Ягиня из Бухгалтерии

1. Исчезновение

Каждый хотя бы раз в жизни мечтал проснуться единственным человеком на планете. Не просто уехать, не спрятаться в лесной чаще, а именно исчезнуть – раствориться в небытии этого мира, чтобы наконец-то зажить в своё удовольствие, не оглядываясь на чужие желания, не подстраиваясь под ритм чужого дыхания. Представлялось это всегда как праздник: ходить по магазинам, брать всё, что душе угодно, не ловя на себе косых взглядов продавщиц и ревнивых вздохов таких же покупателей. Засыпать в роскошном люксе самого дорогого отеля под аккомпанемент багрового заката, разлившегося по небу, как масляная краска по холсту. Встречать рассвет в запрещённых, огороженных колючей проволокой местах, где природа хранила свою первозданную дикость, куда раньше не пускали ни за какие деньги. И чтобы за это ничего не было – ни платы, ни расплаты, ни горького послевкусия вины.

А в один прекрасный июльский день мне нужно было просто продлить медицинскую книжку. Обычная, скучная формальность, без которой нельзя было выйти на работу. Встать в пять утра, когда город ещё спал тяжёлым предрассветным сном, и ехать на другой конец города, в серое здание санэпидстанции, где всегда пахло хлоркой и казённым равнодушием.

Под любимый плейлист, в котором перемешались старые инди-группы и новая электроника, я неспешно шла до остановки. Июльское солнце уже начинало припекать, хотя до зенита было далеко; его косые лучи чертили на асфальте длинные, искажённые тени деревьев, похожие на пальцы спящих великанов. Утренняя дрёма ещё не отпустила меня – та сладкая, вязкая полусонность, когда мысли текут медленно, как патока, а тело движется по привычному маршруту на автопилоте. Ожидая автобус и листая новую книгу на телефоне – какой-то скандинавский детектив, где действие происходило в бесконечной зимней темноте, – я даже не обратила внимания на необычную тишину. Она вошла в моё сознание не сразу, а постепенно, как вода, просачивающаяся сквозь плотину. Прислонилась головой к прохладному стеклу остановочного павильона – и провалилась в сон. Глубокий, без сновидений, такой, какой бывает только после бессонной ночи или когда организм берёт своё вопреки любым обстоятельствам.

Меня разбудил резкий, неестественный в этой тишине звук упавшего телефона. Пластик гулко стукнулся о бетон, и этот звук показался мне оглушительным, нарушившим какой-то негласный запрет. Я нагнулась, подняла его, взглянула на экран – и сердце ёкнуло, пропустило удар, а потом забилось где-то в горле, часто и панически. Было 15:30. Я проспала больше десяти часов, прислонившись к грязному стеклу на автобусной остановке. Автобуса не было. На улице – тоже никого. Совсем.

Тишина стояла густая, абсолютная, будто весь мир… проспал. Но не так, как спят города ранним воскресным утром, когда редкие прохожие ещё не вышли на улицы. Это была тишина заброшенности. В ней не было даже фонового гула города – того низкочастотного рокота, который обычно не замечаешь, но который всегда есть: далёкий шум машин, чьи-то шаги, обрывки разговоров, хлопанье дверей, лай собак, воркование голубей на карнизах. Сейчас не было ничего. Абсолютный ноль. Казалось, сама Вселенная затаила дыхание.

Посидев на остановке ещё несколько минут, сжимая в руке телефон и тупо глядя на экран, где время упрямо перевалило за четыре часа, я попыталась обдумать ситуацию рационально. Я всегда была рациональной. Детский дом быстро отучает от бесплодных фантазий. Наверное, дорогу перекрыли для ремонта. Или произошла крупная авария, и движение пустили в объезд. Или это какие-то учения. Нужно было подняться выше, чтобы увидеть обстановку.

Я пошла вверх по проспекту, мимо витрин, за которыми горел приглушённый свет, мимо припаркованных машин, аккуратные ряды которых никто не нарушал. Пройдя две остановки, я поняла – людей нет. Вообще. Ни одного. Я остановилась посреди тротуара и медленно, на триста шестьдесят градусов, обернулась вокруг себя. Проспект уходил в обе стороны ровной серой лентой, обрамлённой зеленью тополей и клёнов. И на всём его протяжении, насколько хватало глаз, не было ни души. Ни фигурки вдалеке, ни силуэта у перекрёстка. Только машины, только дома, только деревья, застывшие в безветренном воздухе.

Я пошла дальше. По проспекту, где ветер играл сухими листьями, хотя стоял самый разгар лета. У тротуара лежали опрокинутые велосипеды – чьи-то, случайно брошенные, будто седоки исчезли прямо в момент движения. У ларьков с шаурмой и мороженым были распахнуты дверцы, и оттуда тянуло запахом подсохшего мяса и сладким ароматом вафельных стаканчиков. Я свернула к рынку – тому самому, куда по выходным стекались полгорода за свежими овощами и фермерским сыром. Под длинными металлическими навесами, защищавшими прилавки от солнца и дождя, стояли прилавки, полные овощей и товаров. Помидоры краснели ровными рядами, огурцы зеленели глянцевыми боками, на вешалках висели лёгкие летние платья, а на стеллажах стояли банки с мёдом, собранным на прошлогодней качке. Мерно гудели холодильники с молочкой, вентиляторы лениво вращали лопастями, но не было ни продавцов, ни покупателей. Во всей этой странной, замершей нормальности было что-то невыносимое. Словно мир сделал глубокий вдох и забыл выдохнуть.

На детской площадке, которую я миновала, сворачивая к центру, сиротливо валялась игрушечная машинка – ярко-красный самосвал, перевёрнутый набок, будто попавший в аварию. Рядом стояла пустая коляска, лёгкая, летняя, с навесом в синий горошек. Она мерно раскачивалась взад-вперёд, подчиняясь порывам ветра, и это движение было единственным живым во всей мёртвой картине. Мне показалось на секунду, что сейчас раздастся детский плач, или смех, или капризный голосок, требующий внимания. Но тишина была непроницаема.

Я почти вышла на центральную площадь, надеясь увидеть там хоть кого-то. Площадь всегда была сердцем города – здесь назначали встречи, здесь кипела жизнь от рассвета до глубокой ночи, здесь стояли старинные часы с кукушкой, которые, как ни странно, продолжали отсчитывать время. Но площадь была пуста. Совершенно. Гранитные плиты уходили вдаль, отражая солнечный свет ровным, безликим блеском. Фонтаны не работали – чаши стояли сухими, и на их дне лежали горстки монет, брошенных когда-то на счастье. Тишина навалилась тяжёлой, физической массой. Она давила на барабанные перепонки, вызывая болезненное ощущение вакуума. Волосы на затылке медленно, по одному, поднялись, а в ушах застучала кровь – так громко, что этот звук казался мне теперь единственной реальностью.

Рациональные объяснения рассыпались в прах, как песок сквозь пальцы. Я перебрала все варианты: эвакуация, теракт, утечка газа, внезапная эпидемия – но ни один не выдерживал проверки. Не бывает эвакуации без сирен, без машин, без суеты. Не бывает исчезновения ста тысяч человек без единого следа борьбы, паники, спешки. Всё вокруг выглядело так, будто люди просто… рассеялись. Испарились. Остался только леденящий вопрос, застрявший в горле, который я не могла произнести вслух, потому что голос отказал бы мне: что могло случиться, чтобы в одно мгновение исчезли все люди, кроме меня?

Почему я? Чем я заслужила это странное, чудовищное исключение?

2. Охота за тишиной

Ответа не было, и я запретила себе задавать этот вопрос снова. По крайней мере, сейчас.

Мой взгляд упал на велосипед, прислонённый к стене аптеки. Городской, с широким седлом и корзиной на руле, чей-то, оставленный на время и ставший теперь ничьим. Я не раздумывала. Схватила его за раму, вскочила в седло – юбка неудобно задралась, но мне было всё равно. Нужно было быстрее добраться до большого торгового комплекса. Может, там люди? Может, оттуда шла эвакуация, а я проспала? Может быть, в зданиях, в подвалах, в убежищах всё ещё кто-то есть?

Я крутила педали с остервенением, не замечая ни ссадин на голенях, ни того, как пот заливает глаза. Ветер свистел в ушах, и это был единственный звук, который я создавала сама. Город проплывал мимо – красивые фасады, ухоженные клумбы, чистые улицы. Он был идеален. Словно его только что вымыли и выставили на всеобщее обозрение, как музейный экспонат.

Тяжёлые стеклянные двери «Гринвича» не были закрыты. Они застыли в неестественном, приоткрытом положении, будто люди выбегали второпях, не успев захлопнуть их за собой. Одна створка даже слегка подрагивала, открываемая и закрываемая невидимым сквозняком, и этот ритмичный, механический звук – туда-сюда, туда-сюда – действовал на нервы. Я протолкнулась внутрь.

Мир торгового центра встретил меня приглушённым светом аварийного освещения и ровным гулом вентиляции. Я прошла все этажи, от яруса парковки, где в тусклом свете флюоресцентных ламп стояли ровные ряды машин, похожих на спящих зверей, до крыши с пустыми кафе, где столики под зонтиками ждали посетителей, а на барной стойке сох лимон, порезанный дольками для чьего-то забытого чая. Мои шаги гулко, неестественно громко отдавались под высокими сводами атриума, эхом разлетались по галереям, и в ответ звучала только навязчивая мелодия из динамиков – поп-песня, зацикленная на одном и том же припеве, и шипение не выключенных кофемашин, которые варили кофейную пену в никуда.

Я заглянула в каждый угол. В служебные помещения, где на мониторах охраны мерцали изображения пустых залов. В примерочные кабинки, где на крючках висели чужие вещи. В детскую игровую комнату, где на полу был разбросан конструктор, а на маленьком стульчике сидел плюшевый мишка, глядя на меня чёрными пуговицами глаз.

Никого. Ни единой души.

Всё моё напряжение, вся сжатая в тугой, болезненный комок тревога, весь страх, который я копила последние часы, вдруг нашёл выход. Я опустилась на холодную лавочку в центре атриума, под огромным стеклянным куполом, сквозь который было видно синее, невыразимо равнодушное небо, уставилась в огромную пустоту вокруг и заплакала.

Слёзы текли сами собой, без всхлипов, без звука – я словно боялась нарушить тишину. Они обжигали щёки, капали на колени, оставляя тёмные пятна на джинсах. Я плакала о своей старой, серой жизни, которая теперь казалась мне раем. О людях, которых я никогда не замечала, о голосах, которые раздражали меня, о прикосновениях, которых я избегала. А потом, сквозь слёзы, прорвался смех.

Сначала тихо, будто я пробовала его на вкус. Потом всё громче, переходя в истерический, надрывный хохот, от которого в пустом зале поднималось жуткое, многократное эхо, размножая мой голос на сотни ладов и возвращая его мне же искажённым, издевательским отражением. Я смеялась до слёз – новых слёз, до боли в животе, до спазмов в горле, до полной потери голоса. Смеялась над абсурдом этого мира, над своей детской мечтой об одиночестве, над своей беспомощностью и над той чудовищной иронией, которая превратила мою самую заветную фантазию в самую страшную реальность.

Я поперхнулась этим надрывным смехом, когда эхо вернуло мне его в десятом, двадцатом повторении, исказив до неузнаваемости, сделав чужим. Я закашлялась, схватилась за горло. Нужно было взять себя в руки. Я не могла позволить себе сойти с ума. Не в первый же день.

В продуктовом отделе на первом этаже я взяла первую попавшуюся бутылку воды – «Святой источник», с голубой этикеткой и прохладными каплями конденсата на пластике. Отпила несколько жадных глотков, чувствуя, как холодная влага обжигает разорванное горло, успокаивает спазм и немного, по капле, возвращает ясность сознанию. Я прислонилась спиной к стеллажу с чипсами и сухариками, закрыла глаза и заставила себя дышать ровно. Считать вдохи. Один… два… три… десять. Рациональность, словно испуганное животное, медленно возвращалась в своё убежище.

Когда я открыла глаза, взгляд стал другим. Цепким. Практичным. Выживающим.

Я прошлась по комплексу ещё раз, но теперь уже не в поисках людей, а в поисках того, что могло бы мне пригодиться. В отделе туристического снаряжения, среди палаток, спальников и газовых горелок, я нашла самый большой рюкзак – объёмом девяносто литров, с усиленными лямками и поясным ремнём. Я начала методично складывать в него самое важное, проговаривая свои действия шёпотом, чтобы слышать хоть какой-то человеческий голос: «Консервы – тушёнка, сгущёнка, паштет. Сублимированные продукты в вакуумных упаковках – эти легче. Быстрые супы, каши, пакетики с лапшой. Спички, зажигалки, фонарик – запасной фонарик, обязательно. Аптечку – побольше бинтов, антисептики, обезболивающее…»

Мысли заработали с холодной, почти механической ясностью, той самой, которая включалась у меня в стрессовых ситуациях ещё в детдоме, когда нужно было быстро собрать вещи или защитить себя. Сначала еда. Потом безопасность. Потом план. Я не знала, сколько продлится это странное, безлюдное состояние, но инстинкт подсказывал готовиться к худшему.

Со своей тяжёлой ношей, нагруженной до предела, я спустилась на парковку. Теперь мне был нужен транспорт. Удобный, быстрый и простой в управлении. Я обошла несколько рядов, заглядывая в окна, дёргая ручки. Ключи торчали в замках зажигания некоторых машин – люди уходили так внезапно, что не успевали забрать их. В одной, серебристой «Тойоте», на пассажирском сиденье лежал раскрытый ноутбук, на экране которого светилась пустая почтовая программа. В другой, старой «шестёрке» с облезлым лаком, на зеркале заднего вида болталась игрушечная копия машины, и это вызывало острое, невыносимое чувство тоски по чьей-то недожитой жизни.

Потом мой взгляд упал на ряд мотоциклов – два «Харлея» с хромированными глушителями, элегантный чёрный «Ямаха» и ярко-красный скутер. Они казались воплощением скорости и свободы в этом застывшем мире. Их можно было провезти там, где машина застрянет, можно было объехать любые заторы – но заторов-то и не было. Я подошла к самому маленькому, скутеру, села на него, обхватила руль. Но реальность вновь нанесла удар. Я не умела управлять ни им, ни даже велосипедом с мотором, если честно. Езда на велосипеде была моим пределом. Мой старый мир с его умениями и ограничениями всё ещё существовал, привязывая меня к себе. Я не могла стать кем-то другим, даже если весь мир давал мне такую возможность.

Я вернулась в торговый комплекс, оставив мечту о мотоцикле там, на парковке, вместе с чувством собственной неполноценности.

В магазинах одежды мой выбор был продиктован холодной прагматичностью. Я сняла свои лёгкие туфли на плоской подошве, которые натирали ноги, и нашла удобные мужские берцы на толстой рифлёной подошве, на размер больше – влезет толстый носок. Потом тёплую куртку-авиатор из толстой кожи, с меховым воротником. Найти куртку своего размера в мужском отделе оказалось почти невозможным – всё было либо слишком широким в плечах, либо коротким в рукавах. Пришлось довольствоваться чужой, слишком просторной, пахнущей незнакомым парфюмом – горьковатым, древесным, с нотками табака. Я натянула её поверх тонкой футболки и поймала себя на мысли, что впервые за день не чувствую чужого взгляда, примеряя вещи прямо в зале, скидывая их тут же на пол, если они не подходили. Не было продавщиц с их дежурными улыбками и заученными фразами, не было других покупательниц в очереди в примерочную, не было зеркал, в которых я привыкла сравнивать себя с другими.

Я была одна. И это было… странно освобождающе.

Выйдя на улицу, я подошла к своему велосипеду – тому самому, городскому, с корзиной. Установила рюкзак на багажник, затянула ремни так туго, как только могла. Положила ладонь на холодный, покрытый пылью руль и с внезапной, острой нежностью подумала: «Да. С тобой я надолго. Ты – единственное, что у меня сейчас есть». В этой мысли не было радости, только тяжёлое, свинцовое, но твёрдое принятие.

Домой я вернулась ещё до заката. Солнце клонилось к горизонту, окрашивая небо в лиловые и розовые тона, такие же, какими они были всегда, – природа не заметила исчезновения человечества. Я наглухо заперла дверь, проверила окна, задернула шторы. Не раздеваясь, в новой куртке, пахнущей чужим одеколоном, и в тяжёлых берцах, сбив ноги, я рухнула на кровать. Сон накрыл меня мгновенно, как тёмная, тёплая вода. Перед самым отключением сознания мелькнула единственная ясная, острая мысль: «Сколько ещё продержатся электричество, вода и прочие блага цивилизации, работающие теперь лишь для меня одной? И что случится, когда они перестанут работать?»

3. Призрачный город

Утро пришло вместе с непривычной, оглушительной тишиной. Я проснулась от того, что не услышала привычного – утреннего шума города, сигналов машин, голосов под окном, лая собак. Тишина была такой плотной, что звенела в ушах, и мне казалось, я слышу, как течёт кровь по сосудам.

Но свет в лампе горел. Электричество было. Я машинально, по привычке, которая была сильнее любых катаклизмов, зарядила телефон и, почти не надеясь, проверила сеть. К моему изумлению, интернет работал. Лента социальных сетей загрузилась, обновилась, показала новые посты – но посты были старыми, недельной, двухнедельной давности. Мир умер, а его цифровая нервная система всё ещё пульсировала, транслируя то, что было записано до того, как всё случилось. Новости застыли на заголовках о политических скандалах и погоде на завтра. Сообщения в мессенджерах висели непрочитанными, и напротив каждого имени стояло время последнего визита – то самое, когда человек ещё был здесь, дышал, жил.

Это открытие дало мне ложное ощущение цели. Я не могла сидеть сложа руки. Мне нужно было что-то делать, искать ответы, проверять. Найдя в сети карты бомбоубежищ, схемы метро, списки подвальных помещений, отмеченных как защитные сооружения, я решила их проверить. Все. До одного. Это стало моей миссией на ближайшие недели – ритуалом, который спасал меня от безумия бездействия.

Прошло два месяца.

За это время я привыкла к одиночеству так, как привыкают к хронической боли, – не замечая его, пока не сделаешь резкое движение, не наткнёшься на что-то, что требует другого присутствия. Я разговаривала сама с собой – сначала шёпотом, потом всё громче, потом на полный голос, потому что тишина начинала давить. Я пела в пустых квартирах, которые открывала чужими ключами, найденными в почтовых ящиках. Я читала вслух книги, стоя посреди библиотеки, и мой голос звучал под высокими сводами, как голос последнего человека на Земле. Что, в общем-то, было правдой.

Город вокруг не изменился, и в этом крылась главная странность, главная мистическая аномалия, которая не давала мне покоя. Уже через неделю я поняла: продукты в магазинах не портятся. Молоко в пакетах оставалось свежим, хлеб на полках не черствел, фрукты не гнили, мясо в витринах сохраняло свой розовый цвет. Словно время, которое продолжало отсчитывать секунды на моих часах, для всего остального остановилось. Товары восполнялись, словно по волшебству – я замечала это, когда возвращалась в уже обобранные мной магазины: полки снова были полны. Мусор, который я производила, исчезал на следующее утро, словно его выносил кто-то невидимый.

Всё было, кроме одного – живых существ.

Ни людей, ни собак, ни кошек, ни птиц, ни даже мух или пауков. Я была единственным живым существом в этом идеальном, застывшем, немом музее под названием «Земля». Я ловила себя на том, что рассматриваю собственную руку, чувствуя тепло своей кожи, слушаю своё дыхание, проверяю пульс – чтобы убедиться, что я ещё живая. Что я не стала такой же, как все.

4. Алия

Нашу героиню звали Алия Назарова.

Девушка самой обыкновенной, даже сероватой внешности – такой, которую не замечают в толпе, не запоминают при знакомстве, не ищут глазами в компании. Рост 165 сантиметров, худощавое, кто-то сказал бы – хрупкое телосложение, но в этой хрупкости скрывалась жилистая, нажитая годами полуголодного детдомовского детства выносливость. Русые волосы, которые она обычно стягивала в небрежный пучок на затылке, чтобы не мешались. Глаза неопределённого серо-голубого оттенка – такие называют «хамелеонами», потому что их цвет менялся в зависимости от освещения и настроения, но чаще всего они казались просто блёклыми, выцветшими. Аккуратный нос, пухлые губы, которые она редко расплывала в улыбке, и тонкие, нервные пальцы, всегда чем-то занятые – теребившие край одежды, перебирающие страницы книги, накручивающие на палец прядь волос.

Вся её жизнь до этого момента была выдержана в пастельных, приглушённых тонах. Детство окрасила двойная утрата: мать, женщина, которую Алия помнила смутно – только запах духов «Красная Москва» и мягкие, тёплые руки, – умерла скоропостижно от остановки сердца прямо на рабочем месте, в бухгалтерии завода, среди скучных серых папок и чёрно-белых отчётов. Ей было тридцать два. Отцу, который и до этого был человеком сложным, не склонным к душевным излияниям и душевным же тратам, потеря жены стала последней каплей. Спустя три месяца он написал отказ от родительских прав и привёл семилетнюю Алию в детский дом, оставив на пороге, как ненужную вещь, напоминавшую о прошлом.

Она научилась быть незаметной, тихой, необременительной. В детском доме это было навыком выживания: не высовываться, не привлекать внимания, не вызывать зависти, не становиться мишенью. Она растворялась в серой массе таких же обездоленных детей, как струйка молока в чае. В школе училась чуть выше среднего – ровно настолько, чтобы не вызывать нареканий, но и не выделяться. Потом, после техникума, получила практичную специальность бухгалтера – ту же, что была у матери, словно пытаясь таким образом восстановить утраченную связь.

Отношения казались ей сложным и ненужным квестом. В восемнадцать был парень, который целовался в подъезде и обещал звёзды с неба, а потом исчез, как исчезают все мальчики из детдомов, когда находят девочек «попроще» и «породистее». После этого Алия решила, что любовь – это роскошь, которую она не может себе позволить. По вечерам она предпочитала уединение с книгой шумным тусовкам, сериалы – свиданиям, тишину – разговорам. Её мир был небольшим, предсказуемым и безопасным в своей скучности. Однокомнатная квартира на окраине, купленная в ипотеку, которую она выплачивала аккуратно, как часы. Работа в маленькой фирме, где ценили её педантичность и незаметность. Две-три подруги, с которыми она виделась раз в месяц, чтобы выпить кофе и обсудить пустяки.

Ирония судьбы была теперь абсолютной. Та, чьей главной мечтой было исчезнуть и жить в своё удовольствие в одиночестве, получила это сполна. Но наслаждения не было. Была лишь оглушительная тишина и абсолютная свобода, от которой сводило живот, от которой хотелось кричать, лишь бы услышать хоть чей-то голос в ответ. Вся её прежняя, серая жизнь теперь казалась невероятно яркой и тёплой в воспоминаниях – в ней были пусть чужие, но голоса, пусть формальные, но взгляды, пусть случайные, но прикосновения толпы в транспорте, чужое дыхание в очереди, чей-то смех за стеной.

Теперь же она была не просто одна. Она стала единственной точкой сознания в безжизненной вселенной, и этот факт давил тяжелее любого гравитационного поля. Иногда по ночам ей казалось, что она спит, что это всё – затянувшийся, слишком реалистичный сон. Она щипала себя до синяков, билась головой о стену, кричала в подушку – ничего не менялось. Мир продолжал молчать.

5. Мутация

Шёл её четвёртый месяц в одиночестве.

Рутина проверки пустых убежищ, которая занимала первые недели, давно сошла на нет. Все бомбоубежища, все подвалы, все запертые подземные переходы были пусты. В них не было ни людей, ни тел, ни следов борьбы, ни даже намёка на то, что кто-то пытался там укрыться. Город стоял пустой, чистый, идеальный, как макет в архитектурном бюро. Алия перестала искать ответы – она просто жила, установив для себя ритуалы, которые помогали сохранить рассудок. Каждое утро она обходила свой район, проверяя, всё ли на месте. Каждый день читала вслух по часу – чтобы голос не атрофировался. Каждый вечер смотрела закат с крыши своей девятиэтажки, сидя на парапете и болтая ногами в пустоте.

Но однажды утром она заметила неладное.

Сначала ей показалось, что это игра света. Она возвращалась из очередного «похода» в супермаркет, где набрала свежих продуктов – хлеб, как всегда, был мягким, молоко – холодным, овощи – упругими, будто только что сорванными с грядки. Но, проходя мимо сквера, где стояла та самая детская площадка с пустой коляской, она остановилась.

Деревья изменились.