Дивный Новый Рим

Глава 1. Аттия

— Аттия!

Вопль врезается в отдалённый шум сражения. От этого голоса мурашки пробегают вверх по шее и рассыпаются в тёмных волосах. Бой идёт за стенами полукруглого коридора, обрамляющего приёмную залу императорского дворца.

Аттия моргает. Затем ещё раз, как будто яркий свет мешает ей видеть и ориентироваться. Но в коридоре свет тусклый. Не в нём проблема, а в зияющей пустоте в голове, там, где обычно господствуют мысли.

Только что она была в Меркуриалисе на улице Семита Сомниорум, в компании Гортензия, Валерии и Руфина, а в следующее мгновение стоит посреди дворцового коридора.

— Аттия! — судя по звуку, кричавший за её спиной не приближается. Аттия застывает, не обернувшись.

Ощутив чужие руки на талии и плече, она всматривается в человека, который ближе и держит её в объятиях. Его прерывистое дыхание обжигает кожу. Он в светло-серой робе, такие предназначены для узников подвалов в Юстиции. На одежде багровые пятна, тёмные и ещё влажные. Коротко остриженные рыжие волосы слиплись от крови и серой каменной пыли, торчат непокорными прядями. Впалые щёки с россыпью веснушек, которые сейчас проступают, как грязь на мертвенно-бледной коже. На его лице кровавые разводы и след от узкой ладони на щеке.

Имя прорезает пустоту её сознания, как вспышка света: Гай Руфин Фабр! Только очень бледный и похудевший. Руфин держит её и смотрит так же ошалело, как и Аттия на него. Под её пальцами шершавая текстура униформы. Секундными образами она вспоминает дождь на улице, залитой неоновым светом, отряд легионеров, собственное сбившееся дыхание, боль под рёбрами справа — от быстрого бега, и Руфина, отставшего от группы.

— Руки прочь от неё, урод! Отпусти, или я голову с тебя сниму!

Руфин резко отстраняется, отпустив Аттию. На его рукаве остаётся отпечаток такой же, как на лице, и Аттия поднимает руку ладонью кверху. Реальность обретает пугающую ясность. Возле них, вдоль стен, валяется десяток, если не больше, мёртвых тел. И это её, Аттии, руки в крови. Она невольно вытирает ладони о серое с золотом одеяние служащей Юстиции.

В синих глазах Руфина ей видится та же растерянность и ужас, которые сковали и её саму. Он хочет что-то сказать. Губы шевелятся, складываются в немую гримасу, но из пересохшего горла вырывается лишь хриплый стон, тонущий в гуле сирен и далёких взрывов.

Он тоже ничего не понимает.

— АТТИЯ!

Голос надтреснутый, наполненный такой нечеловеческой злостью, что внутренности Аттии сводит холодом. Этот голос не сулит ей ничего хорошего.

Оба — она и Руфин — вздрагивают и резко, почти синхронно, поворачивают головы на звук.

В дальнем конце коридора, залитого мерцающим сине-пурпурным светом аварийного неона, в клубах медленно оседающей пыли, стоит он. Марк Домиций Агенобарб. Муж Аттии.

Его высокая фигура, всегда такая прямая и подтянутая, сейчас слегка сгорблена. Чёрно-золотая форма военного трибуна помята, на рукаве зияет рваный разрез, из которого торчат нити броневой ткани. Лицо, обычно холодное и собранное, — идеальная маска римского офицера — теперь искажено до неузнаваемости гримасой чистой, не сдерживаемой ненависти. Челюсти сжаты, губы — белая полоса, а глаза… Когда-то Аттия считала их красивыми. Сейчас они чёрные, в них отражаются блики аварийных огней. И они прикованы не к ней, не к багровым пятнам на её платье и дрожащим рукам, а только к нему. К Руфину. К мужчине, который только что держал в руках его жену.

Что-то удерживало Домиция, не подпуская его к окровавленной паре, а затем это что-то исчезает, и он делает первый шаг. Подкованный ботинок гулко опускается на залитый мрамор. Потом другой. Он не бежит, а наступает — медленно и неотвратимо. Каждый шаг отдаётся в Аттии глухим ударом под рёбрами.

Руфин замирает. Он с судорожной силой впивается в испачканную ладонь Аттии. На миг ей кажется, что он хочет подтянуть её к себе и спрятаться за ней. Его зрачки сужаются в точки. Он смотрит на неё взглядом приговорённого.

И в нём неозвученная просьба о прощении. Попытка объяснить необъяснимое. И безоговорочное понимание, что всё кончено. Домиций растерзает его прямо здесь, на её глазах, и его кровь зальёт бледное лицо. Смешается с чужой, уже засохшей на коже.

Руфин резко, с силой отталкивает её.

Аттия отступает, ноги подкашиваются, она спотыкается о что-то мягкое и скользкое на полу. Едва не падает на колени в тёмную лужу, растекающуюся из-под тела префекта Публия Лициния Галлиена. Он лежит в нескольких шагах, неестественно скрюченный, с остекленевшими глазами, уставившимися в дымный потолок.

Аттия зажимает рот ладонью. Ей удаётся устоять, но, когда она снова оборачивается к Руфину, его уже нет. Воздух с силой опадает, колышется, как тяжёлый занавес после падения. Потом затихает. А бывший узник подвалов Юстиции испарился.

Аттия остаётся одна посередине длинного коридора. В оглушительном вое сирен, нарастающем за стенами, и треске горящей электроники. Она опускает руки, инстинктивно сжимает пальцы. Бессмысленно ищет опору — то чужое сердце, которое только что исчезло, оставив после себя лишь вопрос.

Что происходит?

Домиций, не сбавляя шага и не меняя выражения лица, проходит последние метры, которые отделяют его от места, где только что был его враг. Его ярость не гаснет, но в ней появляется трещина. Взглядом он скользит по точке исчезновения, по лицу Аттии, застывшему в немом вопросе, по её беспомощно опущенным рукам. Он пересчитывает расклад.

Она только что потеряла последнее, что ещё держало её в реальности, и теперь балансирует на грани.

Марк Домиций Агенобарб не останавливается и не задаёт вопросов. С безжалостной эффективностью, за которую его ценили в легионе, он на ходу меняет цель. Вместо того чтобы неистовствовать, он наклоняется и подхватывает Аттию на руки, прижимает к себе с такой силой, что у неё темнеет в глазах.

— Всё кончено, — его голос хрипит у неё над ухом без единой ноты тепла или облегчения. Слова, больше похожие на приказ, чем на утешение. — Я отвезу тебя домой. Всё кончено.

Аттия прячет лицо в грубой ткани его мундира, пропахшей едким жжёным пластиком и каменной пылью. Его знакомый запах пробивается через смрад меди и гари. От этого контраста ей становится легче.

Её муж — военный трибун. Приверженец закона, иерархии и дисциплины. Многие из Сопротивления назвали бы его злом. Но он — известное зло в мире, где Аттия перестала понимать, что происходит.

Он разворачивается, легко держа её на руках — трофей, вырванный у хаоса. И именно в этот момент из того же бокового прохода, откуда пришёл Домиций, высыпают легионеры.

Их шестеро. Броня чёрного и золотого цвета, испещрённая царапинами и свежими вмятинами, не отражает аварийное освещение. Шлемы с затемнёнными щитками скрывают любые намёки на человечность, превращают их в безликие машины. В их руках угловатые импульсные винтовки — пилумы. С тихим жужжанием оружие активируется. Легионеры наводят его на Домиция. На них.

— Стоять! На землю! Немедленно! Руки за голову! — голос из-под шлема металлический, лишённый эмоций. Голос самой Системы.

Домиций замирает. Аттия чувствует, как он напрягается. Как превращается в стальной канат каждая мышца его спины и рук. Сердце, к которому прижато её ухо, на секунду замедляется, а потом начинает биться с новой, адреналиновой силой. Но его голос, когда он говорит, ровный и властный. Пронизан той сталью, которую даёт только привычка командовать или врождённое право повелевать.

— Опустите оружие, — говорит Домиций и делает паузу, возвращаясь в привычную роль. — Я — Марк Домиций Агенобарб, Старший Военный Трибун Ангустиклавий Восьмого легиона, Молниеносного, Столичной префектуры. Вы только что упустили государственного преступника, мага Руфина Фабра. Он скрылся, использовав запрещённые артефакты. — Его взгляд скользит по щиткам легионеров, не видя глаз, но находя слабые точки, останавливается на старшем по нашивке на плече. — Моя жена — пострадавшая, жертва его чёрной магии и погрома. Она в шоке, ранена и нуждается в срочной медицинской помощи. Ваша задача — найти этого выродка, а не пялиться на меня и мешать эвакуации.

Трибун не ждёт ответа. Он идёт прямо на них. Его уверенность — живая стена, перед которой они рефлекторно отступают. Легионеры молча пропускают его. Дула винтовок опадают. Никто не решается оспорить право трибуна унести свою добычу.

Он несёт жену дальше, по бесконечным, похожим друг на друга, как ячейки улья, коридорам дворца императрицы. Смотровые камеры на стенах ослепли, их линзы треснули. Дымят искрящие панели управления, испускают едкий запах гари. Тела. Тела в форме служащих Юстиции, в броне легионеров, в дорогих помятых костюмах патрициев. Их уже прикрывают брезентом, но багровые лужи проступают сквозь ткань, расползаясь по полу. Повсюду снуют люди. Медики в мятном и медном оказывают помощь пострадавшим. Техники в фиолетовой форме латают повреждения. Легионеры ставят временные блокпосты.

Свет мерцает, ненадолго гаснет. Коридор погружается в кромешную тьму. Потом снова вспыхивают тусклые аварийные фонари. Стерильный голос из динамиков объявляет о полной блокировке секторов и введении комендантского часа. Сирены воют всё ближе, их многослойный звук проходит сквозь стены, ввинчивается в виски, в самое нутро.

Аттия не видит лица Домиция. Только резкую, чисто выбритую линию челюсти, сжатой так, что мышцы на ней перекатываются жёсткими узлами. Капля пота скатывается по его виску, пробиваясь сквозь тонкий слой серой пыли на коже.

Домиций не смотрит на неё и ничего не говорит. Пальцы сильно впиваются в её бок сквозь тонкую окровавленную ткань. Завтра там останутся синяки. Но она не сопротивляется.

Аттия закрывает глаза, пытаясь спрятаться от этого безумия, от цирка ужасов, в который она попала. Но картинки продолжают вспыхивать и прожигать её изнутри, яркие, как молнии. Синие глаза, полные немого ужаса и просьбы о прощении. Искажённое яростью, почти незнакомое лицо мужа. Кровавый пол. Влажный, противоестественный звук исчезающей реальности.

Она знает, подспудно знает, что причастна к этому побоищу, но совершенно не помнит как.

Домиций тем временем выходит на широкую лестницу перед главными воротами дворца. Прохладный воздух немного отрезвляет Аттию. Яркий свет слепит. Только в мягком полумраке гравикара Домиция она осматривается по сторонам. Он устраивает её на сиденье и пристёгивает всеми ремнями — скорее для того, чтобы она не сбежала, чем для безопасности. Шестиугольная площадь с фонтанами, цветами и лужайками заполнена служебным транспортом вигилов, военных и медиков. Люди работают слаженно, как единый механизм.

Аттию отвлекает стук захлопнувшейся двери. Домиций садится не рядом, а напротив неё. Против хода машины, но его это, похоже, не беспокоит. Гравикар начинает движение. Знак военного трибуна Восьмого легиона на стекле позволяет им преодолеть блокпосты без лишних остановок.

Домиций протягивает Аттии платок, но она лишь сжимает его в ладони и жадно осматривается по сторонам, выискивая изменения на дворцовой площади, улицах, огромных голографических экранах, стенах зданий. Вроде всё, как она помнит, но мелкие изменения цепляют глаз, тревожат разум.

— Объяснишь, что произошло? — он обращается к ней так же, как говорил с легионерами во дворце, холодно и повелительно. Аттия несколько раз моргает, переводит взгляд на супруга.

— Я не знаю.

— Незачем мне лгать, Аттия.

В нём тоже есть изменения, которых ещё «вчера» не было. Появилось напряжение в лице, скулы заострились, морщинки окружили глаза.

— Я не знаю, — повторяет она, вглядываясь в Домиция. Понимает, что для таких изменений требуется время. — Какой сегодня день?

— Шесть дней до декабрьских ид.

Аттия тихо выдыхает. Задание, после которого начинается провал в её памяти, было в июне. Значит, она потеряла полгода. Но чьими усилиями? «Туман»? Юстиция? Домиций? Сами сопротивленцы? Или Руфин? Что за вина плескалась в его глазах?

— Какого года? — спрашивает она.

Домиций называет.

Аттия будто получила под дых. Молчит целую минуту, откинувшись на спинку сиденья. Полтора года, а не половину…

— А Инфосеть почему не работает?

— Я думал, ты мне скажешь, — сквозь маску непоколебимого трибуна пробивается беспокойство. За двенадцать лет совместной жизни Аттия не припомнит, чтобы он о ней беспокоился. За тринадцать с половиной, если учитывать провал.

— Она отключилась после второго взрыва. Наверное, маги разрушили серверные хранилища.

Это вряд ли. Сложно придумать тайну, которую Республика хранит ревностнее, чем расположение серверных хранилищ Инфосети, связывающей воедино всех граждан.

Домиций забирает платок и сам стирает с её лица кровь, оставляя розовые полосы на коже.

— Что с тобой?

Аттия отстраняется. Глаза серо-стального цвета в упор смотрят в лицо трибуна, пока она решает, говорить или нет.

— Для меня ещё час назад были июньские календы позапрошлого года, — признаётся она, видя в правде единственный вариант.

Домиций застывает, переваривая новость.

— Грёбаный Руфин! — Он отбрасывает платок в сторону. Его выражение лица меняется. Домиций снова делает это — пересчитывает расклад.

Глава 2. Домиций

Те июньские календы Марк Домиций Агенобарб помнит очень хорошо. В тот день он узнал две принципиально важные вещи об Аттии Аквилине: что у неё есть характер — его хрупкая, недалёкая супруга одним ударом заставила его гортань схлопнуться, когда он разозлил её. И что у неё есть магия — она же вернула ему дыхание, когда он беспомощно ловил ртом воздух на мраморном полу их дома.

День, когда она, блестящая актриса, перестала притворяться. День, когда весь его мир, спланированный до мельчайших деталей, был стёрт и нарисован заново её рукой.

Сейчас он вглядывается в знакомое до последней черты лицо и не находит в нём той женщины, которая отравляла ему жизнь последние полтора года и занимала все его мысли. Той, что с небывалой стойкостью приняла неизбежность ареста, когда «Ретина Сага» заработала. Той, что явно стояла за планированием сегодняшнего погрома.

Аттия, которая сидит сейчас напротив с расширенными от удивления глазами и впитывает изменения вокруг, — совсем другая. Прежняя, робкая, скучная. Брак с ней — жертва, принесённая Домицием ради карьеры. Она представительница одного из самых старых патрицианских родов, основанных ещё в царском периоде, но, кроме родословной, в ней ничего интересного не было.

— При чём тут Руфин? — спрашивает она.

Домиций всматривается в её пустые серые глаза, пытаясь разгадать — она действительно не знает, или это новая роль, с которой ему придётся иметь дело.

— При том, что твой приятель Гай Руфин Фабр — маг.

Аттия хмурится.

— Он не мой приятель, — в её голосе даже как будто вызов, но это совсем не то, к чему он привык. Она отрицает только их отношения, но не принадлежность Руфина к магам. А как насчёт её принадлежности к магам? Это она помнит?

Гравикар съезжает со скоростного пути на дорогу более низкого уровня. Впереди крупная авария — несколько машин столкнулись, без Инфосети управляющие системы ослепли. Судя по месиву, в которое превратился транспорт, есть и пострадавшие.

Домиций откидывается на спинку сиденья и вслед за Аттией смотрит на происшествие через окно. Во дворце тоже думали, что все меры безопасности приняты, однако скольких сенаторов, префектов и других важных людей они не досчитаются, когда разберутся с телами погибших.

— Мы едем не домой, — Аттия отрывает его от мыслей. Она заметила, что дорога, по которой они едут, ведёт не к региону Квиринал, где живут патриции, а к Капитолию. К центру власти и управления, где сосредоточены все основные департаменты Республики.

— Едем, — отвечает Домиций, — впереди препятствие, и нужна объездная дорога.

— Нет, не едем, — дорогу на Квиринал она может отличить даже без Инфосети.

Аттия не оставляет ему выбора. Домиций вынимает из панели в стенке гравикара крохотный инъектор, которым собирался воспользоваться ещё в начале приёма, но передумал. Он знал, что она задумала что-то для вечера, на котором работу «Ретина Сага», изобретения одного из отделов Юстиции, собирались продемонстрировать императрице. Но такого размаха не ожидал.

Единым резким движением он всаживает тонкую иглу прямо через серебристую ткань в бедро Аттии и нажимает на прозрачную кнопку.

Её глаза удивлённо расширяются, а уже в следующее мгновение она безвольно наклоняется вперёд, удерживаемая только ремнями безопасности. Домиций устраивает её на сиденье. Остаток пути проходит в тишине. Всю дорогу он пытается придумать правдоподобную версию.

Маги устроили настоящее нападение на дворец императрицы и существующий в городе, да и во всей Республике, порядок. И его жена к этому причастна. Всё, что он строил десятки лет, рассыпалось за несколько часов.

Ну, может, не за несколько. Последние полтора года Домиций знал, что она — одна из магов. Знал, что она с друзьями из Сопротивления пытается изменить их статус врагов народа в Республике. Но он не мог выдать её властям, ведь вместе с ней погорел бы сам, и вся его семья — как пособники. Аттия крепко держала его за горло, а он только и мог, что подстраховываться, ненавидеть её и невольно восхищаться ею.

Домиций смотрит в затемнённое стекло, но видит не мелькающие огни Рима, а её в дворцовом коридоре. Этот взмах руки, изящный, отточенный, смертоносный. И алый веер брызг на мраморе позади префекта Лициния.

Он сжимает кулаки, чувствуя, как под тонкой кожей перчатки перекатываются напряжённые, готовые взорваться сухожилия.

Нет. Не сейчас. Не сейчас. Сначала — контроль. Ему нужен план, нужно собрать мозаику воедино, понять, как выбраться из этой бури. Не время злиться. Эмоции — это слабость, а слабость сейчас будут вынюхивать, как охотничьи псы.

Транспорт бесшумно останавливается на закрытой площадке Командного пункта Легионов, расположенного в стороне от главной башни Военного Департамента. Весь квартал — сплошь небоскрёбы из матового стекла и полированного чёрного сплава. Двери гравикара открываются сами, впуская холодный воздух. Домиций выбирается наружу, смотрит вверх на сотни окон, за которыми кипит работа. Небывалое событие для Департамента — враги ударили в самое сердце Республики.

— Господин префект.

Блез. Тиберт Семпроний Блез — легат-квестор Восьмого легиона. Правая рука Домиция. Человек в чёрном костюме, с вытянутым лицом, которое, кажется, незнакомо ни с улыбкой, ни с гримасой страдания. Его появление здесь, сейчас, вместо вигилов «Тумана» и гвардейцев императрицы — добрый знак. Домиций коротко и по-деловому кивает, делает шаг вперёд. Но Блез, оставаясь невозмутимым, слегка поднимает руку и преграждает дорогу.

— Её лучше сразу в медицинский изолятор. До оглашения официальной версии и полной стабилизации состояния. Процедура предписанная.

В глазах легата-квестора нет ни капли сочувствия. Как и осуждения. Он всё рассчитал.

Домиций оглядывается. Двое легионеров из его личной охраны уже вынимают Аттию из машины. Она стонет, слабо, едва слышно, тело обвисает, как тряпичная кукла.

Он резко отворачивается, подавляя порыв забрать её из чужих рук.

— Обращаться как с пострадавшей высшей категории. Никаких вопросов. Никаких записей в общий протокол. Понятно?

— Так точно, префект.

Он входит в здание, не оглядываясь. Аттию уносят к отдельному лифту.

Командный центр гудит, как гигантский серверный зал. Десятки голограмм мерцают в искусственном полумраке. На них мелькают карты города, испещрённые алыми отметинами, списки задержанных, отрывочные, зацикленные кадры с камер наблюдения с улиц, домов, из самого дворца. Голоса операторов, сдавленные и напряжённые, сливаются в единый тревожный гул.

Пока поднимается, он слышит довольные выкрики и даже аплодисменты, и через секунду понимает их причину — Инфосеть снова заработала, винкулум подключился. Домиций, как и все граждане, с детства привыкший к чувству причастности и связи, испытывает острое облегчение. Он сжимает правую руку в кулак, ткань перчатки подстраивается под напряжение, готовая отреагировать на любую команду.

Все оборачиваются, когда он пересекает зал. Лица служащих полны немого ожидания. Он проходит сквозь этот строй, не глядя на них, направляясь прямиком в кабинет-аквариум с панорамным остеклением на город. Чувствует их взгляды на спине — тяжёлые, как свинец.

Ему осталось властвовать пару часов. Едва появится кто-то из старших чинов — легат Гай Юлий Север или трибун латиклавий Публий Клавдий Валериан, Домиция и Аттию отправят в подвалы Юстиции. И это в лучшем случае. А если за расследование возьмётся «Туман» — они просто исчезнут.

Дверь закрывается за его спиной с тихим щелчком герметизатора, отсекая весь внешний шум. Домиций подходит к стене-экрану, жестом руки, затянутой в перчатку-манипулятор, меняет настройки стекла. Город исчезает, растворяясь в бархатной черноте. Только теперь трибун позволяет себе сделать глубокий, прерывистый вдох.

Линза в правом глазу — часть винкулума, как и перчатка, проецирует сводки потерь прямо на сетчатку. Домиций видит много знакомых имён, но вниманием его завладевает Публий Лициний Галлиен.

Достаточно подумать о нём — и система разворачивает запись с камер дворца, где его жена хладнокровно убивает префекта Следственного Отдела Юстиции. Он проводит рукой по лицу, ощущая слой усталости на коже, не представляя пока, как собрать обратно свой развороченный мир.

Жестом ладони Домиций сдвигает в сторону прозрачный экран, разворачивает другой и вызывает помощника.

— Блез.

Пока ждёт, он вызывает полупрозрачное окно с кадрами из дворца — уже помеченными грифом Департамента. Вот она, его Аттия, движется с неестественной грацией. Вот падает Сцевола, его горло — один сплошной красный разрез. Вот легионеры, отброшенные назад взмахом её руки. Вот Лициний и потоки крови, стекающие на гладкий мраморный пол. Вот он сам, Домиций, с лицом, искажённым не столько ужасом, сколько животной яростью, бросается не на неё, а на этого жалкого, затравленного рыжего ублюдка Фабра.

Трибун останавливает кадр, увеличивает лицо Руфина до максимума. Испуг. Растерянность. Шок. Но не удивление. Скорее: «что происходит?» Чем: «кто ты такая?» Домиций давно подозревал, что рыжий как-то связан с его женой, сколько бы она ни отрицала. Теперь у него есть подтверждение. Но это не то, что ему нужно сейчас. С этим он позже разберётся, когда почувствует под ногами твёрдую землю. Сейчас его собственное положение слишком зыбко.

В кабинет заходит легат-квестор.

— Где Север и Валериан? — спрашивает Домиций.

— Легат тяжело ранен, в него попал заряд магического огня во дворце. А Валериан… — Блез сверяется с данными винкулума. — Тоже в госпитале, но серьёзных повреждений нет.

Домиций шумно выдыхает. Можно не ждать немедленного ареста, а значит, у него есть время и есть шанс. В голове проясняется, и обрывки мыслей, мельтешащие, как мошки, наконец замедляются.

— Я вызвал команду «Белый шум», — говорит Блез, останавливаясь между стеклом и столом Домиция.

Трибун кивает. Это разумная идея.

— Пока они не пришли… Первую и пятую когорты нужно немедленно отправить в Палатинский регион для усиления. И свяжись с Феррексом, пусть отберет два десятка самых верных людей. Для него у меня отдельное задание.

Дверь отъезжает в сторону, пропуская троих в идеально сидящих строгих чёрных костюмах с золотыми нашивками, с матово-чёрными планшетами в руках. Лица подчёркнуто нейтральные, выхолощенные от эмоций, позы — собранные, готовые к работе. Они тоже солдаты, но невидимого информационного фронта. Команда «Белый шум».

— Садитесь, — бросает Домиций, не оборачиваясь к кураторам восприятия, продолжая вглядываться в застывшее лицо Руфина, видимое пока только ему. Но Блезу достаточно собственного винкулума, чтобы отследить, на что смотрит начальник. Увидев, легат-квестор прилагает заметное усилие, чтобы остаться беспристрастным.

Специалисты переглядываются.

Домиций никак не может заставить себя разжать челюсти, и тогда первым начинает Блез.

— Версия следующая. Скоординированная атака магических заговорщиков на высшее руководство Республики во время приёма во дворце императрицы. Цель — тотальная дестабилизация, устрашение элиты, освобождение ключевого сообщника.

Домиций не дожидается мнений и предложений своих подчинённых. Одобрительно кивнув легату-квестору, он продолжает уже сам.

— Главный исполнитель — Гай Руфин Фабр, заключённый Департамента Юстиции, бывший инженер из Департамента Науки. Он использовал мою жену, Аттию Аквилину, в качестве живого орудия, проводника. Применил к ней мощное ментальное воздействие, которое выжгло её волю и подчинило себе. Она — жертва. Первая и самая заметная — этой отвратительной тактики, направленной на самую основу нашего общества.