Ягиня из Бухгалтерии

«У нас» – прозвучало так, будто речь шла о целом мире, о неких правилах, которые Алия должна была знать, но не знала. Она почувствовала себя провинившейся школьницей, забывшей выучить урок, – и это чувство было таким острым, таким земным, таким человеческим после месяцев безмолвия, что слёзы снова подступили к глазам, но на этот раз совсем по другой причине.

Дрожащими руками она опустила ноги с дивана. Пол показался ледяным, хотя батареи работали. Она сделала несколько шагов к окну, и каждый шаг давался ей с трудом, словно она шла не по паркету, а по зыбкой, неустойчивой поверхности сна. Отодвинула тяжёлый засов – старый, чугунный, который появился здесь вместе с особняком и который она видела впервые в жизни, но пальцы почему-то знали, как с ним обращаться. Рама со скрипом подалась внутрь, впуская в комнату утреннюю прохладу, запах мокрой листвы и чего-то ещё – острого, звериного, живого.

Кот впрыгнул внутрь одним движением – не прыжком, а плавным, текучим броском, как чёрная тень, отделившаяся от предрассветного сумрака. Он приземлился на подоконник, на секунду замер, оглядывая комнату с видом ревизора, проверяющего состояние вверенного ему хозяйства, а затем с достоинством сошёл на пол и направился к дивану. Там он развернулся несколько раз – как все кошки перед тем, как улечься, – и с тяжёлым, почти человеческим вздохом швырнул себя на обивку. Уселся он не как животное, а как человек, до предела уставший за долгий день: развалившись, вытянув передние лапы, задрав морду к потолку и прикрыв глаза.

– Ну что, домечталась, дурында? – проговорил он вполголоса, и в его тоне не было и тени шутки. Только усталая, древняя горечь и что-то, отдалённо напоминающее отцовское разочарование, когда ребёнок совершает глупость, которую взрослые предвидели, но не смогли предотвратить.

Алия стояла у окна, всё ещё держась за ручку рамы, и чувствовала, как пол уходит у неё из-под ног.

– Кто загадывает желания в летнюю ночь, на двадцать первое июня? – продолжал кот, не открывая глаз. Голос его звучал ровно, но в нём сквозила скрытая, глубинная тревога. – Эх, знала бы твоя матушка… Ох, бедная Ада. Следили, следили за тобой, и вот – не уследили. Морок, он ведь кого хочешь обманет, а тут ещё и сила летнего солнцеворота… Не простила бы она себе. Никогда бы не простила.

При упоминании матери у Алии перехватило дыхание. Ада. Её мать звали Адой. Она никогда не говорила об этом вслух – имя было слишком странным, слишком нездешним, и в детском доме его быстро заменили на привычное «Алия», записанное в документах. Но она помнила. Помнила, как мать шептала это имя над её колыбелью, как звучало оно мягко и певуче, как колыбельная. Откуда этот чужой, невозможный кот знал имя её матери?

– А… вы… ты… Что? Кто?.. – только и смогла вылепетать Алия, чувствуя, как предательски дрожит голос, как слова рассыпаются, не успев сложиться во что-то осмысленное. – Вы… кто вы?

Кот открыл глаза. На секунду, всего на секунду, в его разноцветных глазах мелькнуло что-то, похожее на сожаление – острое, быстрое, как вспышка. Затем он грациозно, по-старомодному изящно склонил голову в неглубоком поклоне, как истинный гусар перед дамой, и провёл лапой по усам, поправляя их с видом великосветского щёголя.

– Я – Ивс. – Имя прозвучало просто, без пафоса, но в нём было что-то весомое, настоящее, как камень на дне реки. – А ты, дурында, загадала в ту ночь. Ага. Загадала от всей души – и вот тебе, расхлебывай. – Он помолчал, и в его голосе послышалась непривычная, почти человеческая усталость. – Мне теперь. Пришлось время откатывать, чтобы ты совсем не пропала. Мир-то тебя выставил за ворота. За твою… враждебность к нему.

Ивс, не обращая внимания на её смятение – а может быть, наоборот, видя его и намеренно давая ей время переварить услышанное, – продолжал ворчать, будто разглагольствуя перед нерадивым подчинённым. Он говорил тоном чиновника, вынужденного разбирать запутанное дело, в которое ввязался против воли.

– Вот если бы не господа летние месяцы, со своей силой да долготой дней… Самая длинная ночь в году – она ведь не только про темноту. Она про грань. Про то место, где миры сходятся и где желания, если они чистые – или, напротив, очень тёмные, – имеют вес. Ты, глупая, могла бы и вовсе испариться, как роса на солнце. Ни следа бы не осталось, ни имени, ни памяти. А так… – Он махнул лапой в сторону окна, за которым уже разгорался новый, странный день. – Так мы хоть что-то успели сделать.

Алия слушала, и каждое новое слово кота врезалось в её сознание, как гвоздь в стену – глубоко, необратимо. Она не понимала смысла, но чувствовала правду. Ту самую, которая не требует доказательств, потому что живёт в костях, в крови, в том древнем, доязыковом слое сознания, где человек ещё помнит, что он – часть мира, а не венец его.

– Так что скажи спасибо роду своему, – продолжил Ивс, и голос его стал мягче, почти задумчивым. – Твоя прапрапрабабушка нас, бывало, в баньке парила, спать укладывала да блинами с пирогами кормила. Долги, понимаешь ли, вещь обоюдная. Сделал добро – жди, что когда-нибудь к тебе вернётся. Но и просишь – тоже будь готова отдать. А ты попросила, Алия. Ох, как попросила…

– Я… – Алия заикалась, как провинившаяся первоклассница перед грозным директором. Её мозг, привыкший к порядку и системности, отказывался складывать эти обрывки в целостную картину. Всё, что она знала о мире, рассыпалось, как карточный домик, и вместо него открывалась бездна – тёмная, древняя, полная имён и сил, о которых она не имела понятия. – А кто она, моя прабабушка? И вы… кто? И что вообще происходит? Что за желание? Я ничего не загадывала! Я просто… просто жила!..

Вопросы, накопившиеся за месяцы одиночества, вырвались наружу разом, как вода из прорванной плотины, и разбились о каменную стену непонимания. Ответов не было. Было только это странное, невозможное существо, развалившееся на её диване и смотревшее на неё с выражением, в котором смешались усталость, раздражение и что-то ещё – глубокая, почти родительская печаль.

От этой беспомощности, от давления неведомого прошлого, которое вдруг навалилось на неё всей своей тяжестью, от абсолютного бессилия в настоящем – там, где она всегда была хозяйкой своей жизни, пусть и маленькой, пусть и серой, – внутри что-то надломилось.

Алия медленно, будто каждое движение причиняло физическую боль, сползла на пол. Села на корточки, обхватила руками свои колени в поношенных серых джинсах, сжалась в комок, стараясь стать как можно меньше, незаметнее, как учили в детстве, когда опасность была слишком большой, чтобы с ней можно было справиться. Глухие, бесшумные рыдания сотрясали её худое тело. Она плакала не просто от страха – от краха всего, что она считала реальностью. От того, что её тихая, предсказуемая жизнь, её убежище, её стены оказались иллюзией, за которой скрывался мир, где коты разговаривают, а желания, произнесённые в летнюю ночь, имеют силу.

Ивс на мгновение смолк. Его золотые и зелёные глаза сузились, и в их глубине мелькнуло что-то, похожее на растерянность – чувство, явно незнакомое этому существу. Он, кажется, впервые рассмотрел не просто «дурынду», не просто наследницу, допустившую оплошность, а глубокую, живую боль на её лице. Боль, которую не залатать заклинаниями и не отменить откатом времени.

– Ты чего разрыдалась-то? – спросил он, и в его привычном ворчании появилась едва уловимая трещинка – что-то тёплое, обеспокоенное, почти нежное. – Отец-то тебе ничего не рассказывал, что ли? Матушки твоей не стало, я знаю… это горе, тяжёлое горе… но отец… Он же должен был. Он обещал. Ещё тогда, когда уходил, когда Ада…

– Нет у меня отца! – вырвалось у Алии сквозь слёзы, горько и резко, как крик раненого зверя. Слова полетели сами собой, без контроля, без цензуры, – всё то, что копилось годами в глубине души, куда она не позволяла себе заглядывать. – Он… он сдал меня. В детский дом. Как вещь. Как ненужную вещь. Привёл за руку, посадил на скамейку, положил на колени письмо и ушёл. Даже не обернулся. Я сидела и смотрела ему вслед, пока он не скрылся за углом. Мне было семь лет. Семь! И я ждала. Целый день ждала. Думала, он вернётся. Что это проверка. Что он не мог меня бросить. А он не вернулся. Никогда.

Она снова сжалась в комок, и её рыдания стали тише, но оттого только безнадёжнее. Это была давняя, выжженная в душе пустота – та самая, которую она научилась не замечать, обкладывая её книгами, работой, серыми буднями, в которых не было места для боли. Но сейчас, в этом странном, изменившемся мире, под взглядом чёрного кота, который смотрел на неё с чем-то, похожим на стыд, пустота открылась. И оказалось, что она не затянулась, не заросла, не забылась – она была всё там же, глубокая и чёрная, как колодец без дна.

Ивс замер. Его пышные усы дёрнулись, а хвост, ещё минуту назад лениво лежавший на диване, напрягся и замер. В его разноцветных глазах мелькнуло что-то, похожее на потрясение – и, возможно, на вину.

– М-да… – протянул он наконец, и в его голосе прозвучала тяжесть, неподъёмная для кошачьих интонаций. Тяжесть древнего, усталого существа, которое видело слишком много человеческих глупостей, но к этой не могло привыкнуть. – Дела… Говорили же ей, Аде, не обольщаться людьми. Не слушала. – Он прикрыл глаза, будто вызвав из памяти давний, бережно хранимый образ. – Эх, помню, вот как сейчас… Как она радовалась, когда её на практику в Теневой Мир направили. В четвёртый сектор. Лучшая на всём курсе была, блестящая… Светлая, быстрая, умная – вся в свою мать, в твою прабабку. А потом встретила его.

Он открыл глаза, и в них было что-то, похожее на сожаление о том, что нельзя исправить, даже имея власть над временем.

– Твоего отца. Обычного человека. Симпатичного, весёлого, такого… живого. Она ведь всегда тянулась к жизни, к теплу, к тому, чего в нашем мире не хватает. А он… он не знал. Не понимал, кто она. И когда узнал – испугался. Не все люди готовы принять правду о том, что мир больше, чем они думают. Он испугался, убежал. А потом… – Ивс помолчал, подбирая слова. – Потом, когда ты родилась, он попытался. Честно попытался. Но сломался. Не выдержал. И поступил так, как поступил. Это не оправдание, девочка. Это просто… объяснение.

Он спрыгнул с дивана с неожиданной для его размеров лёгкостью – бесшумно, как тень, скользнувшая по паркету. Подошёл к сжавшейся фигурке, помедлил секунду, будто преодолевая собственную неловкость, а затем потёрся макушкой о её опущенную голову. Его шерсть была тёплой, мягкой, пахла лесом и ночным ветром. А затем он сделал то, что выглядело совершенно невозможным для кота, даже для такого необычного, – он обнял её за плечи одной мощной, пушистой лапой и принялся слегка, неуклюже похлопывать.

– Ну, ну, девочка… – запричитал он, и его привычный ворчливый голос смягчился, стал бархатистым и тёплым, как плед, в который укутывают замёрзшего ребёнка. – Ну, ну… Тоже мне, кикимора болотная нашлась. Плакать – это не грех, но меру надо знать. Ты же Яги. Тебе воду-то лить не пристало. Яги землю сушат, а не мочат.

Он аккуратно, подушечкой лапы, которая оказалась на удивление мягкой и нежной, вытер слёзы с её опухших щёк. Его чёрная шерсть впитывала влагу, как шёлк, и от этого прикосновения Алии вдруг стало легче – будто вместе со слезами он забирал часть боли, той самой, что копилась годами.

Алия подняла на него глаза – глаза обиженного на весь мир ребёнка, в которых смешались боль, непонимание, недоверие и крошечная, робкая искорка надежды на это странное, невозможное утешение.

– Какая Яги?.. – всхлипнула она, не в силах понять намёк. – Кто такая Яги? Я не… Я бухгалтер. Я просто бухгалтер, Ивс. Я считаю чужие деньги и заполняю декларации. Я ничего не знаю про… про Теневые Миры и практики. Я даже кота себе никогда не заводила, потому что в съёмной квартире нельзя было!

Ивс отстранился, и в его разноцветных глазах, ещё минуту назад полных нежности, вспыхнул смешливый, таинственный прищур – тот самый, которым старые, мудрые существа смотрят на молодых, когда те говорят что-то наивное и нелепое, но при этом бесконечно дорогое.

– Той самой Яги, – многозначительно сказал он, и эти слова повисли в воздухе старой квартиры, словно заклинание, произнесённое вслух. – Бабы-Яги. Кощейки. Хозяйки междумирья. Той, что на границе живёт, что смертью не берётся, что мир держит, когда ему тесно становится. Твоя прапрапрабабка была из сильных. Твоя бабка – из умных. Твоя мать… – он запнулся, и в его голосе послышалась горечь, – твоя мать была из тех, кто слишком много любил. А ты, Алия Назарова, ты – последняя. Последняя в роду. И если ты исчезнешь, если твоя враждебность к миру станет полной – не станет не только тебя. Не станет и самой возможности возврата. Понимаешь теперь, дурында?

10. Чай и печенье

Ивс подошёл к плите – той самой, старой, чугунной, которая появилась здесь вместе с особняком и которую Алия ещё не успела рассмотреть как следует. Он ловко, с удивительной для кота сноровкой, повернул лапой ручку, чиркнул когтем о коллектор, высекая крошечную искру, и зажёг газ. Конфорка загорелась ровным, спокойным пламенем, и это маленькое, привычное чудо – огонь, который можно зажечь движением руки – вдруг показалось Алии самым настоящим волшебством. Или, может быть, волшебством было всё остальное, а огонь – единственной реальностью, за которую она могла ухватиться.

Взяв двумя лапами за спинку, Ивс подкатил стул к раковине, встал на него – грациозно, как акробат, – и потянулся к верхнему шкафчику. Его хвост при этом изогнулся вопросительным знаком, а уши настороженно повернулись в разные стороны, ловя звуки.

– Где-то у меня тут был чайник… – пробормотал он себе под нос, шаря лапой в недрах шкафа. – Ах да, вот же он. Алиечка, ты как чай предпочитаешь? С бергамотом или с лесными ягодами? Хотя о чём я спрашиваю – в твоём возрасте пьют всё подряд, лишь бы покрепче.

Алия, всё ещё сидевшая на полу, вытерла лицо рукавом свитера – того самого, чужого, пахнувшего незнакомым парфюмом. Движения её были медленными, механическими, будто каждый мускул сопротивлялся приказу подняться. Но что-то в голосе Ивса – эта нарочитая, деловитая обыденность, с которой он взялся за чаепитие, – помогло ей сделать усилие. Она поднялась, пошатнулась, опираясь рукой о стену, и подошла к шкафу.

– Я достану, – сказала она тихо, протягивая руку туда, куда кот, даже стоя на стуле, дотягивался с трудом.

Открыв дверцу, она увидела аккуратную стопку из пяти чашек с блюдцами – фарфоровых, с тонкой позолотой по краю, таких, какие, наверное, стояли в буфетах у купцов сто лет назад. Рядом – несколько тарелок, ручной росписи, с васильками и незабудками. И эмалированный чайник с жизнерадостным, почти издевательским в этой ситуации рисунком: красные мухоморы в траве, яркие, ядовитые, вызывающе весёлые.

Мир поддерживал уют апокалипсиса до абсурда. Или, может быть, это было не издевательство, а подсказка – нежная, ироничная, от кого-то, кто знал, что даже в конце света человеку нужен чайник с мухоморами, чтобы не забыть, что жизнь была когда-то простой и дурашливой.

Она молча подала чайник коту. Их пальцы – или лапы – не соприкоснулись, но на секунду Алии показалось, что от шерсти Ивса исходит тепло, как от печки.

Ивс, кивнув с видом знатока, одобряющего выбор, налил воду из-под крана в чайник. Поставил на огонь. Затем по-хозяйски расставил на столе две крупные кружки – не фарфоровые, не из того серванта, а обычные, керамические, с потускневшей от времени надписью «Сочи-2014» и изображением леопарда, олимпийского талисмана. Из банки с надписью «Чай» на магните, висевшей на холодильнике, он достал два пакетика «Greenfield» и аккуратно, кончиками когтей, уронил их в кружки.

Весь этот ритуал был до боли обыденным. Кипящий чайник, звяканье ложек, шорох открываемой коробки с печеньем – и от этого реальность расходилась ещё больше, как треснувшее стекло, сквозь трещины которого просвечивал иной, невозможный мир.

Алия смотрела на это с тихим, ледяным недоумением. Её бухгалтерский ум, привыкший всё систематизировать, раскладывать по полочкам, сводить дебет с кредитом, бился о парадокс: магический кот, конец света, она – последняя в роду Яги, и… олимпийская символика на фарфоре. Это не укладывалось ни в одну схему. Это было за гранью. Но, может быть, именно в этом и заключалась суть – в том, что грань была иллюзией.

– Щас чаю попьём, – проворчал Ивс, усаживаясь на стул и подгибая под себя хвост с видом человека, который наконец-то может позволить себе передышку. – И ты малость успокоишься. На пустой желудок и с пустой головой никакие прозрения не лезут. Это я тебе как старый… как опытный говорю.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.