторилось. Если в каком-то месяце я не появлялся там, то срочно наведывался в редакцию: либо к Людмиле Сергеевне, выдумывая на ходу информационные поводы, а то и сразу к Горбунькову, он всегда был рад встрече с соратником по борьбе.

Дружба тонко чувствующих душ продлилась два года. Потом кто-то напел маститому корреспонденту, что пора протереть залитые коньяком глаза, ведь молодым профбоссом движут не высокие идеалы, а лишь карьерные соображения. Осознание моего коварства нарушило инерцию агрегатного состояния среды и всколыхнуло в Сергее волну местечкового патриотизма. Уже на следующий день он сообщил в избиркоме, что готов к миссии регионального пилигрима в заксобрании от справедливой партии. Когда пришло время заполнять бланки Горбуньков увидел, что я – выдвиженец ненавистной ему партии правящей. Порадовавшись, что моральное падение было целиком оплачено мной и урон его бюджету исчерпывается лишь двумя пачками сухариков «Кириешки», которые он зачем-то однажды купил, Сергей гордо отказался лить коньяк на мельницу конкурента.

Я лишился значительной части репортажей и агента в редакции районки, а он – понимающего товарища, готового еженедельно прокатывать карту в винном магазине. И только бесчисленные статьи в подшивке «Советской Онеги» напоминали о том, «что музы нас благословили, венками свыше осеня, когда вы, други, отличили почётной чашею меня».

***

Как-то раз, бодро выходя из кабинета Людмилы Сергеевны, привыкшей к моему присутствию в редакционной жизни и уже строчившей в следующий номер очередное интервью с молодым профсоюзным лидером, я в упор столкнулся с призраком. Это было так неожиданно и невозможно, что первое вырвавшееся слово от радости встречи оказалось из запаса табуированной лексики и заканчивалось на «тъ». В ответ она звонко расхохоталась и сказала, что давно уже замужем, и что у меня от сытой жизни пропали резкие скулы, которые ей так нравились.

Она прекрасно знала, что я зачастил в этот северный городишко, а я даже не подозревал, что она живёт здесь. Когда-то мы учились в одной группе, а после окончания университета много лет ничего не слышали друг о друге. «Если это не судьба, то что?» – думал я, прижимая её к себе так сильно, чтоб мысли вырваться даже не возникло.

Мы были вместе, со второго по пятый курс. Расстались с девственностью друг с другом и, казалось, ничто не могло разлучить нас. Проводили лето вместе, а первого сентября садились за одну парту и ворковали так, будто провели его порознь. В те времена я мог рассказать ей о себе всё. Она о себе говорить не любила. Историй её детства я не знал и с родителями знаком не был. Но постоянно погружала меня в мечтательный кокон светлого и прекрасного будущего, в котором она уже ментально существовала и хорошо освоилась, и от моих действий зависело попаду ли в него я вместе с ней.

Как-то раз, нам было по девятнадцать лет, мы лежали в постели и размышляли, что расстаться было бы забавно. Мне жениться на другой, ей выйти за кого-нибудь замуж. А потом встретиться через несколько лет и стать тайными любовниками. И никто бы не посмел назвать это изменами. Эта гипотетическая возможность так возбудила обоих, что мы полезли под одеяло и занялись сексом с удвоенной страстью под влиянием новых образов.

Узкий коридорчик редакции «Советской Онеги» неожиданно оказался тем будущим, в которое я не сумел втиснуться. Я был женат и любил свою жену, а она очень хорошо относилась к мужу, может даже любила его, председателя рыболовецкого колхоза имени Ленина.

Полюбил я ее в ту же секунду, как увидел снова, хрупкую, с испуганным взглядом и некрашеными волосами, прихваченными пластмассовой заколкой так небрежно и изящно, что захотелось тут же припасть к её длинной шее нежным поцелуем. Я не перестал любить жену, а может, не переставая любить её, умудрился жениться по любви. «Советская Онега», застрявшая вне времени, пространства и ситуационной вероятности явила в своём грязном коридоре чудо моей прошлой жизни во всей чистоте невозможного. В общем, мы стали любовниками. Разумеется, тайными. У нас не было ни единого шанса избежать этого. Я так и не узнал сменила ли она фамилию на Перевертайло.

Всем известно, что в XVIII-XIX веках женская молодость проходила стремительно. После шестнадцати девица резко созревала. После тридцати наступало увядание. Описанные Жорж Санд прекрасные Лукреция Флориани и Агата Пальмароза были старше своих любовников, но являли пример удивительных исключений, живших только в воображении французской писательницы. И сегодня бодипозитив скользким ужом вползает в женские ушки и нашёптывает им мысль, что любая разожравшаяся задница – пример исключительной своеобразности, достойной райского яблочка. Дамы верят, полагая красоту общим местом. А мужчины? Мужчины смирились.

Моя любовница придерживалась классического канона в вопросах соотношения талии и бедер и в свои за тридцать смотрелась бесконечно юной. К моему счастью, на компромисс со вкусом, во имя трепетной души и понимания, идти не пришлось. Издалека она была похожа на фарфоровую куколку, стоявшую на серванте в комнате моего детства, поражая белизной тонкой, почти прозрачной кожи, а вблизи на австралийскую певичку из клипа Torn.

– Почему меня все называют девочкой? – грозно тряся кулачками спрашивала она, – Ко мне все обращаются на ты!

– А ты хочешь быть теткой? – недоумевал я.

– Нет, я хочу быть женщиной. Роскошной, как Ирэн Форсайт и внушать взволнованность собственникам.

– Женщины носят сложные причёски, палантины и юбки в пол, а не выглядят так, как будто их трепали всю ночь. Ты в джинсиках, маечках и без грамма косметики вызываешь смятение в умах. Радоваться надо.

Мне казалось, что ее студенческая юность не исчезла, хотя мы расстались с университетской жизнью давным-давно. Ей, как и раньше хотелось заниматься собой – спать до обеда, лежать часами в ванной, читать Рембо, ходить на пилатес, коллекционировать фрагменты мозаик и откусив галету с французским паштетом рассуждать о мудреце Васиштхе что-то втиравшего самому Раме о трудном пути мирского существования. В общем, делать только бестолковые, по мнению её мужа, вещи. «В быту я не уместна» – вздыхала она. А он хоть и не был обременён тяготами тяжёлого труда и имел весьма солидный доход, мыслил как обычный работяга, не до конца понимая всей прелести обладания «праздной» женщиной. Идут годы. А рядом с ним вечно юная, прекрасная и умопомрачительно женственная спутница, не превратившаяся, вопреки всему, в кухарку и главное, не рвущаяся управлять государством.

Иногда нам удавалось провести вместе целую ночь. На сон тратить драгоценное время не хотелось. Хотелось только двух вещей – трахаться и болтать, болтать и трахаться. К середине ночи давал о себе знать зверский голод. Я шел к холодильнику и гремел едой и посудой. Мазал бутерброды маслом, очищал рыбу от мелких косточек. Она никогда не помогала. Она лежала и ждала. И это мне нравилось. Я терпеть не мог женщин, что не стряхнув флёр соития, включают яркий свет на кухне и начинают услужливо хлопотать.

Поначалу я пытался поддеть ее – как она может изменять мужу? Ведь это порицается обществом, а она прыгнула ко мне при первой же нашей встрече. Хотя, похоже, это я, все-таки, прыгнул. Или она? Наверное, мы вместе прыгнули друг на друга. Она как обычно ответила вопросом на вопрос:

– «Декамерон» Боккаччо читал?

– Еще на втором курсе, когда средневековые итальянские города проходили, забыл только.

– Так вот, в средневековой Флоренции пытались осудить женщину за измену мужу. Она при всех спросила, принадлежала ли она ему всецело всякий раз и сколько бы раз ему ни хотелось. Муж ответил, что она всегда подчинялась его желанию. «Если он всякий раз брал с меня всё, что ему было надобно, что мне-то было делать с тем, что у меня в излишке?» – спросила она и была оправдана. Так что, милый, ничего предосудительного в нашей тайной связи я не нахожу, к тому же, статус депутатской любовницы повышает мою хрупкую самооценку. Только пожалуйста, не расставайся со значком, иначе мне придётся разлучиться с тобой. Второй раз я этого не перенесу.

Я знал, что самооценка не такая и хрупкая, она легко бы это сделала и перенесла.

Расстались мы из-за ковра. После окончания университета сняли небольшую квартирку, были счастливы и полны желаний далёких от добродетели. Я работал на двух работах, чтоб вырулить на тропинку благосостояния, она занималась уютом. И все уши прожужжала, что нам всенепременно нужен ковёр. Рисунок дерева на ламинате вызывал у неё печёночные колики своей асимметричностью. Заработав достаточно, я помчался в строительный магазин, где полный довольства собою как добытчиком, приобрёл шикарный ковёр. Может не самый дорогой, но точно самый красивый из имеющихся в наличии. Тёплый, шерстяной, с замысловатыми геометрическими фигурами в её любимых цветах. Когда она вернулась домой по выражению её лица стало понятно, что я совершил чудовищно непоправимую ошибку. Под «ковром» похоже подразумевалось нечто диаметрально противоположное. Любовь моя показно порадовалась, поблагодарила и даже разлеглась на нём в позе младенца, но всё её сжатое тельце выражало такой беззащитный испуг, что сомнений быть не могло – я подарил какую-то омерзительную, безвкусную вещь, деньги потрачены и теперь она обречена жить в этом чуждом ей мире. Этот случай произвёл на меня сильное впечатление. У меня и раньше были подозрения, что поступающие внешние сигналы мы интерпретируем не одинаково. На холодильнике висел список подарков, которые она бы хотела получить на близлежащие праздники и мест, где они продаются. Обычно это было что-то незамысловатое, недорогое и я легко справлялся. А тут, как глупец-муж, вернувшийся без звонка из командировки, нарвался на последствия сюрприза.

К несчастью, ковер мне нравился, и я реже стал бывать дома.

Она же смекнула, что жить с человеком, неспособным разгадать узора её души без подробных инструкций – не такая уж и привилегия. Мы тихо разъехались и перестали созваниваться. Я быстро женился на той, что ни за что не стала притворяться, что всем довольна, а предварительно обругав, выгнала бы сдавать мерзкий ковёр обратно в магазин. Был неприлично счастлив и перестал что-либо покупать в дом. Но то, что меня, можно так легко вычеркнуть из своего мира, конечно, не забылось. Поэтому больше я её не подкалывал.