Свет Мира. Ребёнок Тьмы

Глава 2: Тот, у кого нет имени

Горы Кха-Дронг. Пять лет спустя. Год 5143 от Основания.

Он научился просыпаться до рассвета.

Не потому, что хотел встретить солнце — солнечный свет не проникал в каменное чрево горы никогда, даже в полдень, когда за его пределами мир купался в золотых лучах. Он научился просыпаться потому, что только в эти короткие, полные животного ужаса минуты между глубокой ночью и тем моментом, когда драконы начинали ворочаться в своих золотых гнёздах, он мог существовать. Не выживать — существовать. Не сжиматься в комок в ожидании пинка — дышать. Не бояться каждого шороха — слышать.

Ниша, которую он выдолбил собственными маленькими, окровавленными пальцами в мягком камне между двух массивных золотых плит, пахла холодом. Не тем холодом, что заставляет стучать зубами — здесь было тепло, потому что драконьи тела нагревали воздух, превращая скалу в подобие печи. Это был другой холод. Холод одиночества. Холод забвения. Холод той части мира, которая существует только для того, чтобы её не замечали.

Ниша пахла сыростью, мхом, который рос в трещинах камня, и им самим — тем особым, въедливым запахом страха и одиночества, который пропитал его лохмотья, кожу, волосы, самую душу. Здесь, в этой тесной, как могила, расщелине, его никто не видел. Здесь он мог дышать, не вздрагивая от каждого шороха. Здесь он мог плакать — тихо, беззвучно, чтобы слёзы не привлекали внимание. Здесь он мог быть слабым, не боясь, что слабость будет наказана.

Имени у него не было.

Он помнил этот факт так же ясно, как помнил холод камня под спиной и голод, который никогда не уходил полностью, даже после того, как удавалось украсть кусок хлеба из драконьих отбросов. Имя — это то, что дают родители. Это слово, которое мать шепчет над колыбелью, которое отец выкрикивает, когда учит делать первые шаги. Это вибрация, с которой человек входит в мир и с которой он покидает его.

У него не было ничего этого.

Старшие драконы называли его «оно». Варгис, сын патриарха, именовал его «выродком» или «отродьем Тьмы», и эти слова всегда произносились с таким презрением, что даже стены, казалось, содрогалась от отвращения. Ящеры-слуги, бросавшие ему объедки с таким видом, словно кормили бездомную собаку, называли его «тварью» — и в этом слове не было ничего, кроме животного отвращения. А однажды Аурелия, холодная и прекрасная, проходя мимо его ниши, бросила ему под ноги огрызок яблока и процедила: «Жри, пустота». Эти слова запомнились ему лучше всех — не потому, что были жестокими, а потому, что в них не было ненависти. Только равнодушие. Только признание того, что он — ничто. Даже не заслуживающий ненависти.

Матери он не знал. Её безжизненное тело унесли в первый же день; может быть, это была она, а может, кто-то другой — он не мог вспомнить. В памяти сохранились лишь обрывки: холодные руки, коснувшиеся его лба (или это был сон?); странный запах — приторно-сладкий, тошнотворный — который он потом научился узнавать за версту; и тихий, каркающий смех, эхом разносившийся по каменному мешку. Смех, который становился громче, когда он плакал, и тише, когда он замолкал. Смех, который научил его молчать.

Пять лет.

Он не ведал, много это или мало. Время здесь было текучим, как смола, которая не застывает, а течёт бесконечно, растягивая секунды в вечность. Он знал лишь одно: никто ни разу не назвал его по имени. Никто ни разу не спросил, как его зовут. Никто ни разу не задумался о том, что у него может быть имя.

Из его убежища — этой тесной, тёмной щели между плитами золотого обсидиана — открывался вид на главный зал. Там, у кратера с вечно кипящей лавой, грелись обитатели логова. Лава пульсировала в такт их дыханию, поднимаясь и опускаясь, как живое сердце, и в её багровом свете драконья чешуя отливала медью и золотом.

Аурелия кормила своего детёныша — толстого, лоснящегося дракончика с мягкой, ещё не затвердевшей чешуёй и глупыми, ещё не осознавшими мир глазами. Он довольно жмурился, посасывая молоко из серебряного сосуда, инкрустированного рубинами, которые мерцали в свете лавы, как капли крови. Сосуд был древним — его выковали ещё в те времена, когда драконы только начинали собирать свои сокровища, и он хранил тепло материнского молока лучше любой магии.

Мальчик смотрел на них, и в груди зарождался холод.

Не физический — тот самый, что превращает сердце в камень, в кусок льда, который не могут растопить ни тепло лавы, ни жар драконьих тел. Холод затравленного зверя, который понимает: он чужой в этой стае. Он не из их крови, не из их породы, не из их мира. Он — ошибка, которую природа забыла исправить, сорняк, который вырос в трещине между плитами, и который рано или поздно вырвут с корнем.

Голод терзал его постоянно.

Это был не тот голод, который испытывают люди, пропустившие обед, — ноющий, терпимый, утоляемый куском хлеба. Это был голод существа, которое никогда не ело досыта, которое привыкло, что еда — это роскошь, а сытость — недостижимая мечта. Желудок его, маленький и измученный, давно перестал подавать сигналы — он просто болел, глухо, ноюще, постоянно. Иногда боль становилась такой сильной, что он сворачивался калачиком в своей нише, прижимал колени к подбородку и терпел. Терпел, потому что другого выхода не было.

Еду приносили раз в два-три дня — объедки с драконьего стола. Кости с остатками мяса, которые ящеры-слуги бросали в его сторону, даже не глядя, куда попадёт подачка. Засохший хлеб, который размокал в лужах, превращаясь в грязное месиво, которое всё равно приходилось есть. Иногда — фрукты, червивые и подгнившие, но сладкие, и тогда он растягивал удовольствие на часы, откусывая по крошечному кусочку, наслаждаясь каждым мгновением.

Иногда он решался на кражу, пробираясь к остывшим остаткам трапезы, когда драконы уходили спать в свои гнёзда. Он крался бесшумно, как тень, — навык, который пришёл к нему сам собой, без учителей, — и его маленькие босые ноги скользили по холодному камню, не издавая ни звука.

Но всякий раз его ловили.

Вчера поймали вновь.

Варгис, молодой самец на пике жестокой силы — его чешуя блестела, как новое золото, мускулы перекатывались под кожей, как стальные канаты, — наступил ему на руку.

Нечаянно? Мальчик не был в этом уверен. Тяжелая, усеянная шипами лапа опустилась на его запястье с той медленной, ленивой жестокостью, которая бывает у хищников, играющих с добычей. Варгис наклонил голову — его жёлтые глаза с вертикальными зрачками сверкнули в темноте — и с холодным, изучающим любопытством наблюдал, как тонкие, хрупкие косточки хрустят под его весом. Хруст был тихим, но в тишине подземелья он прозвучал как выстрел.

Мальчик не издал ни звука.

Он давно усвоил жестокую науку этого логова: крик лишь раззадоривает палача. Стон — приглашает к новому удару. Слеза — просьба о пощаде, которой не будет. Надо молчать. Надо стать камнем. Камни не чувствуют боли. Камни не плачут. Камни не умирают — их просто передвигают с места на место.

— Выродок, — прошипел Варгис, и его дыхание — горячее, пахнущее сырым мясом и серой — опалило мальчику лицо. — Пресмыкайся внизу, червь. Жри наши отбросы и благодари за то, что мы позволяем тебе дышать одним с нами воздухом. Понял?

Он надавил сильнее — и кости, уже надломленные, захрустели с новой силой. Боль была белой, ослепительной, такой, что мир перед глазами померк. Но мальчик не закричал. Не застонал. Только закусил губу так сильно, что кровь — тёмная, почти чёрная — потекла по подбородку, капая на золотые плиты.

Варгис отпустил руку лишь тогда, когда убедился, что мальчик не проронит ни слезинки.

Он удовлетворённо фыркнул и ушёл, тяжело ступая по камням, — его когти оставляли глубокие царапины в полу, которые не затягивались, как шрамы на старом лице.

Тот и не проронил.

Он уполз в свою щель, волоча искалеченную конечность, оставляя на золотых плитах тёмный, липкий кровавый след. Кровь была густой, почти чёрной — такой же, как у тварей, что жили в глубине гор, в тех пещерах, куда даже драконы боялись заходить. Он смотрел на этот след, когда заползал в убежище, и думал: может быть, она и правда чёрная? Может быть, он и правда не человек? Может быть, драконы правы, и он — чудовище, которому нет места среди живых?

Эту мысль он прогнал так же, как прогонял голод и боль — усилием воли, которая была единственным его богатством.

Сейчас рука невыносимо болела.

Пульсирующая боль поднималась к плечу, смешиваясь с тошнотой, с головокружением, с тем липким, всепоглощающим чувством, когда кажется, что сейчас потеряешь сознание. Кость была сломана в двух местах — он это знал, потому что слышал хруст, потому что чувствовал, как осколки трутся друг о друга при каждом движении. Рука распухла, посинела, и пальцы на ней — три из пяти — онемели, стали чужими, не своими.

Мальчик прижимал её к груди — осторожно, чтобы не причинить себе ещё больше боли, — и смотрел на сытого, ухоженного детёныша Аурелии. Тот уже закончил есть и теперь спал, свернувшись калачиком, положив морду на лапы. Его чешуя блестела, как полированное золото, и он улыбался во сне — наверное, ему снилось что-то хорошее. Может быть, полёт. Может быть, охота. Может быть, будущее, в котором он станет великим драконом, чьё имя будут помнить тысячелетия.

Знает ли он, что кто-то живёт в щели между плитами? — подумал мальчик. Знает ли он, что кто-то каждую ночь смотрит на его сны и завидует? Не его богатству, не его силе — его теплу. Его теплу, которого у меня никогда не было.

Все золотые драконы были едины в своей ненависти к нему. Это было единственное, в чём они сходились — патриарх, его дети, слуги, даже те, кто никогда не видел его лица, но слышал о «выродке» и пропитывался отвращением. Единство в ненависти — это тоже единство, и оно скрепляло клан сильнее, чем кровные узы.

Все, кроме одного.

Кха-Дронг, патриарх, иногда останавливал на нём долгий, изучающий взгляд. В выцветших янтарных глазах — таких старых, что они помнили времена, когда люди ещё жили в пещерах, — не было злобы. Только усталость. Та особая, древняя усталость существ, которые живут слишком долго, видят слишком много и уже не верят ни в добро, ни в зло. И что-то, отдалённо напоминающее жалость. Сожаление. Отражение того, каким он сам был когда-то.

Мальчик не верил в жалость. Для него она была лишь иной формой презрения: тебя не били, потому что ты слишком ничтожен даже для побоев. Тебя не замечали, потому что ты — пустое место. Тебя не кормили, потому что твоя жизнь не имеет цены.

Но была Лисандра.

Маленькая драконица, дочь Варгиса. Ей было года три — она ещё не умела как следует летать, и её крылья, маленькие и нежные, иногда складывались неправильно, заставляя её падать с насестов. Она была тоненькой, ещё не успевшей проникнуться всеобщей ненавистью, ещё не научившейся смотреть на мир сквозь призму расовой гордости. Иногда, улучив момент — когда отец уходил на охоту, когда мать дремала в своём гнезде, когда слуги отворачивались, — она приносила ему еду. Краюху хлеба, ещё тёплую, пахнущую дрожжами и медом. Горсть орехов, которые она собирала в пещерах, рискуя провалиться в расщелину. Кусочек сыра, который она отрывала от своей порции, оставляя себе меньше.

Не говоря ни слова — её язык всё ещё не был достаточно гибок для фраз, а может, она боялась, что её услышат, — она оставляла приношение у входа в его убежище и бесшумно исчезала, растворяясь в тенях коридора, как маленький золотой призрак. Иногда она задерживалась на секунду, заглядывая в щель, и её глаза — зелёные, как весенняя листва, — встречались с его чёрными. В них не было страха, не было брезгливости, не было жалости. Только вопрос: «Почему ты живёшь там? Почему ты не выходишь?»

Она не понимала. Она была слишком маленькой для понимания таких вещей.

Сегодня она не пришла.

Мальчик ждал её весь день — с того момента, как проснулся, до того, как лава в кратере начала тускнеть, сигнализируя о наступлении ночи. Он прислушивался к шорохам в коридоре, к лёгким шагам, которые могли принадлежать только ей, к тихому дыханию, которое могло быть её. Всё напрасно.

Наверное, запретили. Наверное, Варгис заметил, что его дочь куда-то ходит, и приказал не приближаться к «выродку». Или Аурелия — она была умнее брата, она могла догадаться, могла проследить, могла наказать.

Мальчик сжался в комок, обхватив больную руку здоровой.

В животе урчало от голода — громко, требовательно, так, что, казалось, эхо разносится по всему залу. Где-то в глубине его существа, там, где у других детей живут воспоминания о материнских объятиях, где теплятся первые улыбки и звучат колыбельные, у него зияла пустота. Холодная, чёрная, огромная. Пустота, которую не могли заполнить ни еда, ни тепло, ни даже редкие моменты, когда он забывался сном и видел море — то самое, которого никогда не видел, но которое почему-то снилось ему каждую ночь.

Иногда ему начинало казаться, что эта пустота шевелится.

Что внутри него живёт кто-то ещё — не он, а другой, древний, голодный и терпеливый. Кто-то, кто ждёт своего часа за тонкой стенкой его сознания, кто копит силы в темноте, кто говорит с ним шёпотом, когда он засыпает. Этот «кто-то» сулил силу. Он сулил месть. Он сулил день, когда все, кто смеялся над ним, кто бил его, кто называл выродком, будут лежать у его ног и умолять о пощаде.

Мальчик боялся этого «кого-то». Боялся его холодного голоса в голове, который звучал так отчётливо, словно кто-то стоял рядом и шептал ему на ухо. Но ещё больше он боялся одиночества, которое этот «кто-то» обещал заполнить. Потому что одиночество было единственным, что он знал с рождения. Оно было его домом. Его семьёй. Его именем.

— Почему? — прошептал он в темноту, и его голос — тонкий, детский, дрожащий — разбился о каменные стены, рассыпался на осколки. — Почему я такой? За что?

Тьма не ответила. Но в её молчании была тишина, которая говорила громче любых слов: «Ты такой, потому что иного выбора не было. Ты такой, потому что мир жесток. Ты такой, потому что никто не пришёл тебя спасти».

Далеко в Империи Вальтера не смыкала глаз, глядя в потолок своей опочивальни, и думала о ребёнке, которого оставила в горах. Каждую ночь, прежде чем уснуть, она произносила мысленно его имя — то, которое сама придумала, но не успела подарить.

— Аринал, — шептала она в пустоту. — Я вернусь за тобой. Обещаю.

А в горах мальчик без имени истекал кровью в одиночестве и плакал беззвучно, прижимая к груди золотую чешуйку, которую уронила Лисандра, когда в последний раз приносила ему хлеб.

И даже багровая лава в кратере горела тусклее этой ночью, словно сама стихия оплакивала его несбывшуюся жизнь, его потерянное детство, его имя, которое никто не произнёс.

Глава 3: Решение Царицы Ночи

Империя Дарада. Тронный дворец. Год 5143 от Основания.

Ларг вернулся с севера через семь дней.

Его лошадь — гнедая кобыла по кличке Вьюга, выведенная в северных степях специально для дальних переходов, — была загнана до мыльного пота, её бока ходили ходуном, а из ноздрей вырывались клубы пара, смешанного с кровью. Копыта её стучали по каменным плитам дворцового двора как погребальный барабан, и стражники, видавшие виды, отводили взгляды, потому что не могли смотреть на эту агонию. Лошадь едва держалась на ногах, её голова поникла, глаза закатились, но капитан гнал её вперёд, не давая остановиться, не давая упасть, не давая умереть до того, как весть будет доставлена.

В его сердце клокотала ярость. Не та горячая, взрывная, что застилает глаза и толкает на безрассудства, — холодная, выверенная, накопленная за семь дней пути, за семь дней, когда он смотрел на север и думал о мальчике, которого оставил в горах.

В этот раз, на пятый год, он готовился к худшему. И худшее превзошло все его ожидания.

Прошлой весной, когда он приезжал с инспекцией, мальчик был худым, но хотя бы живым. Он прятался в своей щели, вздрагивал при каждом звуке, но в его чёрных глазах ещё теплилась искра — та самая, которая отличает живое от мёртвого, надежду от отчаяния, человека от куска мяса. Ларг тогда подумал: «Ничего, выдержит. Ещё год. Ещё один год, и я смогу что-то сделать».

Ошибся.

Мальчик был худ до прозрачности. Кожа обтягивала кости так плотно, что можно было пересчитать каждое ребро — их было двенадцать пар, как у всех, но они выступали под кожей, как клавиши древнего инструмента, на котором никто никогда не играл. Позвонки вырисовывались на спине, когда он сидел, согнувшись в три погибели, и казалось, что ещё немного — и кожа порвётся, и кости вывалятся наружу, как из мешка.

Руки и ноги покрывали синяки — старые, жёлтые, с зелёными краями, и свежие, багрово-чёрные, с фиолетовыми разводами, которые расползались под кожей, как чернила на промокшей бумаге. Некоторые были размером с ладонь Ларга — огромные кровоподтёки, уходившие глубоко в мышцы, такие, что даже прикосновение причиняло невыносимую боль.

Одна рука, распухшая, неестественно вывернутая, была сломана в двух местах.

Ларг не был лекарем, но он знал, как выглядят переломы — повидал их на войне, где кости ломались чаще, чем мечи. Кость предплечья была сломана чисто — осколки не сместились, но и не срослись. А вот запястье... запястье было раздроблено. Там, где должны были быть целые косточки, хрустела крошка, и даже при самом бережном прикосновении мальчик зажмуривался, и из его плотно сжатых губ вырывался сдавленный, едва слышный стон.

В такой руке нельзя было держать ложку. Нельзя было опираться на неё, когда ползёшь. Нельзя было даже поднести её к губам, чтобы слизывать кровь, которая сочилась из ран под ногтями.

Глаза мальчика — огромные, чёрные, бездонные — уставились на Ларга с таким животным ужасом, что у капитана остановилось сердце. В этих глазах не было узнавания — только страх. Только ожидание удара. Только готовность сжаться в комок, спрятаться, исчезнуть, стать невидимым.

— Не бей, — беззвучно прошептал он одними губами. Его голос не работал — горло пересохло, язык распух, связки отказали. Но Ларг прочитал по губам: — Я ничего не крал.

Ларг сглотнул комок ярости и стыда. Ярости — на драконов, которые это сделали. Стыда — на себя, который не вмешался раньше. На Вльтеру, которая не приказала. На весь мир, который смотрел на это и отворачивался.

— Я не бить, — выдавил он, чувствуя, как слова застревают в горле. — Я пришёл проведать. Госпожа Вальтера велела.

Мальчик не поверил. Он сжался ещё сильнее, втянул голову в плечи, прижал колени к подбородку, пытаясь стать маленьким, незаметным, невидимым. Он закрыл глаза — чёрные, бездонные провалы — и замер, как зверёк, который притворяется мёртвым в надежде, что хищник потеряет интерес.

И тогда Ларг увидел то, что заставило его забыть о страхе перед драконьим гневом, забыть о приказе Вльтеры, забыть о собственной безопасности.

На каменном выступе рядом с нишей лежала маленькая золотая чешуйка.

Драконья чешуя — такая, какие теряют детёныши, когда растут. Она была размером с ноготь мизинца, тонкая, полупрозрачная, с едва заметными прожилками рун, которые появляются на чешуе только у чистокровных золотых драконов. Рядом — засохшая, покрытая белой и зелёной плесенью лепёшка. Хлеб, который когда-то был свежим, а теперь превратился в твёрдый, как камень, комок, который невозможно было разжевать.

Кто-то пытался помочь.

Кто-то маленький и добрый сердцем — кто-то, кто ещё не научился ненавидеть, кто ещё не понял, что этот мальчик — «выродок», которого следует избегать. Кто-то, кто рисковал — возможно, не понимая, чем рискует, — чтобы принести еду тому, кто голоден, и тепло тому, кто замёрз.

Но помощь запоздала.

Лепёшка заплесневела. Чешуйка потеряла блеск. И мальчик, который, возможно, ждал этого маленького золотого посланца, надеялся, что она придёт снова, — уже не ждал. Его глаза говорили: он перестал надеяться.

Ларг выскользнул из зала и побежал.

Он бежал так быстро, как никогда в жизни — не оглядываясь, не разбирая дороги, спотыкаясь о камни, срывая ногти, пытаясь удержать равновесие на крутых спусках. Ветер свистел в ушах, сердце колотилось где-то в горле, лёгкие горели огнём. Он бежал, потому что если бы пошёл шагом — не успел бы. Если бы задержался ещё на минуту — сошёл бы с ума.

Внизу, в долине, его ждала лошадь — отдохнувшая, накормленная, готовая к обратному пути. Ларг вскочил в седло и понёсся на юг, в столицу, к Вльтере, к единственной, кто мог принять решение.