Дивный Новый Рим
- -
- 100%
- +
В кабинете повисает густая тишина. Домиций коротким жестом смахивает изображение со своей линзы на общий экран — панорамное окно, затемнённое ранее. Все переводят взгляд с экранов, проецируемых их линзами, на общий, где проигрывается видеозапись из дворца. На ней Аттия и он сам. Они прощаются у дверей главного зала.
— Мне пора, — Аттия высвобождается из его объятий под насмешливый взгляд своего отца — Марка Аттия Аквилия, проходящего с женой по ступеням в приёмный зал. Гости парами, компаниями, по одному собираются внутри. Все в цветах своих департаментов.
Аттии нужно идти к своим из Юстиции, Домицию — к военным. Позже они должны были встретиться в зале.
Освободившись, Аттия уходит к боковому проходу, к коридору, через который проводят не слишком знатных гостей. Она оглядывается, прежде чем исчезнуть в тени. Изображение переключается на дополнительную камеру. Она идёт по изгибающемуся полукругом коридору. Вдали уже виднеются несколько вооружённых легионеров, Лициний, Сцевола, пара императорских придворных, распорядители. И он. Маг.
Шаг Аттии в этот момент меняется, не сбивается, нет, делается более широким, чётким и торопливым. За кадром раздаётся крик. Это он, Домиций, зовёт свою жену.
— Вот сейчас, — комментирует он вслух, указывая кураторам момент, в который, по его версии, на Аттию были наложены чары. На удачу, именно с этого момента изображение неуловимо изменилось, будто воздух в коридоре наполнился чем-то прозрачным, густым и потрескивающим. Настоящей магией.
Снова его крик за экраном.
— Я не мог приблизиться, не знаю, что это было, но какая-то невидимая преграда не пускала меня к ним.
На экране его хрупкая жена, не выносившая даже разговоров о насилии, хладнокровно убивает своих коллег из Юстиции, дворцовых распорядителей и легионеров! Легионеров! Обученных, подготовленных солдат! Любой здравомыслящий человек, который её знает, не поверит, что она это сделала, но вот доказательство — прямо перед глазами Домиция, его помощника и трёх кураторов восприятия.
Старший куратор, мужчина с проседью в волосах, медленно кивает, уже просчитывая варианты.
Аттия разбрасывает врагов, словно они тряпичные. Взрыв неподалёку встряхивает дворец, камера дёргается, изображение на экране идёт рябью. Следом — жена Домиция бросается в объятия преступника номер один во всей Республике.
— Очевидно, что она заколдована. — Трибуну противно видеть эту сцену. В том коридоре его обуяла ярость, но сейчас он может взглянуть на картину более трезво и должен признать: и Руфин, и Аттия на записи безумно рады друг другу. В следующий миг он что-то говорит ей, затем изображение будто тускнеет — и тогда растерянность проступает на обоих лицах.
Именно тогда он почувствовал, что преграда пропала, и пошёл к ним. Но в поле зрения этой камеры его нет. Только предатель и жена трибуна Агенобарба. Очень удачно, что она пошатнулась, когда рыжий исчез. Со стороны это выглядит так, будто воля мага, державшая её в плену, оборвалась — и женщина обмякла.
— Это… сильная позиция, префект. Эмоционально заряженная, — произносит наконец старший из кураторов восприятия. — Но «Туман» будет копать именно там.
«Туман» — серьёзная проблема. Так в народе зовут Департамент Внутренней Безопасности — за серо-серебряные одежды служащих. Вечные соперники Войны и Юстиции.
Трибун поворачивает голову к Блезу. Когда тому было девятнадцать, его старшая сестра Семпрония встречалась с парнем, который довольно нелестно высказывался о Республике. В один из вечеров она просто не вернулась домой.
Блез тогда метался по всем инстанциям, от Юстиции и «Тумана» до пропретора Войны, но ему везде отвечали одно и то же: её нет ни в списках заключённых, ни в сводках госпиталей, ни даже в реестре погибших. Испарилась. Как будто её вырезали из реальности. С тех пор Блез не говорит о ней.
— Протоколы сканирования, биомониторинг… — продолжает старший куратор. — «Туман» обожает, когда мы, военные, пачкаем руки в грязи, а потом приходит с метлой и лопатой — вычищать последствия. Начнут с того, что объявят вашу жену либо соучастницей, либо — что для них ещё лучше — жертвой нашего непрофессионализма. Их излюбленный ход. Это позволит отнять дело у Войны, а Юстиция сама себя дискредитировала провалом во дворце. Нам нужны очень веские доказательства.
— Доказательства будут, — отрезает Домиций, наконец поворачиваясь к ним. — Её данные в момент инцидента покажут классическую, учебную картину внешнего воздействия. Все снимки её состояния после — шок, диссоциация, частичная амнезия — лягут в этот нарратив. Ваша задача — упаковать это. Сделать ярко, жёстко, болезненно, чтобы каждый гражданин представил себя на её месте. Она — невинная жертва, хрупкий цветок, растоптанный тварями. Я — её верный защитник, солдат, который едва не потерял самое дорогое. Руфин — исчадие преисподней, гений зла, который превращает женщину из высшего общества в орудие убийства. Республика — под беспрецедентным ударом, который бьёт по дому каждого. Легионы — её единственный щит и меч.
Он видит, как загораются глаза у кураторов восприятия. В их взглядах просыпается азарт охотников. Они уже видят заголовки, голографические ролики, слоганы, которые взбудоражат город. Это не просто задание для них — это их звёздный час, когда куётся история и именно они будут стоять у истоков.
Младший куратор, Юния Секунда, нервно проводит пальцем по интерфейсу экрана. Её винкулум, авторизовавшись, вызывает изображение с камер напротив Департамента Внутренней Безопасности. Люди в сером входят и выходят из стеклянных дверей, подъезжают гравикары, высаживают пассажиров и исчезают за поворотом улицы. «Туман» уже в полном движении.
— А если «Туман» начнёт параллельное расследование? — спрашивает она. Юния отвечает за юридические риски. — Если пойдёт в лоб и запросит допуск к домине Аттии через Сенат?
Домиций резко поворачивается к ней, в его глазах мелькает что-то хищное.
— Домина Аттия — дочь префекта Иллирийской префектуры и сенатора, — напоминает он. — Разрешение «Туману» добраться до неё создало бы очень неприятный для сенаторов прецедент.
Так что сенаторы из кожи вон вылезут, лишь бы уберечь себя и свои семьи. И это Домиций ещё не упомянул, что Марк Аттий Аквилий — троюродный кузен императрицы.
— Пусть запрашивает. — Домиций стирает изображение с экрана, жестом возвращая окну прозрачность. — К тому времени, как они пройдут все бюрократические круги ада, я уже закончу карательную операцию, названную в честь моей несчастной жертвенной супруги. Императрица обожает решительных людей, Юния. А «Туман» всегда опаздывает к сражению, потому что слишком занят поиском крамолы в чужих мыслях. Мы действуем, в то время как они вынюхивают и болтают. В этом наше преимущество.
Домиций снова кивает в сторону раскинувшегося перед ними города.
— Так что пусть «Туман» копает свои протоколы. Мы будем закапывать в землю настоящих врагов Республики. И все увидят, чей метод действительно эффективен.
Агенобарб переводит взгляд на Блеза. Тот стоит неподвижно, но едва заметный кивок и движение брови подтверждают: подчинённые уже роются в тысячестраничных томах законодательства, выискивая нужные параграфы. Война, даже такая, даст ему беспрецедентные полномочия в городе, и он обязан использовать их по максимуму, как таран.
— Идите. У вас есть два часа на первый информационный пакет. Я хочу видеть черновики новостных выпусков, макеты для Инфосети и план работы с социальными лифтами. Всех уровней.
Кураторы удаляются почти бегом, их лица уже приобрели отрешённое выражение людей, погружённых в Инфосеть через линзу. В кабинете снова остаются он и Блез.
— Они её разорвут на части, если заподозрят хотя бы грамм обмана, — без единой эмоции, словно объявляя погодные условия, произносит Блез. — Сначала сделают из неё посмешище, потом — ведьму. А потом возьмутся за вас.
— Они ничего не заподозрят. — Трибун наливает себе стакан воды и залпом отпивает половину. — Потому что это не обман. Моя жена действительно была под внешним контролем. Это медицинский факт, который мы сами же и документируем со всей тщательностью. Дадим им именно те доказательства, которые они хотят видеть.
— Но не доказательства контроля со стороны Руфина Фабра, — шёпотом, но чётко произносит Блез.
Домиций замирает с полупустым стаканом в руке. Он очень медленно поворачивается, будто давая возможность легату-квестору взять свои слова назад.
— Что ты сказал?
— Показания выживших легионеров с места инцидента. Тех, что не впали в кататонию. Они единогласно утверждают, что Руфин выглядел… потерянным. Не отдавал приказов. Не контролировал ситуацию. Не казался хозяином положения. И выглядел, если быть точным… — Блез на мгновение переводит взгляд в пустоту, сверяясь с экраном винкулума, видимым только ему.
— Как затравленный зверь. Это цитата, — добавляет он.
Домиций расправляет плечи и разом становится выше. Палатинский регион находится под юрисдикцией Второго легиона.
Для легионеров Восьмого Агенобарб — истинный командир, вождь и брат. Именно его голос, обезличенный и металлический, звучит в эфире во время атак. Его профиль видят на голограммах брифингов. Легион был продолжением его воли — точной и неумолимой, как удар молнии. Эти солдаты не заговорили бы ни о нём, ни о его жене-патрицианке даже с «Туманом». Даже если бы им велел сам легат Восьмого легиона — патриций Гай Юлий Север или его заместитель трибун латиклавий — Валериан, не смыслящий в военном деле.
А во Втором легионе у него нет власти, и говорить те солдаты будут то, что посчитают правдой.
— Он гениальный актёр, — с нажимом произносит Домиций. — Или его система контроля дала сбой в самый неподходящий момент. Неважно. Он — идеальная мишень. Нет влиятельной семьи, которая будет его защищать. Нет ни родовых, ни брачных связей. Нет денег на лучших адвокатов. Зато есть длинная, подробно задокументированная история сотрудничества с магическим подпольем. Он козёл отпущения, которого все, от императрицы до последнего гражданина в Субуре, с радостью и облегчением принесут в жертву, чтобы объяснить себе этот хаос.
Домиций отставляет стакан. Стук стекла о столешницу звучит неожиданно громко в тишине.
— Я сделаю его именем нарицательным для всего, чего боятся в этом городе. Для тёмных переулков, для шороха в темноте, для необъяснимых несчастий. А её сделаю лицом того, что они потеряют. Их хрупкого, благополучного мира, иллюзии безопасности и будущего.
Блез молчит. Его молчание красноречивее слов.
— Отдать приказ для оставшихся когорт, — голос Домиция снова становится командирским. Таким, какой легионеры слышат перед атакой. — Первый и главный приоритет для всех подразделений, включая тыловые службы, поимка Гая Руфина Фабра. Предпочтительно живого, но не ценой жизней наших людей. Второй приоритет — усиление патрулирования в патрицианских кварталах, демонстрация силы и порядка. Ты займёшься подготовкой исчерпывающих сводок для закрытого заседания Сената. Я лично выступлю перед военным комитетом через три часа.
Блез, если и хочет напомнить о Валериане — формально всё ещё вышестоящем, — предпочитает промолчать.
— Слушаюсь, префект.
Домиций остаётся один. Он снова подходит к окну. Город возникает перед ним, величественный и бесконечный. Мириады огней, прямые, как стрелы, проспекты, зелёные провалы парков, где сейчас наверняка прячутся те, кому есть что скрывать. Его город.
Где-то там, в этих каменных джунглях, бродит призрак, единственный живой свидетель, угрожающий всему, что Домиций создавал годами. Где-то здесь, под его ногами, в нескольких уровнях ниже, лежит разбитая, пустая женщина, в чьём теле может таиться чужая, враждебная воля, как мина замедленного действия.
Но это не важно. Важна лишь история, которую Домиций расскажет всем. История о чудовище и прекрасной принцессе, о благородном рыцаре и ужасном драконе. История, которую они сожрут с потрохами, потому что она проста, понятна и даёт им кого-то ненавидеть.
Он поймает этого дракона. Отрубит ему голову и пронесёт по всему городу на пике. А принцессу… принцессу он вернёт в её позолоченную башню. И будет охранять как живое доказательство своей правоты.
Его жена была ядом, травившим его полтора года. Теперь она станет его лекарством.
Глава 3. Руфин
Пространство вышвыривает Руфина, как камень из пращи, посреди отдалённой улицы региона Меркуриалис. Он впечатывается спиной в фасад здания и только после этого падает на влажный асфальт. Тупая тяжесть боли разливается по всему правому боку. В попытке унять её Руфин подтягивает к себе ноги и усаживается, обняв руками колени. Он зажмуривается и старается дышать неглубоко и медленно. Воздух воняет гарью, озоном и едой из дешёвых забегаловок — не слишком приятная смесь, но Руфина он пьянит. Как пьянил бы всякого, дышавшего рециркулированным воздухом подвалов Юстиции много месяцев подряд. На нём роба заключённого. Последнее, что он помнит до испуганного лица Аттии Аквилины в дворцовом коридоре, — вспышка синего света на похожей неоновой улице, удар по спине и чьи-то мощные руки, утаскивающие его в темноту.
Аквилина.
Руфин накрывает ладонью щеку, где прежде его касалась ладонь Аквилины. Этот невольный жест — попытка удержать ощущение прикосновения, как будто узкий сноп света ещё указывает ему направление.
Под ним холодный асфальт. Он на не самой популярной улице Меркуриалиса, но всё же людей в этом регионе всегда много в любое время суток. Сердце торгового Рима. Местные высотные башни стоят так густо, что даже в ясный день естественный свет не достигает дна улиц. Неоновые рекламные галереи мерцают, как в агонии, освещая не праздных покупателей, а толпу испуганных, растерянных граждан. Они разбегаются и кричат, заглядывая в лица друг друга, залитые светом голограмм. Рассыпаются по ответвлениям улиц, прячутся от отрядов легионеров.
Ему стоит последовать их примеру. Спрятаться и затаиться, пока он не разберётся, что, чёрт возьми, с ним произошло. Он пытается встать, опираясь на скользкую от высокой влажности стену. Тело слушается плохо, через силу. Когда он выпрямляется, под правыми рёбрами простреливает боль.
Сжав зубы, он делает шаг, другой, и встраивается в поток людей, спешащих дальше от центра. Нарастает гул толпы, визжат сирены патрульных гравикаров, перекрывающие друг друга, и где-то вдали слышен приглушённый взрыв. Руфин не вслушивается. У входа в торговый блок он замечает валяющуюся на земле куртку, по которой уже топчутся горожане. Подбирает её и надевает поверх своей приметной одежды. От куртки воняет чем-то кислым, чужим телом. Но Руфину выбирать не приходится. Роба Юстиции уже утратила изначальный цвет под слоями крови и грязи. Большинство жителей в панике не обратят на неё внимания, но от глаз легионеров её не скроешь одними лишь пятнами.
Теперь он может хотя бы голову поднять, оценить, где находится, и сообразить, куда бежать.
В небе, разрезая дым, прожекторы выхватывают из темноты фрагменты фасадов, лица в толпе. И повсюду он. Голографические билборды, мерцающие фасады, мигающие экраны — всё заполонено его лицом. Не тем, что он только что видел в отражении одной из витрин. С плакатов смотрит уверенный в себе, холодный патриций Гай Руфин Фабр. Под изображением пылающая надпись: «МАГ. Обвиняется в измене Республике».
Дыхание перехватывает. Руфин инстинктивно отшатывается, прижимается спиной к стене. Сердце колотится так громко, что, кажется, его слышно над рёвом толпы. Он проводит рукой по коротким торчащим прядям, мысленно благодаря Юстицию за то, что избавили его от самой заметной черты — медно-рыжих волос до плеч, всегда выделявших его в толпе. Для поисков легионеры взяли его устаревшее изображение.
Руфин ныряет в лабиринт боковых улочек. Он не бежит, зная, что это привлечёт внимание, а идёт так спокойно, как только может, прижимаясь к стенам и замирая, когда луч прожектора скользит по улице. Проходит квартал насквозь, петляя по задникам торговых центров, баров и увеселительных заведений, заходя в редкие распахнутые двери, чтобы переждать, пока другие беглецы не скроются из виду. Ему нужно убраться вглубь, в сторону Субуры. Там люди без винкулума — скорее часть пейзажа, чем что-то примечательное.
Он сворачивает в арку, ведущую вниз, в подземный переход. В таких всегда душно и можно нарваться на неприятности. Руфин преодолевает его быстро, втянув голову в плечи и спрятав лицо от камер. Уже на выходе, поднимаясь по замызганной лестнице, он видит их. Патруль легионеров. Их двое, в боевой форме и шлемах с затемнёнными щитками. Они идут медленно, расправив плечи, словно хозяева здесь. Сканируют лица идущих навстречу.
Сердце срывается в галоп. Руфин замирает и, прислонившись к стене, наклоняется. Притворяется, что поправляет ботинок. Он не смотрит на легионеров, но почти чувствует на себе их бездушные, электронные взгляды.
— Эй, ты! — раздаётся металлический, искажённый громкоговорителем голос.
Ледяной ужас сковывает Руфина. Это конец. Пот проступает на его лбу, сливаясь в крупные капли. Он готовится бежать. Его, конечно, поймают и арестуют, и тогда уж неминуемой станет прилюдная казнь.
Но голос обращён не к нему. Подняв голову, Руфин видит как легионер грубо хватает за плечо молодого парня, который слишком нервно озирается. Пока слуги закона заняты им, Фабр, не дыша, проскальзывает мимо, вглубь перехода. Он найдёт другой путь, по которому сможет попасть в регион Субура, миновав врата между регионами. Местные же как-то находят. И он найдёт.
Ночная улица пустынна, подслеповатые окна стандартных жилых блоков смотрят на него стеклянно-равнодушными глазами государственного жилого фонда. Где-то с навязчивой регулярностью капает вода, отмеряя секунды его паники. Руфин идёт, чуть не падая от изнеможения, сворачивая наугад, уходя вглубь лабиринта из серых, стерильных с виду, но душных переулков. Он очень устал. Исчезает запах озона, жжёной пластмассы и дорогих ароматизаторов Меркуриалиса, его сменяют запахи чужих кухонь, синтетического мыла и едва уловимого, но стойкого аромата перенаселённости.
Неоновую рекламу здесь сменяют нацарапанные на стенах граффити-теги банд и кричащие голографические объявления о «быстрых займах» и «работе без винкулума». Архитектура становится проще и грубее. Над улицей, словно паутина, сплетаются бельевые верёвки и гирлянды проводов, тянущихся от официальных сетей к нелегальным пробоям.
Вывески здесь на ломаной латыни с вкраплениями варварских наречий. Люди на улицах другие, они не бегут в панике, а затаившись, наблюдают из теней. Их одежда грязнее, взгляды — острее и враждебнее. Здесь не видно щитов легионов, но Руфин чувствует на себе десятки глаз. Он здесь чужой и понимает это.
Официально это всё ещё регион, где Республика обеспечивает достойный уровень жизни граждан. Субура. Здесь под маской благополучия копится нечто иное. В этих «зазорах» системы селятся те, у кого нет винкулума — чужеземцы, нелегалы, неучтённые.
Спасаясь от этих липких взглядов, Гай Руфин Фабр ныряет в зияющий провал атриума одного из жилых блоков. Внутри, в полумраке, кипит суетливая, но отлаженная работа. Группа из четырёх человек загружает в грузовик ящики с причудливым реквизитом: портативные проекторы голограмм, испускающие блёклые, мерцающие миражи, механические куклы, похожие на людей в потрёпанных туниках, металлические дудки и обтянутые искусственной кожей тимпаны.
Их возглавляет темнокожий, худой, как жердь, мужчина в плаще из материала, меняющего цвет под тон окружения. Его глаза прикрыты полупрозрачной серебристой плёнкой, похожей на бельма. Местная замена официального винкулума.
— Смотри-ка, Мутус, — говорит руководитель, не глядя на Руфина. Его тёмные пальцы перебирают в воздухе невидимые струны, и одна из механических кукол поворачивает голову в сторону гостя. — Нашёл нас клоун для трагедии. Весь в грязи и отчаянии. Очень аутентично.
— Я... я просто прохожу, — хрипит Руфин.
— Все здесь просто проходят, — парирует незнакомец. — Одни — через наше шоу, другие — через наши жизни. От тебя несёт крупными неприятностями. Легионеры поднимут на дыбы все трущобы из-за такого аромата. Мутус, проверь-ка, не прилип ли к нашему гостю чей-нибудь виртуальный ярлык?
Один из грузчиков откладывает в сторону коробку и делает движение рукой с зажатым в ней маленьким аппаратом в сторону Руфина. В воздухе перед ним вспыхивает его же собственное лицо с надписью «разыскивается», как эхо, пойманное в сеть их нелегального оборудования.
У Руфина всё внутри ухает вниз.
— Я Ларвалий, — представляется руководитель, приложив ладонь к груди. — А это Мутус, Кимвал и Сея Пульвис. Мы бродячий театр. Наша деятельность не то чтобы одобряется правительством, но проблем от нас настолько мало, что нас предпочитают не замечать. Вот только после спектакля, который устроили во дворце эти фанатики, на такую благосклонность от легионеров рассчитывать нечего. Можешь присоединиться к нам, если хочешь. Нам как раз не хватает статиста.
— Куда вы отправитесь?
— В порт Гадес.
«Регион Люминис», — понимает Руфин.
Люминис — поставщик продовольствия для Римской Республики. Мысль о том, чтобы бежать именно туда, кажется одновременно безумной и гениальной. Кто станет искать мятежника в сердце продовольственной логистики, среди агрономов и биотехнологов?
Ларвалий понимающе кивает, заметив, как меняется выражение лица Руфина. Он сложил картину.
— Легионеры там тупеют от скуки, а таможенники ищут в контейнерах жучков-вредителей, а не мага-мятежника. Идиллия. И корабли там ходят... во все уголки страны. С грузом продовольствия.
— Согласен, — выдыхает Фабр, не в силах придумать лучший вариант.
Фургон содрогается и с глухим гулом начинает движение, увозя Руфина прочь от кошмара. Его задвинули в самый угол, сразу после того, как Сея Пульвис при помощи грима нарисовала ему другие черты лица, и, кажется, на время о нём забыли. Он краем уха слышал разговоры спутников, но разобрать слов не мог.
Может, они сдадут его первым попавшимся легионерам и разыграют из себя героев, поймавших мятежника. А может, их незаконный статус и спешка убраться из Рима до репрессий сослужат ему добрую службу.
Шторка, отделяющая склад из коробок, сдвигается. Ларвалий, пригнувшись, заходит в узкое заставленное пространство и усаживается на соседней коробке. Серой плёнки на его глазах больше нет, но в полумраке всё равно не разобрать, какого они цвета.
— Почему вы помогаете мне? — это единственная мысль, которая сейчас есть у Руфина, и он озвучивает её.
Артист поворачивается к Руфину, и его пальцы снова начинают свой сложный, невидимый танец в воздухе.
— Ты боишься не только легионеров, Гай Руфин Фабр, но и нас. Это разумно. — Ларвалий пожимает плечами. — Но сейчас — неразумно.
Он раскрывает ладонь. В ней пусто. Но в коробке, за которой он прячется, слышится шевеление. Одна из механических кукол выглядывает из-за края и машет ему. Только сейчас, сосредоточившись, Руфин видит нити.
Тонкие нити света окружают куклу и тянутся через фургон к пальцам Ларвалия, намотанные вокруг них, как на катушки. Они тоже маги. По крайней мере один из них. Руфин немного расслабляет плечи и откидывается на стенку фургона. Прозрачный куб, лежащий рядом на одной из коробок, загорается голубоватым светом. Руфин и Ларвалий одновременно поворачивают к нему лица. На его грани мерцают новости.
«...префект Восьмого легиона столичной префектуры, Марк Домиций Агенобарб берёт на себя руководство операцией по зачистке центральных регионов от остатков мятежников...»
Изображение переключается на дворец. Глашатай с каменным лицом объявляет: «...Гай Юлий Север, легат Восьмого легиона, тяжело ранен в результате подлого нападения во время приёма во Дворце. Временно не может исполнять обязанности...»
Этого… как его там… Валериана даже не упоминают. Горло перехватывает. На грани куба показывают фотографию Домиция. Спокойное уверенное лицо, приподнятый волевой подбородок. Боевая форма безукоризненна, каждый ремень застегнут, каждая нашивка на месте. Не человек, а неумолимая функция военной машины.
Ларвалий беззвучно фыркает.
— Как будто до этого не было понятно, кто на самом деле держит поводья Восьмого. Этот Агенобарб… — он произносит имя с лёгкой насмешкой, — центральными районами не ограничится. Его рвение известно. А ты теперь записан у него в личных врагах.
Он смотрит прямо на Руфина, и в его взгляде читается сочувствие, будто они не оба загнаны в один и тот же угол.
— Этот будет рыть везде. Но в Гадесе у нас есть шанс. Есть знакомые. Люди, ценящие искусство больше, чем военные ордера.
— Хорошо бы так, — отзывается Руфин. Он прислоняется головой к стенке, намереваясь дать отдых глазам.
Руфин зажмуривается, и под веками ему является Аквилина — не окровавленная и застывшая в шоке, а такой, какой он видел её перед провалом. Её тёмные волосы колышутся ночным ветром, отражая отсветы неоновых вывесок. В серых глазах прячется улыбка предвкушения, острая и безрассудная, заставляющая сиять всё её лицо. Её пальцы сжимают его руку с такой силой, будто он — единственное, что удерживает её от шага в бездну, к которому они оба были готовы. Через минуту к ним должны присоединиться Валерия Мессалина и Квинт Гортензий Гортал, но этот миг, это воспоминание принадлежит только ему.