Лунгу. О любви

Глава 7

Гера закидывал удочку, а девочки бегали по лугу у самого берега и громко хохотали.

– Всю рыбу распугаете, – ухмылялся мальчик. – Зачем пришли-то, раз не помогаете?

Маргаритка едва касалась стопами прохладной травы. Ромашки уже отцветали, среди зелени синели васильки и белели пышные шапки тысячелистника. Амелия с разбегу плюхнулась на траву рядом с Герой:

– Ну что, клюёт? – она посмотрела на него задорным, искрящимся взглядом. – Может, ну его? Пойдём поплаваем?

Гера замялся. Июль перевалил за середину, а сушёная рыба, ягоды и травы сами себя на зиму не заготовят. Но он встретил этот зелёный взгляд Амелии – и тугая пружина внутри него ослабла. Захотелось бросить банку с червями, бежать наперегонки, ловить бабочек и долго-долго смотреть, как рваные белые облака превращаются в сказочные замки.

– Сматываем удочки? – хитровато прищурился он.

Амелия вскочила с радостным воплем, на ходу чмокнула его в макушку и унеслась к девочкам. Гера аккуратно намотал леску на любимые удочки – те самые, смастерённые своими руками. Завернул их в старую жёлтую ткань и бережно спрятал в глубокую трещину бетонного моста.

Девчонки всё носились по лугу, и на голове у каждой уже красовался пышный венок из луговых цветов.

Маргаритка подбежала к брату и что-то шепнула на ухо. Он улыбнулся и послушно наклонил голову. Девочка водрузила на него венок из ромашек, васильков и веточек с дикой земляникой, а потом потянула за руку к самой воде.

– Открывай глаза! Смотри, как мы похожи, Гер!

Они вместе наклонились над рекой. Из водной глади на Геру смотрел мальчик с пышными цветами на голове, облупившимся носом и живыми, сияющими глазами. А рядом улыбалась Маргаритка – лёгкая, словно сотканная из утреннего света.

– Ну вы чего там? – подбежала Розалия. – Мы сейчас с Ами без вас на пляж укатим!

Гера оторвал взгляд от воды, стряхивая с себя короткое оцепенение. Две сестры стояли у велосипедов, точно утренний рассвет и тёмная июльская ночь. Рыжие, кудрявые волосы Амелии, зелёные глаза и россыпь веснушек. И рядом – загорелая Розалия со смоляными прядями и глазами цвета горького шоколада.

– А ну постойте! – с хохотом откликнулся Гера.

Они вскочили на свои старенькие велосипеды и наперегонки помчались по накатанной грунтовке прочь от моста – туда, где река огибала песчаную косу.

Добравшись до пляжа – разгорячённые, пахнущие ветром и быстрой ездой, – они бросили велосипеды в траву и с разбегу плюхнулись в воду прямо в одежде.

Лишь Амелия замерла на берегу. Ощутив ступнями прохладный мелководный песок, она присела у самой воды. Жёлтые кувшинки, старая ива, под которой они когда-то запекали в углях ракушки, широкая речная гладь... Приведи её сюда с закрытыми глазами – она узнала бы этот берег по одному лишь запаху тины и шершавой коре под пальцами.

Амелия подтянула колени к подбородку. Пальцы легонько перебирали речную гальку, пока мысли уносились далеко отсюда.

Вчера она долго разглядывала старые снимки. Несколько лет прошло без дедушки... Чёрно-белые карточки, с которых смотрели молодые лица родных. Иногда они приходили к ней во снах – словно цветные лоскутки, которые никак не удавалось сшить в одно полотно.

Она ловила дедушкин характер в маминой улыбке и порой замечала редкие схожие жесты у братьев. Ей казалось: если она перестанет всматриваться, если проглядит хоть одну мелочь – эта тонкая, едва видимая нить между ними оборвётся навсегда.

Сегодняшнее утро настигло её этой же тревогой.

Солнце едва показалось над горизонтом, пробивая прохладный воздух первыми лучами. Розалия мирно посапывала на матрасе рядом. Амелия тихонько выскользнула из-под одеяла, накинула кофту поверх ночной рубашки и выбежала во двор.

Там, где когда-то стоял соседский дом, остался лишь холодный бетонный фундамент.

Девочка присела на качели под ивой и замерла, уставившись на серый камень. В какой цвет были выкрашены его ставни? Деревянные ли были стены? Панический холод пробрался под кофту: дом исчез из памяти, растворился! Что, если за ним точно так же улетучатся лица, голоса, воспоминания?

Из-за ворот показалась сонная Розалия:

– Ты чего так рано? – широко зевнула она. – А когда я тебя в пять утра звала делать йогу – ты спала! - она обиженно топнула ногой и скрестила на груди руки.

...За завтраком пахло тёплым хлебом, домашним маслом и клубничным вареньем. Амелия переводила взгляд с мамы на папу, механически прижимая палец к крошкам на скатерти.

– Ами, ты чего такая хмурая? Не выспалась? – ласково спросила мама, подливая ей молока.

– Ага, вскочила сегодня как коза в шесть утра! А когда я её будила делать зарядку – так сразу «РОЗАЛИЯ! Я СПОЮ!» – Роза очень забавно изобразила интонацию старшей сестры.

За столом дружно засмеялись. Амелия набрала в грудь воздуха:

– Мне снился тот сгоревший дом…

Родительский смех тут же затих. За столом висела пауза – слышно было только, как за окном в траве стрекочут кузнечики да тихо побрякивает ложка в маминой чашке. Все смотрели на Амелию. Она опустила глаза и стала медленно возить пальцем по скатерти, собирая крошки.

– Я пыталась вспомнить, какими были окна, и не смогла, – тихо продолжала она, и голос её дрогнул. – А что если… – Амелия сглотнула подступивший к горлу ком. – Что если однажды я забуду твои истории, пап? Что если улетучится память про дедушку? Что если я забуду всех вас?

Мама замерла с чашкой в руках. В этот миг в изгибе её бровей, в наклоне головы проступили до боли знакомые дедушкины черты. Она поставила чашку, подошла к Амелии и легонько коснулась пальцем её лба:

– Мы живём не в сухих картинках вот тут...

А потом опустила тёплую ладонь ей на грудь – прямо туда, где часто и гулко билось сердце:

– Мы остаёмся вот здесь. Навсегда.

Амелия на секунду прикрыла глаза.

Она вспомнила скрипучий голос дедушки, когда он в очередной раз загадывал какую-то головоломку. Вспомнила, как они вместе ходили за часами и она держалась своими маленькими ручонками за его худую руку. Кажется, она даже ощутила тот самый еловый запах шипра, которым он всегда щедро смазывал щёки и шею после бритья.

На берегу реки они устроили настоящий пир: запекли на углях речных моллюсков, набрали черёмухи и дикой земляники. Пахло речной водой, камышом и нагретым на солнце песком.

– Я хочу запомнить этот момент навсегда, – с закрытыми глазами улыбнулась Ами и растянулась на песке.

– В твоей голове скоро закончится память, – хихикнула Роза и улеглась рядом.

Амелия резко села.

– ТОЧНО! – её зелёные глаза вспыхнули. – Я НАПИШУ КНИГУ! О нас, о нашей реке... О каждом из нас!

Идея мгновенно захватила всех. Под мерный шум воды они ещё долго наперебой придумывали, какими их запомнят страницы этой книги.

Глава 8

Есть что-то завораживающее в осеннем лесу, особенно по утрам. Когда бездумно шагаешь по привычным тропинкам, наблюдаешь, как природа медленно погружается в сон, и слушаешь мелодию ветра – случайный шорох в кустах да далёкий стук дятла.

Ребята аккуратной цепочкой пробирались к любимой полянке. Гера шёл первым – его широкая спина заслоняла от сырого ветра Маргаритку, тоненькую даже в длинной джинсовой куртке и сапожках с яркими бабочками. Следом шагала Розалия, а замыкала шествие Амелия.

Пахло сырой листвой, грибницей и прелой землёй. С тяжёлых ветвей нет-нет да и падала за воротник крупная холодная капля.

Поляна встретила их мягким светом. Солнечные лучи пробивали кроны, окрашивая траву в бордовый, нежно-золотой и глубокий янтарный оттенки. В тени под массивными стволами дубов и берёз проглядывали тугие шляпки грибов.

Лес требовал уважения. Разделившись, дети переговаривались только шёпотом. Гера старался ни на шаг не отходить от сестрёнки – то и дело оборачивался, проверяя, не отстала ли, придерживал колючие ветки и внимательно вглядывался в густые кусты вокруг, чутко ловя каждый звук.

Маргаритка замерла у самого края поляны перед кустом дикой ежевики. Девочка тихонько насвистывала какую-то песенку, разглядывая сочные, почти чёрные ягоды. Сорвав одну, она покатала её между пальцами – тёмно-красный сок брызнул на рукав. Увлечённая, она медленно продвигалась вдоль куста, пока не наткнулась взглядом на пару сияющих бусинок.

В полуметре от неё сидел маленький рыжий лисёнок. Он забавно крутил головой, чуть приоткрыв пасть и высунув язык. Маргаритка заворожённо замерла. Опустив корзинку на траву, она шаг за шагом стала подбираться к зверьку, протягивая испачканную ягодным соком ладошку.

Лисёнок прижал уши и прилёг на живот, не сводя с нее любопытных глаз-бусинок.

Хрупкий покой леса рухнул в одно мгновение. Под сапогом девочки хрустнула сухая ветка. Лисёнок отпрянул и в следующий миг с коротким рычанием впился острыми зубами в тонкую детскую кисть.

Леденящий крик разрезал тишину.

Гера оказался рядом через секунду – выскочил из заросшего кустарника, но зверёк уже растворился в чаще. На руке Маргаритки алели рваные следы, по щекам градом текли слёзы.

Мальчик опустился на колени, перехватил её дрожащие плечи и, стараясь загнать собственный панический страх глубоко внутрь, твёрдо произнёс:

– Всё будет хорошо. Я с тобой.

Розалия осторожно промыла рану водой из бутылки и прижала к ней чистый платок. Гера опустился перед сестрой на корточки, подставляя широкую спину:

– Держись за шею. Крепко.

Амелия подхватила корзинки, и они бросились назад. Около пяти километров Гера сначала быстро шёл, а потом бежал без остановки – через густой лес, через скошенное поле, прямо к дому. Мышцы горели огнём, дыхание разрывало грудь, но внутри стучала лишь одна мысль: «Только бы успеть, только бы с ней всё было хорошо».

Мать, бледная и тревожная, выбежала навстречу к калитке. Приняв плачущую Маргаритку, она коснулась мокрого от пота лба сына, обняла его за дрожащие плечи и побежала к телефону – вызывать врача и звонить мужу.

Маргаритку усадили на скамью во дворе, обработали рану. Гера сидел рядом, опустив голову на колени. Пот всё ещё капал с его подбородка на сухую землю. В груди тяжёлым булыжником застряло привычное чувство: не сберёг, недоглядел, не заслонил.

Девочки, оставив корзинки у крыльца, испуганно прижались к забору. Во дворе замерла тяжёлая, звенящая тишина. Из дома вышла сухонькая бабушка, молча присела рядом с внуком и прижала его холодную ручонку к своим губам.

Свист колёс у калитки разорвал этот глухой покой.

Отец влетел во двор, буквально выбив калитку ногой. На его шее вздулись тёмные жилы, глаза налились яростью. Не произнося ни слова, он шагнул к Гере и с глухим звуком ударил сына по затылку.

Гера даже не качнулся. Он лишь медленно поднял голову и встретил бешеный взгляд отца – тяжело, прямо, без единой слезинки. В этом детском взгляде было больше взрослой выдержки, чем во всей слепой ярости отца.

Маргаритка вскрикнула, мама с бабушкой ахнули. Отец подхватил обмякшую дочь на руки, развернулся и так же молча, не взглянув больше на сына, шагнул к машине.

Хлопнула дверь, двигатель взревел, и пыльная буря унеслась вслед за уезжающим автомобилем.

Гера тяжело опустился обратно на скамью. В груди выла пустота.

– Это моя вина… – выдохнул он в сухие ладони. – Я недоглядел.

Мама присела рядом. Она осторожно положила тёплую руку ему на затылок – прямо туда, куда пришёлся удар, – и мягко повернула его лицо к себе.

– Твоей вины тут нет, сынок, – тихо, но очень твёрдо произнесла она, вытирая пальцем пыль с его щеки. – Ты несёшь на себе слишком много. Но ты всего лишь ребёнок, Гера. Ты сделал всё, что мог. Ты спас её.

Тёмные глаза мальчика поплыли. Он уткнулся лбом в её худенькое плечо, и только сейчас, в объятиях матери, его сутулая спина задрожала от бесшумных, сдерживаемых слёз.

А утро, казавшееся таким светлым и беззаботным, окончательно утонуло в серых осенних тучах.

Глава 9

Огромная чёрная собака с забавными рыжеватыми «бровями», белым «галстучком» летела во весь опор по заснеженной улице. Мокрый снег крупными хлопьями бил ей в морду, но Умка лишь упрямо прижимала уши.

– Давай, Умка! Нажимай! – доносился из санок звонкий голосок Розалии.

Вся улица казалась сошедшей со старинной рождественской открытки: бревенчатые дома под пышными шапками снега, заиндевелые заборы и мохнатые ели, пригнувшиеся под тяжестью белой глазури.

Амелия мчалась следом на коротеньких лыжах, пристёгнутых прямо к валенкам. В шапке набекрень, отчаянно размахивая палками, она с трудом удерживала равновесие:

– Эй! Меня подождите! Розка! Умка!

Собачья упряжка шустро затормозила у знакомого дома с резными наличниками. За низеньким плетнём росла старая развесистая берёза. Задорный лай местной дворняги мгновенно зажёг Умку: она принялась азартно прыгать по сугробам, щедро засыпая снегом устроившуюся в санках Розу.

В растаявшем кружочке заиндевелого окна промелькнуло знакомое лицо. На Розины взмахи варежкой мальчик в доме радостно кивнул.

Амелия наконец докатилась до санок и без сил рухнула в сугроб. Умка тут же норовила лизнуть её в самый нос и стащить зубами шапку, но девочка с хохотом отпихнула собаку и спряталась за санками.

Калитка скрипнула. На порог вышел Гера – в шапке-ушанке, сером вязаном свитере и галошах на валенках. Задержавшись у ворот, он загадочно улыбнулся.

Сёстры переглянулись. И тут из-за его спины шагнула Маргаритка – тоненькая в своём полушубке и пушистой шапке. Чуть смущённая, но абсолютно здоровая.

– МОЖНО?! – в один голос закричали Амелия и Роза, сорвались с места и бросились обнимать друзей.

За ними с порога с тёплой улыбкой наблюдала мать, плотнее кутаясь в шерстяную шаль.

– Далеко не уходите! – шутливо пригрозила она пальцем и ушла в дом.

Гурьбой, сменяя друг друга на лыжах и санках, они помчались к речному мосту. Визг, хохот, раскатанные до блеска валенки – зимняя радость захлестнула их с головой.

Умчавшись к подножию моста, дети прошмыгнули под бетонный устой. Там, в тихом, вырытом в снегу убежище, было сухо и тихо. Вокруг высились сугробы, а в глубине бетонной ниши всё так же покоились запрятанные с осени удочки. Гера заботливо проверил их, дети отряхнули снег с валенок и снова выбрались наружу, прихватив с собой куски старого линолеума.

Голубое небо ослепляло. Дети скатывались с ледяной горы – то на санях, то на куске линолеума, то шумной кучей-малой.

Внезапно Умка замерла. Навострила уши, глубоко втянула ноздрями воздух и с громким лаем рванула к дороге.

– Умка, ты куда?! – крикнула Розалия и побежала следом.

Из-за поворота показались три фигуры: высокий отец в тёмной дублёнке и старшие братья с пилой и топориком за плечами. Собака уже крутилась у их ног, виляя хвостом.

– Ну возьмите меня с собой! Ну пожалуйста! – Розалия повисла на рукаве отца, отчаянно упираясь валенками в снег.

– Сказано – нет, значит, нет, – нахмурился отец, но в уголках его глаз тлели добрые искры. Он легко подхватил дочку на руки и поставил рядом с Амелией. – В лес ни ногой! Поняли?

Отец развернулся. Братья, шагавшие следом, со смехом высунули сёстрам языки и скрылись за заснеженными деревьями. Умка попыталась проскочить за ними, но отец строго шугнул её назад.

– Ты знала, что они идут за ёлкой? И молчала?! – Роза обиженно выпятила губу, фыркнула и отвернулась от Амелии.

– Они запретили говорить, – Амелия мягко погладила её по шапке. – Зато украшать будем мы с тобой! Ну же, Розка, мир?

Она протянула сестре промокшую варежку. Роза фыркнула ещё раз, но мизинец зацепила:

– Чур, макушку ставлю я!

Они снова поднялись на холм. Солнце играло на снежинках, воздух был прозрачен и чист.

И вдруг всё исчезло.

Встречный ветер мгновенно выдул из воздуха птичий щебет. Наступила глухая, мертвенная тишина.

Гера первым вскинул голову.

А в следующий миг на мир обрушился буран.

Белая стена снега сбивала с ног. Ветер вырвал из рук линолеум, швырнул в сторону лыжи, колючая снежная крупа больно заколола глаза. Видимость сузилась до вытянутой руки.

Гера мёртвой хваткой вцепился в плечо Маргаритки. Второй рукой он нащупал Амелию, держащую за шарф Розалию. Умка, скуля от страха, прижалась к их ногам.

– Под мост! Быстро! – перекрывая рёв вьюги, крикнул Гера.

Они буквально вслепую сползли в овраг, отгребли занёсший вход снег и ввалились в бетонное укрытие.

Внутри гул вьюги стал глуше, но от этого казался ещё страшнее. Дети сбились в тесную кучу на сухой земле, прижавшись друг к другу. Умка забилась в самый угол, дрожа всем телом и тихо, жалобно поскуливая. Снаружи стонал и завывал ветер, наваливая на вход тяжёлые снежные пласты.

Каждые десять минут Гера отгребал снег от лаза, чтобы их укрытие не занесло наглухо. Руки у мальчишки каменели от холода, но он не останавливался. Каждый удар ветра о заледеневшие сугробы отзывался диким страхом в груди: а как там отец? Как братья? Успели ли они укрыться или их сбило с ног в открытом поле? От этих мыслей горло сжимал сухой, обжигающий ком.

Минуты тянулись как вечность. Единственным спасением было тёплое дыхание друг друга и тихий, успокаивающий шёпот Геры: «Сидите тихо... Скоро всё пройдёт».

Буран утих так же внезапно, как и начался.

Гера первым выбрался наружу, вытащил за руки девочек и помог выкарабкаться собаке.

Мир вокруг стал незнакомым. Привычной горки больше не было – её сравняло. Забор соседского двора ушёл под снег, а из гигантских сугробов торчали лишь верхушки берёз.

Амелия с ужасом уставилась в сторону леса.

– Отец… Братья… – губы девочки не слушались.

Путь к лесу превратился в пытку. Снега намело по пояс, а местами – с человеческий рост. Пробивая узкую траншею, дети медленно двигались вдоль дороги. Амелия сглатывала обжигающие слёзы, стараясь не напугать Розу, но та и сама всё понимала.

Умка бежала впереди, увязая по самую спину, и тревожно скулила.

– ПАПА-А-А! – в пустоту кричала Амелия. – ОТЕЦ!

Их голоса тонули в безмолвных снежных валах. Выйдя на край огромного поля, за которым начинался лес, дети остановились. Перед ними простиралась бесконечная белая пустыня.

Розалия не выдержала: опустилась прямо в сугроб и громко заплакала. Амелия присела рядом, прижимая сестру к себе.

Смеркалось. Густой синий сумрак накрывал поле.

– Надо возвращаться, – тихо сказал Гера, сжав Амелию за плечо. – Мы тут замёрзнем.

Они брели назад молча, полностью опустошённые.

И вдруг Розалия споткнулась и застыла.

– Ами… – выдохнула она. – СМОТРИ!

Из синевы сумерек вынырнули три тёмные фигуры. Они двигались медленно, тяжело, таща за собой пышную срубленную ель.

Умка сорвалась с места первой, заходясь радостным лаем. Спустя минуту все обнимались прямо посреди занесённой дороги. Отец целовал дочек в холодные щёки, братья взъерошивали им шапки, а собака юлой кружилась вокруг.

Позже они сидели за широким столом. В доме пахло хвоей, печной гарью и горячими пирогами с яблоками. Гера и Маргаритка отогревались у самого бока разгорячённой печи.

– Нас накрыло в самой чаще, – рассказывал старший брат, размахивая кружкой с чаем. – Белая стена! Не то что дороги – собственных пальцев не видно. Застряли под елью и стоим, как истуканы.

– Намело – не проехать, не пройти, – качал головой отец. – Вьюга утихла, а ориентиров нет. Лес чужой, кругом сугробы в сажень. И тут… – он на секунду задумался, глядя на огонь в печи. – Словно свечение какое-то между стволов. Мягкое, тёплое… будто огонёк в глубине чащи затеплился и зовёт за собой. Я парней за рукава сгрёб и пошёл прямо на этот свет. Идём, проваливаемся, а оно не исчезает, держит путь, не даёт в бурелом уйти.

Отец перевёл взгляд на Умку, которая мирно дремала у ног Амелии, положив морду на её шерстяной носок.

– Вышли на край поля – а свет растаял. И только вы стоите… И собака навстречу несётся.

На кухне стало тихо. Только дрова постреливали в печи.

Мать тихонько обошла стол, подлила всем свежего чая и мягко положила ладонь на плечо мужа:

– Давайте просто поблагодарим. Что бы ни отвело от вас беду – главное, что мы все дома.

Она на миг прикрыла глаза и одними губами произнесла:

– Благодарю.

Отец поднял на неё глаза, полные глубокой нежности, и тихо отозвался:

– Спасибо.

Глава 10

Иногда довольно сложно поверить в то, что все люди, которых вы встречаете на своём пути, живут свою первую жизнь.

Когда ты ребёнок, кажется, что бабушки и дедушки, мамы и папы – всемогущие, всевидящие и всеслышащие. Кажется, что их больше не завораживает первый цветочек мать-и-мачехи среди нагретой ярким солнцем земли. Их больше не удивить, если громко хлопнуть в ладоши и указать пальцем в небеса:

– Смотри! Облако похоже на крокодила!

Их больше не удивит свежий запах только что пробившихся почек и нагретого солнцем песка. Они больше не улыбнутся, когда осознают, что день становится всё длиннее и длиннее.

И такие люди правда есть. Они тонут в рутине жизни, в обязательствах и постоянных попытках кому-то что-то упорно доказать.

Себе ли?

Но иногда на пути встречаются совершенно иные люди.

Седые волосы покрывают голову, морщины рассекают тонкую и нежную кожу, загоревшую в несколько слоёв, покрытую пигментными пятнами и веснушками. Сухие руки, мягкое тело, согнутое в три погибели…

Но если посмотришь в глаза…

Там таится целая вселенная: озорная, с ярким блеском и хитрым прищуром.

И проходят десятки, а иногда и целая сотня лет, а такие люди всё ещё видят этот мир словно впервые. Всё для них ново: они каждый год удивляются запаху свежей ёлки под Новый год, каждый кусочек пирога для них – что-то совершенно удивительное, каждая сорванная ягода в поле, каждый дождик, каждый закат и каждый рассвет абсолютно не похожи на все остальные.

С гигантской любовью разглядывают они в лицах своих внуков лица своих матерей и отцов, а в каждом прохожем могут увидеть знакомые черты своего старинного друга…

Розалия шла после школы.

Насколько же мучительны были эти уроки в жаркие предлетние денёчки! От ужасной духоты в классе не спасали даже настежь открытые окна.

Она размахивала в разные стороны яркой сумкой со сменной обувью, что-то насвистывала себе под нос и разглядывала яркие жёлтые цветы одуванчиков.

Воздух был пропитан запахом свежих почек, прогретой земли и болотистой воды в канаве у дороги.

Она весело подпрыгивала в своих туфельках на тонкой застёжке, когда мелодия получалась особенно хорошо. Рюкзачок сбился набекрень, волосы растрепались, рубашка выбилась из-под школьной юбки, а гольфы сползли – один ниже другого.

Она уже хотела повернуть направо, прямо к дому, но увидела впереди большую поляну цветов и покорёженный шпальный мостик через канаву – и не смогла удержаться.

Роза перепорхнула через мостик и прошла немного вглубь, по уходящей вниз поляне, покрытой нетронутыми одуванчиками.

Ненавистный рюкзак, пакет со сменкой и туфельки полетели в сторону. Девочка разлеглась среди ярких цветов и глубоко, сладко задышала.

Она наблюдала за пушистыми облаками совершенно разных форм и размеров на ласковом небосводе и, кажется, задремала на пару минут.

Её сон был нарушен чьим-то негромким свистом, вплетавшимся в птичий щебет.

Розалия удивлённо раскрыла глаза. Сначала подумала, что это лишь сон, но он уже ушёл, а мелодия продолжалась.

Она протёрла глаза, осторожно приподнялась на локтях и увидела небольшую фигуру, которая, наклоняясь всем корпусом к земле, что-то собирала и раскачивалась в такт мелодии.

Сначала Розалии показалось, что это юная девушка, собирающая букет – уж так задорно и легко она пританцовывала. Но присмотревшись, девочка поняла, что перед ней глубокая старушка, сгребающая листья одуванчиков в плетёную корзинку.

Розалия осторожно встала и отряхнулась. Старушка повернулась на шум и удивлённо уставилась на неё своими ярко-голубыми глазами.

Она была совсем низенькая и тучная: в тёмно-коричневой кофте с пуговичками-цветочками, в длинной бордовой юбке, галошах и полупрозрачной косынке, обрамлявшей лицо.

Брови её были тонкими и совершенно седыми, а кудрявые пряди, выбившиеся из-под платка, – абсолютно белыми.

Ветер развевал подол юбки и концы платка. Старушка всё ещё с удивлением и интересом смотрела на Розалию своими живыми глазами.

– Здравствуй! – И она энергично помахала ей рукой, полной зелени. – Пробовала когда-нибудь салат из листьев одуванчика?

Розалия просветлела. Она подошла ближе к старушке, чьё лицо уже озаряла самая светлая улыбка.

– Нет, мама никогда не готовила, – она уже представила, какой, наверное, этот салат вкусный и необычный. – А я не умею… – смущённо добавила она.

И спустя полчаса совместного сбора листиков бабушка Лумина знала о Розалии, кажется, больше всех на свете.