Мир Тьмы. Пожиратель миров
- -
- 100%
- +
Мир тьмы. Теневой мир-6
Книга первая. Пожиратель миров
Глава первая. Тропа из серого камня
1.
Она никогда не верила в загробную жизнь.
Это казалось ей смешным — придумывать утешение для тех, кто боится темноты. Ласир Хал, биоинженер Старшего порядка, женщина, чьи руки переписывали геном и останавливали старение, привыкла оперировать фактами. А факты говорили: сознание — это электрические импульсы в коре головного мозга. Прекращается активность — исчезает и «я». Нет души. Нет продолжения. Только тишина. Только пустота. Только покой, который не ощущается как покой, потому что некому ощущать.
Она ошибалась.
Пустота оказалась совсем не пустой.
Первое, что осознала Ласир после того, как давление рождающейся звезды сжало её тело в точку размером с атом, — это холод. Не тот холод, когда мёрзнут пальцы или стынет дыхание. Другой. Глубинный. Костный. Холод, который не снаружи — внутри. Будто кто-то вынул из неё всё тепло, которым она успела напитаться за тридцать семь лет жизни, и заменил его на пустоту.
Второе — запах. Озон. Пыль. И что-то ещё, чего она не могла опознать, но что заставляло ноздри раздуваться, а мозг — лихорадочно перебирать картотеку воспоминаний. Пахло так, как пахнет в лаборатории после мощного разряда — когда воздух ионизирован, а волосы встают дыбом. Но здесь не было лаборатории. Не было волос. Не было тела.
Третье — звук.
Шаги.
Множество шагов — шаркающих, неспешных, усталых. Шаги людей, которые идут долго и не помнят, зачем начали. Шаги тех, кто смирился.
Ласир открыла глаза.
Она не помнила, как закрывала их. Не помнила момента смерти. Только вспышку — белую, ослепительную, такую яркую, что даже сквозь веки выжгло сетчатку. А потом — пустота. А потом — этот холод, этот запах, эти шаги.
Она лежала на камне.
Сером. Холодном. Шершавом, как наждачная бумага. Камень тянулся во все стороны — плоская, бесконечная дорога, теряющаяся в тумане. Туман был везде: серый, липкий, он стелился по земле, поднимался до колен, до пояса, до груди. Он не мешал дышать, но хотелось кашлять — просто потому, что он был, потому, что он заполнял собой всё пространство, не оставляя места для чистого воздуха.
Ласир села.
Тело слушалось — не совсем то, к которому она привыкла. Другое. Легче. Будто она сбросила не одежду, а саму плоть — всю лишнюю, тяжёлую, земную. Она посмотрела на свои руки. Те же пальцы — длинные, с аккуратно остриженными ногтями. Те же шрамы — на левом запястье, от неудачного эксперимента в юности, когда скальпель соскользнул. Те же родинки — на тыльной стороне ладони, три точки, похожие на созвездие Ориона.
Но кожа была бледнее. И сквозь неё, если приглядеться, просвечивало что-то — сеть тончайших линий, серебряных и чёрных, пульсирующих слабым, едва заметным светом.
Импланты.
Они остались с ней. Перешли через грань смерти, как переходят реку вброд — неся на плечах всё, что нажито. Сеть филигранных узоров, впаянных в плоть, в кости, в самую суть её сознания. Ласир провела пальцами по предплечью. Кожа была гладкой, но под пальцами ощущались крошечные бугорки — чипы, накопители, микроконтуры. Они молчали. Не гудели, как в её мире. Не передавали данные. Просто — были. Память о том, кем она когда-то была.
— Живая, — прошептала Ласир.
Голос прозвучал глухо, словно она говорила через толстый слой ваты. Туман заглотил звук, не дав ему улететь дальше чем на шаг.
Она поднялась.
Ноги держали. Покачивало, как на палубе после долгого шторма, но она устояла. Осмотрелась.
Впереди и сзади — одно и то же. Серая тропа, уходящая в бесконечность. Справа и слева — туман, такой плотный, что за ним ничего не разглядеть. Ни деревьев. Ни домов. Ни горизонта. Только серая мг ла, только камень под ногами, только тишина, нарушаемая шарканьем десятков — сотен? — ног.
Ласир обернулась.
Они шли.
Вереница фигур в серой мгле — мужчины, женщины, старики, дети. Некоторые — почти прозрачные, едва различимые. Другие — плотные, почти живые. У всех — одинаковое выражение лиц: отсутствующее, сонное, как у людей, которых разбудили среди ночи и заставили идти, не объяснив зачем.
Никто не разговаривал.
Никто не смотрел по сторонам.
Только вперёд — туда, где в конце тропы, на границе видимости, мерцала арка света. Не яркого. Не тёплого. Голубоватого, холодного, похожего на свет ртутной лампы в операционной.
Ласир пошла вместе с ними.
Не потому, что хотела. Не потому, что знала, куда идти. Просто — не было других вариантов. Стоять на месте казалось неправильным. Возвращаться назад — страшным. Оставалось только двигаться вперёд, переставляя ноги по серому камню, вдыхая серый туман, слушая серую тишину.
Она шла и думала.
В её мире — том, который сжался в точку, — была поговорка: «У смерти нет выхода, потому что у неё нет входа». Ласир никогда не понимала её смысла. Теперь — начинала.
Она умерла. Это факт. Давление рождающейся звезды раздавило её тело, как пустую банку. Её коллеги — те, кто выжил после сбоя — наверняка уже написали отчёты. «Эксперимент «Точка»: критическая ошибка на третьей секунде теста. Сорок четыре погибших. Причина — гравитационный коллапс непредсказуемой природы».
Её имя внесли в список. Поставили галочку. Забыли.
А она шла по серой тропе в очереди таких же мёртвых бедолаг и чувствовала себя не мёртвой — спящей. Будто всё это — сон. Будто сейчас она откроет глаза в своей лаборатории, на жёсткой кушетке, где иногда спала между экспериментами, и увидит привычные стены, привычные приборы, привычный мир, где нет магии, нет тумана, нет арки света в конце дороги.
Но сон не заканчивался.
Тропа петляла — хотя это казалось невозможным: как может петлять дорога, у которой нет ни поворотов, ни развилок? Но Ласир чувствовала: они идут не по прямой. Пространство здесь жило своей жизнью. Оно дышало, сжималось, расширялось, складывалось в складки, как ткань на коленях у портнихи. Каждый шаг отдавался эхом не только в камне — в самой реальности.
— Куда мы идём? — спросила она у женщины, шедшей рядом.
Та не ответила. Даже не повернула головы. Её глаза — пустые, белые, без зрачков — смотрели прямо перед собой. Она была не слепа — она была отсутствующей. Тело шло, но душа — если она у неё была — давно улетела куда-то вперёд, к арке, к свету, к тому, что ждало в конце.
Ласир попробовала заговорить с мужчиной слева.
Тот же результат.
С ребёнком — девочкой лет десяти, с косичками и в разорванном платье.
Девочка посмотрела на неё — на секунду, всего на секунду — и в её глазах Ласир увидела страх. Такой сильный, такой чистый, что у неё самой защемило в груди. Но девочка ничего не сказала. Отвернулась и пошла дальше, вжимая голову в плечи, будто боялась удара.
Ласир перестала задавать вопросы.
Она шла.
Минуту. Час. День. Время здесь тоже было другим. Оно не текло — оно стояло на месте, как вода в затхлом пруду. Ласир не чувствовала голода. Не чувствовала жажды. Не чувствовала усталости — только тяжесть в ногах, которая не проходила и не усиливалась. Просто — была. Фоном. Постоянной, как гул трансформатора в подстанции.
А потом тропа кончилась.
Не резко. Не обрывом. Просто туман расступился, и Ласир увидела то, что ждало впереди.
Арка.
Она парила в воздухе — огромная, высотой в десятиэтажный дом, сложенная из света, который не имел источника. Голубое свечение струилось по её контуру, как вода по водопаду, но не падало вниз — возвращалось наверх, замыкаясь в бесконечный цикл.
Внутри арки — пустота. Не чёрная. Не белая. Абсолютная. Отсутствие всего. Даже туман не смел проникать туда.
Очередь мёртвых подходила к арке, останавливалась на мгновение — и шагала внутрь. Без звука. Без вспышки. Просто — исчезали. Переходили черту, за которой не было ничего.
Ласир остановилась в двадцати шагах от арки.
Она не хотела туда идти.
Всё её существо — учёный, скептик, материалист — кричало: «Это неправильно. Это ошибка. Меня не должно быть здесь». Но ноги не слушались. Они сами несли её вперёд, сантиметр за сантиметром, приближая к светящейся арке, к пустоте, к концу.
И тогда появилась Она.
2.
Ласир не заметила, откуда пришла Дама в чёрном плаще.
Просто — была очередь. А в следующее мгновение — рядом с Ласир уже стояла фигура, которая не вписывалась в серый пейзаж.
Плащ — чёрный, тяжёлый, из материала, который Ласир не могла определить. Не кожа. Не ткань. Не металл. Что-то живое, что дышало и переливалось, как крыло ворона на солнце — если бы здесь было солнце. Капюшон был низко надвинут, скрывая лицо, но из-под него не падала тень — там была только темнота. Глубокая, бесконечная, как колодец без дна.
Руки, которые выглядывали из широких рукавов, были костяными.
Не в перчатках. Не муляж. Настоящие кости — белые, гладкие, с едва заметными трещинами. Пальцы — длинные, с острыми фалангами, похожие на корни старого дерева. Они не сжимались и не разжимались — они просто были, сложенные в спокойном, почти молитвенном жесте.
Дама в чёрном плаще не шла. Она стояла. И всё же Ласир казалось, что она движется — не в пространстве, во времени. Что она была здесь всегда, просто скрытая туманом. Что она ждала именно Ласир. Именно сейчас.
— Ты, — сказала Дама.
Голос шёл не из-под капюшона. Он возникал в голове Ласир, минуя уши, минуя сознание, вплетаясь прямо в мысли. Он был низким, грудным, с лёгкой хрипотцой — как у женщины, которая много курила или много говорила на ветру. Но в нём не было угрозы. Была только уверенность. Такая абсолютная, такая всепоглощающая, что спорить с ней казалось таким же бессмысленным, как спорить с гравитацией.
Ласир хотела спросить: «Кто ты?». Или: «Что тебе нужно?». Или: «Где я?».
Но вместо этого — просто охнула.
Тихо. Почти беззвучно. Воздух вышел из лёгких — тех, которых у неё здесь не было, но ощущение осталось, — и застыл в тумане маленьким облачком.
Дама услышала.
Она протянула руку — левую, костяную, с тонкими, как спицы, пальцами. В раскрытой ладони лежала ветвь.
Серебряная.
Не настоящая — Ласир видела разницу. Ветвь была сделана из металла, но такого тонкого, такого живого, что казалось: если дунуть, она закачается на ветру. Три крошечных листа — два на концах, один в середине — отливали голубым, тем же цветом, что и арка. Они не были плоскими — они были объёмными, с прожилками, с капельками росы, которая не высыхала.
Ветвь дышала.
Ласир видела, как пульсирует свет в её прожилках — слабо, ритмично, в такт чему-то, чего она не слышала. Может быть, в такт сердцебиению Дамы. Может быть, в такт самой смерти.
— Принеси мне мою книгу, — сказала Дама. — И я верну тебе утраченное.
Ласир смотрела на ветвь. На костяные пальцы, которые держали её. На темноту под капюшоном, где, наверное, должны были быть глаза.
— Какое утраченное? — спросила она. Голос дрожал — впервые в жизни. Ласир не помнила, чтобы когда-нибудь боялась. Эксперименты, взрывы, смертельные риски — всё это было работой. Она умела считать вероятность, оценивать угрозу, отключать страх, как ненужный процесс. Но здесь не было формул. Не было вероятностей. Был только туман, арка и женщина из костей и тьмы.
Дама молчала долго. Так долго, что Ласир уже решила — ответа не будет.
— Всё, — сказала Дама наконец. — Я верну тебе всё, что ты потеряла. Мир. Тело. Имя. Смысл.
Ласир усмехнулась — нервно, одними уголками губ.
— А если я откажусь?
— Тогда ты войдёшь в арку, — Дама кивнула в сторону голубого света. — И станешь ничем. Как те, кто прошёл до тебя. Как те, кто пройдёт после. Ни боли. Ни памяти. Ни сожаления. Только пустота.
— Звучит неплохо, — сказала Ласир. — Спокойно.
— Спокойно, — согласилась Дама. — Но ты не ищешь покоя. Ты ищешь ответы. Всегда искала. С тех пор как впервые взяла в руки скальпель. С тех пор как поняла, что мир можно переделать.
Ласир замерла.
Откуда она знала про скальпель? Про детство? Про ту ночь, когда Ласир, двенадцатилетняя девочка, вскрыла мёртвую мышь, чтобы понять, как работают кости?
— Я знаю всё, — ответила Дама на незаданный вопрос. — Я — закон этого мира. А закон помнит каждого, кто когда-либо заключал сделку.
— Я не заключала никакой сделки.
— Ты жила, — Дама сделала шаг ближе. Туман расступился перед ней, как море перед пророком. — Это уже сделка. Ты дышала. Ты ела. Ты спала. Ты любила. Ты ненавидела. Всё это — сделки с миром. И когда-нибудь мир требует плату. Твоя плата — книга.
Она снова протянула ветвь.
Серебро блеснуло в голубом свете арки. Листья шевельнулись — будто от ветра, которого не было.
Ласир подумала.
Она думала о своей лаборатории. О проекте «Точка». О том, как три года жизни вложила в расчёты, в симуляции, в бесконечные проверки и перепроверки. О том, как всё рухнуло за три секунды. О том, как давление рождающейся звезды сжало её в точку — и она не успела даже испугаться.
Она думала о своих коллегах. Об Эмили, которая всегда оставляла ей кофе на столе. О Марке, который шутил даже во время аварий. О стажёре Джейсоне, который назвал её «миссис Холодное Сердце» за глаза — и которого она всё равно научила всему, что знала.
Они умерли.
Все.
Сорок четыре человека сжались в точку вместе с ней. Сорок четыре судьбы. Сорок четыре истории. Сорок четыре доказательства того, что наука не всесильна.
— Где мои коллеги? — спросила Ласир. — Они тоже здесь? В этой очереди?
Дама покачала головой. Капюшон колыхнулся, и из-под него на секунду показался череп — белый, гладкий, без единой царапины. Глазницы были пустыми, но Ласир знала: её видят. Оценивают. Взвешивают.
— Их нет, — сказала Дама. — Они вошли в арку. У них не было выбора.
— Почему у меня есть?
— Потому что ты — не совсем мёртвая, — Дама протянула ветвь ещё ближе. — Твои импланты сохранили часть сознания. Достаточно, чтобы заключать сделки. Достаточно, чтобы выбирать.
Ласир посмотрела на свои руки. Серебряные и чёрные линии под кожей пульсировали — слабее, чем в её мире, но всё ещё пульсировали. Сеть. Паутина. Карта неизвестной территории.
— Что за книга? — спросила она.
— Моя, — ответила Дама. — Её украли. Я хочу вернуть.
— Почему ты сама не можешь?
— Потому что я — закон, — в голосе Дамы впервые проскользнуло что-то похожее на горечь. — Закон не может касаться того, что нарушает закон. Это парадокс. Я не могу взять книгу, потому что книга — часть меня. А часть себя нельзя украсть. Только потерять.
Она замолчала.
Ласир смотрела на ветвь. Серебряную. Тонкую. Опасную.
Всё в ней кричало: не бери. Учёный, скептик, материалист — они выстроились в очередь и хором твердили: «Сделки с неизвестным — всегда риск. Оцени вероятность. Посчитай издержки. Не бери, пока не поймёшь условия».
Но другая часть Ласир — та, что толкнула её в науку, та, что заставила работать над реактором, который мог дать человечеству бесконечную энергию, та, что не боялась умереть ради знания, — шептала: «Возьми. Это шанс. Единственный».
— Я не доверяю тебе, — сказала Ласир.
— Правильно, — ответила Дама. — Доверие — роскошь для живых. Ты мертва, Ласир Хал. У тебя нет права на доверие. Только на выбор.
Она протянула ветвь в последний раз.
Ласир протянула руку.
Пальцы коснулись серебра — и мир взорвался голубым светом.
3.
Город Самри. Семь часов сорок минут утра. Четыре дня спустя.
Она очнулась на мостовой.
Первое, что она почувствовала — боль. Не ту, когда ударилась или порезалась. Другую. Глубокую. Будто кто-то разобрал её на части и теперь собирал заново, путая левое с правым, верх с низом.
Второе — холод. Мостовая была каменной, серой, покрытой тонкой коркой льда. Самри — город, где даже летом не бывает тепло.
Третье — звук. Гул. Низкий, вибрирующий, похожий на работу мощного трансформатора. Гул приближался.
Ласир открыла глаза.
Она лежала на боку, лицом вниз. Левая щека прижималась к холодному камню, правый глаз видел только серые плиты и тёмную жидкость, растекающуюся по ним. Кровь. Её кровь. Или не её.
Она попыталась пошевелиться.
Рука — левая — дёрнулась, послушная, но странно лёгкая. Ласир подняла её перед лицом и замерла.
Это была не её рука.
Слишком белая. Слишком гладкая. Без шрамов. Без родинок. Без созвездия Ориона на тыльной стороне ладони. Вместо этого — швы. Тонкие, едва заметные, идущие по сгибам, по суставам, по тому месту, где кисть переходила в запястье. Кожа была не живой — она была сшита. Из кусочков. Как лоскутное одеяло.
— Что... — прошептала Ласир.
Голос был чужим. Механическим. С лёгкой металлической ноткой, как у динамика, через который передают сигнал.
Она попыталась сесть.
Не получилось.
Тело не слушалось — не потому, что было ранено. Потому что оно было собрано неправильно. Ласир чувствовала: её ноги — там, где должны быть руки. Её руки — там, где должны быть ноги. Внутренности перемешаны. Позвоночник перекручен.
Она лежала на мостовой, глядя на чужую руку, и медленно, очень медленно понимала: она не в своём теле. Она в теле кого-то другого. Или чего-то другого.
Гул приблизился.
Стригим — машина на магнитной подвеске, похожая на чёрную стрекозу с затемнёнными стёклами — затормозил в метре от её головы. Воздух загудел сильнее, и Ласир почувствовала, как её волосы — не её, чужие, длинные и седые — зашевелились от статического электричества.
Из машины вышел мужчина.
Крупный. Грузный. В дорогом пальто, под которым виднелся бронежилет. Лицо красное — от холода или от злости. Он обошёл стригим, остановился, глядя на то, что осталось от Ласир, и выругался.
— Чёртова кукла.
Он наклонился, разглядывая вмятину на капоте. Глубокая. Металл погнулся, краска облезла. Ласир увидела это с земли — странный угол обзора, смещённый, будто камера слежения сломалась.
— Такую вмятину оставила, — мужчина сплюнул на мостовую. — Где твой хозяин?
Ласир открыла рот, чтобы ответить, что у неё нет хозяина, что она — Ласир Хал, биоинженер, что её сжало в точку давлением звезды, что она не должна быть здесь, в этом теле, на этой мостовой.
Но из горла вырвалось другое.
— Хозяйка в магазине.
Голос был механическим, плоским, без интонаций. Но слова — не её. Ласир не выбирала их. Они пришли сами, как рефлекс. Как команда, вшитая в этот чужой мозг.
Мужчина нахмурился.
— В каком?
Он нагнулся, схватил её за волосы — длинные, седые, собранные в когда-то аккуратный пучок, а теперь растрёпанные и грязные — и приподнял. Ласир увидела остатки своего тела. Рука — справа. Нога — слева. Туловище — посередине, расколотое, как яйцо. А чуть дальше, уже на проезжей части, часть бедра, оторванная по самую кость.
Её новое тело было куклой.
Она поняла это окончательно, когда мужчина спросил:
— Ну? Я жду.
И её уцелевшая рука — левая, та, которую она рассматривала минуту назад — поднялась сама собой и указала на вывеску через дорогу.
«Чёрная ведьма».
Магазин кожгалантереи.
Кожа. Галантерея. Смерть, перешитая в ремесло.
Ласир не знала этого места. Не знала этого мира. Но тело, в котором она оказалась, знало. Оно жило здесь. Принадлежало кому-то. Любило. Страдало. Умирало.
И теперь — умерло окончательно.
Дверь магазина открылась.
Скрип — противный, ржавый, как будто петли не смазывали сто лет. Из темноты выбежала женщина. Приземистая, сгорбленная, с седыми волосами, собранными в такой же пучок, как у куклы. Она была старой — настолько старой, что возраст потерял смысл, превратившись просто в «много». Её лицо было изрезано морщинами, руки тряслись, глаза — красные, опухшие — смотрели на разбросанные части тела с такой болью, что у Ласир защемило в груди.
— Доченька, — прошептала старуха. — Доченька, доченька...
Она упала на колени прямо в лужу крови, начала собирать куски — руку, ногу, часть туловища, — прижимать их к себе, гладить мёртвую кожу, плакать.
— Моя доченька... моя девочка...
Мужчина в пальто поморщился.
— Эй, старая, — он кинул голову куклы — Ласир почувствовала, как мир перевернулся, как она пролетела три метра и приземлилась в чьи-то дрожащие руки. — Твоя «доченька» помяла мою машину.
Старуха не ответила. Она смотрела на лицо куклы — стеклянные глаза, неподвижные, пустые, губы, сомкнутые в тонкую линию, щёки, на которых выцвел румянец. Она гладила эти щёки, шептала что-то, и слёзы капали прямо на фартук её платья — старого, чёрного, в заплатках.
— Она тебя не слышит, — раздался голос с порога.
Ласир увидела её.
Эльфийка.
Она стояла в дверях «Чёрной ведьмы», прислонившись плечом к косяку. Высокая — выше старухи на голову, выше мужчины в пальто почти на полголовы. Заострённые уши торчали из-под коротких чёрных волос, глаза — янтарные, с вертикальным зрачком, как у кошки или змеи — смотрели на происходящее с ленивым, почти скучающим интересом.
На руках у неё были техно-перчатки — тонкие, из чёрной ткани, с мерцающими зелёными узорами, которые переливались при каждом движении. Такие перчатки Ласир видела только в концепт-артах будущего. В её мире они не существовали. Здесь — были реальностью.
— Она вообще никого не замечает, кроме неё, — эльфийка кивнула на старуху. — И никогда не замечала. Даже когда была живой.
Она спустилась по каменным ступеням — легко, почти танцуя — и подошла к машине. Провела пальцами по вмятине. Зелёные узоры на перчатках вспыхнули, загудели. Щёлкнула пальцами.
Возникла панель.
Голографическая. Прозрачная. С мигающими символами, которых Ласир не узнала — не китайский, не арабский, не иероглифы. Магические руны. Она видела такие только в играх и фэнтези-книгах. Здесь они были настоящими.
Эльфийка прошлась пальцами по панели — быстрыми, точными движениями. Металл под её руками застонал, заскрипел — и выровнялся. Вмятина исчезла, как будто её никогда не было. Краска восстановилась. Даже грязь смылась.
— Всё, лети отсюда, — эльфийка отряхнула руки. Зелёная пыль посыпалась на мостовую. — Пока её сын не пришёл. А то голову оторвёт.
Мужчина в пальто набычился.
— Ты хоть знаешь, кто я...
— Я не знаю, кто ты, — эльфийка остановила его жестом. Обычным. Не магическим. Но мужчина замер — как вкопанный. — А вот её сын — Чёрный Картак. Жнец правительства. Приходит по приказу. Уничтожает по приказу. Тебе оно надо?
Лицо мужчины изменилось. Бледность разлилась по щекам, губы сжались, глаза расширились. Он сделал шаг назад, потом другой.
— Извините, — сказал он, обращаясь к старухе. — Извините... я не знал...
Он сел в стригим и уехал. Гул стих. Тишина опустилась на улицу — тяжёлая, плотная, как туман на тропе.
Ласир лежала в руках у старухи, смотрела на небо — серое, низкое, без солнца — и ждала.
Эльфийка подошла к ней. Наклонилась. Янтарные глаза вгляделись в стеклянные зрачки куклы.