- -
- 100%
- +
Глава 1
— Чего глазеешь, приживалка? Собирай давай! — крикнула свекровь, больно толкнув меня в плечо.
— Простите, задумалась, — машинально прошептала я, собирая замерзшими руками пучки трав с прилавка.
Вечером базар закрывался, нужно было успеть убрать товар до темноты. Я едва держалась на ногах от слабости. Мысли путались, во рту пересохло.
Тем временем через площадь вели молодого бычка. Он фыркал, мотал головой, будто знал свою участь и хотел ее избежать. Я не могла оторвать от него взгляда.
— Нечем тебе думать, припадочная, — фыркнула свекровь и сплюнула на мостовую. — Посмотрите на нее, — обратилась она уже к соседке. — У ней же голова на плечах только для равновесия!
Обе рассмеялись, а я лишь поджала губы. Я привыкла к потоку унижений. Ничего, скоро мы вернемся домой, я заберусь на чердак, лягу у теплой печной трубы на сенной матрац и останусь одна. В тишине.
А бычок на площади все настойчивее тянул веревку, хозяин прикрикнул на него. Голос показался мне знакомым, но с памятью у меня было все хуже. Были дни, когда я поутру и собственного имени вспомнить не могла. Вроде сирота, вроде вдова, а лицо мужа стерлось из памяти, как и чувства. Сознание плыло в тумане, потому я лишь послушно выполняла то, что говорила свекровь. Куда я такая пойду? Кому я нужна?
— И что я с ней нянчусь, — свекровь затянула свою привычную песню. — Умер сын, оставил лишний рот. Видимо сердце у меня доброе, материнское…
Пока свекровь нахваливала себя за сердобольность и вытирала фальшивые слезы, я собирала товар, связывала пучки полыни, колола руки о шипы целебной розы, аккуратно складывала все в старенькую тележку, прилаживала на спину тюки, которые не поместились.
Когда я взвалила на спину последний, бычок снова привлек мое внимание. Он резко дернул веревку, и хозяин не удержал ее. Бык отпрянул назад, сбил ящики с овощами. Послышался возмущенный крик торговца.
Животное, испугавшись громкого звука, шарахнулось в сторону, подавило помидоры копытами и впечаталось задом в телегу. Телега тронулась с места и покатилась под горку в сторону людей.
Горожане отступали, толкались, ругались, а по мостовой катились красные зимние яблоки. Бычок начал бить копытом, шумно раздувая ноздри. Он опустил голову, готовый насадить кого-нибудь на рога.
Бык был совсем близко ко мне, его глаза были широко раскрыты, дыхание сбивалось. И в этот момент я почувствовала его. Он не хотел никому навредить, просто боялся шума, не понимал, куда ему идти. Еще немного, и он был готов сорваться в истерику, крушить и ломать все вокруг.
Сделав шаг вперед, я вытянула перед собой руку и посмотрела животному в глаза.
— Уйди от него, дура, растопчет! — крикнула мне в спину свекровь, но я не шелохнулась.
Каким-то непостижимым образом бык понял меня и замер, готовый прекратить свой спонтанный бунт.
— Вот так, молодец, — прошептала я, улыбнувшись. — Хороший мальчик…
Бык доверчиво потянулся влажным носом к моей ладони, и в этот момент кто-то громко крикнул. В бок животного вонзилась острая пика.
Бык взревел так, что у меня заложило уши, наша хрупкая связь разрушилась вдребезги, разъяренный бычок рванулся вперед. Еще секунда — и он снес бы меня, нанизав на рога, но между мной и ним мелькнула тень.
Я зажмурилась, приготовилась к смерти, но ничего не произошло. Повисла тишина. А когда приоткрыла глаза, то увидела его. Своего неожиданного спасителя. Лорда-дракона, хозяина наших земель.
Лорд Дарклайт стоял между мной и обезумевшим быком. Он удерживал животное за рога с такой поразительной легкостью, на которую обычный человек не был способен.
Впрочем, и без этого принять дракона за человека было невозможно. Он был на голову выше всех на площади, широкие плечи переходили в крепкие руки. Простая рубаха и дорожный жилет сидели на нем не хуже, чем парадный генеральский камзол. От него веяло жаром и спокойной уверенностью хищника.
Бык дергался, хрипел, бил копытом, но не мог сдвинуть его ни на шаг.
Лорд Дарклайт посмотрел быку в глаза и словно загипнотизировал его. Ходили слухи, что любой, кто дольше секунды задержит взгляд на драконе, онемеет. А я оторваться не могла. Сапфировые глаза дракона сверкали в тусклом зимнем солнце так ярко, словно свет исходил изнутри. Воздух наэлектризовался, запахло озоном.
Внезапный порыв ветра растрепал каштановые волосы Дарклайта, прядь упала ему на глаза, заставив раздраженно фыркнуть.
Я бы так и смотрела на его профиль и синие глаза, как жертва смотрит на хищника, но свекровь потянула меня за руку.
— Что под ногами путаешься, юродивая?! Не мешай господину…
Толпа вокруг шумела: кто-то ахнул, кто-то молился. Стражники суетились, расталкивая зевак. Лорд прибыл в город не один, на площадь медленно выезжал экипаж. Из приоткрытого окна высунулась красивая дама с роскошными черными кудрями, собранными в высокую прическу.
— Ну что там? — громко и требовательно спросила она.
Лорд с легкостью оттащил быка в сторону, привязал к столбу. Прежде чем отступить, он проверил надежность узла, словно моряк. Животное больше не сопротивлялось, подчинилось своей участи и стояло, тяжело дыша и покорно опустив голову.
Дракон окинул взглядом площадь, ни на ком не задержав взгляда, и направился к карете. Он прошел мимо меня, снова обдав жаром, а я вдруг осознала, что он только что спас мою жизнь.
Бык мог бы топтать и рвать меня сколько угодно, никто бы не вступился! Я никому не была нужна на этом свете. И пусть для дракона это был пустяк, я почувствовала такую жгучую благодарность, что обрела смелость и сделала шаг вперед.
— Спасибо… — прошептала я, сама не узнав свой голос. — Вы спасли мне…
В тот же миг свекровь резко ударила меня клюкой под колени, и я едва удержалась, чтобы не упасть.
— Поклонись вельможе, дуреха! — рявкнула она, сжимая мой локоть. — Совсем разума лишилась.
Взгляд дракона скользнул по моей скрюченной фигуре, и он лишь коротко бросил:
— Это моя работа, беречь свой народ…
Когда я подняла глаза, то увидела лишь его удаляющуюся спину. Он так и не взглянул на меня.
Лорд подошел к карете и что-то сказал женщине вполголоса, так, что его слов не было слышно за шумом базара. Она наклонила голову, выслушала и еще раз окинула площадь взглядом. Ее губы чуть заметно скривились, словно от неприятного запаха, после чего она неохотно открыла дверцу и вышла.
На ней было ярко-алое атласное платье, совсем не по погоде и не к месту, но сидело оно безупречно, подчеркивая аристократическую белизну кожи и хрупкость фигуры.
Лорд подал ей руку, и она оперлась на нее легко, почти не глядя под ноги. Ступив на мостовую, она тут же приподняла подол, стараясь уберечь ткань от грязи.
— Эк, жена-то у него красавица. Как принцесса из дворца, — протянула свекровь. — Чего он в грязь-то ее тащит?
— Так она впервые у нас, — ответила цветочница, — сначала на сносях была, потом на целебных водах, потом у родных в столице. Третий год уж со свадьбы, а к народу так и не вышла.
Вокруг кареты уже толпились попрошайки. Супруга дракона шарахнулась от них, едва не ступив ногой в навоз, и сморщила свой аккуратный курносый носик.
— И нечего было везти, — пробормотала торговка с соседнего прилавка.
— И правда, — фыркнула цветочница, — от такой бабы милости не дождешься. Смотри, как ее воротит. Пигалица столичная. Разоделась…
Лорд снова подал супруге руку, помогая перебраться через особенно грязный участок, и попрошайки отступили, не решаясь подойти ближе, только тянули руки со стороны и бормотали свои просьбы.
Дракон повел супругу вдоль торгового ряда, что-то тихо рассказывая, наклоняясь так, чтобы слышала только она. Стоило женщине зябко поежиться, как он тут же остановился у прилавка одинокой старушки, купил серый пуховый платок и заплатил серебром, не торгуясь и не считая монет.
— А лорд наш никогда не скупится, — восхищенно вздохнула цветочница. — Зачем на стерве женился?
— Мужик перед красотой не устоит, — вздохнула торговка. — Любовь ослепляет.
— Чего стоишь, недотепа! — свекровь больно ткнула меня клюкой в бок. — Сбор травяной давай, для молодости который! Авось подсуну.
Сгибаясь под весом тюков, я покопалась в тележке и выдала свекрови холщовые мешочки.
— Не любит он ее, — слова сами собой сорвались с моих губ. — И она его не любит…
Свекровь резко ударила меня клюкой по бедру так, что я вскрикнула и инстинктивно отступила.
— Ничего ты не понимаешь, дуреха, — рявкнула она, наклоняясь ко мне так близко, что я почувствовала запах трав и злости, — да он все деньги мира на нее готов спустить. На таких надо смотреть и пользоваться, а не рот разевать.
Она наградила меня еще одним ударом, схватила мешочки с чаем и, забыв о своей хромоте, припустила к ряду, где шел лорд, расталкивая людей локтями и выкрикивая, что у нее лучший сбор для женской молодости и от хвори. Я осталась стоять, потирая ноющее бедро и наблюдая, как она сует товар почти под самый нос дракону, не обращая внимания ни на его супругу, ни на стражу.
Лорд будто не видел старуху, он легко отмахнулся от нее и спокойно провел жену дальше по ряду, не замедлив шага и не обернувшись. Назойливые голоса были для него пустым шумом.
Свекровь шла за ними и навязывалась, но монет ей так и не перепало. Когда они прошли мимо, она злобно сплюнула и вернулась ко мне, бормоча что-то себе под нос.
Цветочница рядом медленно покачала головой.
— А я думаю, ты права, девочка, — сказала она тихо, не глядя на меня, — вон и причина их свадьбы…
Я проследила за ее взглядом и увидела ребенка. Мальчик сидел на руках у няни, укутанный в теплое одеяльце, и с любопытством смотрел по сторонам. Ему было года два, не больше, и в его красивых зеленых глазах не было ни страха, ни брезгливости, только живой интерес к шумному миру вокруг.
Что-то внутри меня сжалось так резко, что на мгновение стало трудно дышать. Я почувствовала резкую боль внизу живота.
Мальчик же нашел глазами родителей и, кажется, немного успокоился.
Лорд так и вел супругу по базару, не отпуская ее руки. У одного из прилавков он остановился, сунул ей в ладонь несколько монет и что-то коротко сказал, указывая на попрошаек. Женщина посмотрела на деньги без особого интереса и кивнула.
Стоило дракону отвернуться всего на мгновение, чтобы расплатиться за горячие пирожки, и этого оказалось достаточно. Женщина шагнула в сторону и вместо того, чтобы подать милостыню, бросила монеты прямо на мостовую и поспешила к карете. Серебро звякнуло о камни, и к нему тут же рванулись люди.
Из-за подачки началась настоящая свара. Кто-то закричал, кто-то потянул другого за рукав, кто-то упал, и шум резко стал громким.
Ребенок на руках у няни вздрогнул, несколько секунд еще держался, поджав губы, а потом расплакался — громко, надрывно, так, что крик прорезал весь гомон.
Жена лорда даже не взглянула в его сторону, а Дарклайт в ту же секунду оставил ее и поспешил к карете. Нянька засуетилась, принялась трясти погремушкой прямо перед лицом мальчика, словно это должно было его как-то успокоить. У меня сердце сжалось, я уже слышала когда-то этот плач. Откуда?
Дракон подхватил сына на руки, поцеловал мокрую щеку, прижал к себе, похлопывая ребенка по спине. Плач стал тише, сбился, превратился во всхлипы. Дракон бросил гневный взгляд на няньку, затем на супругу.
Потом он повернулся, легко вскочил на коня, удерживая ребенка одной рукой, посадил перед собой и увез прочь от шума.
Жена дракона двумя пальцами сняла с плеча платок, словно грязную тряпку, небрежно закинула в карету и залезла следом.
— Это невозможно… — прошептала я, чувствуя, как снова сводит живот.
— Отчего же невозможно, — усмехнулась цветочница. — Ребенку два года, а женаты меньше трех. Ходят слухи…
— Нет, я… — я положила руку на живот и чуть сжала пальцы. — Это мой ребенок. Мой сын…
Цветочница посмотрела на меня, как на сумасшедшую.
— И правда умом тронутая, — прошептала она.
Я замолчала и опустила глаза, потому что знала: если продолжу говорить, думать об этом, то и правда сойду с ума. Тоска, черная дыра в душе и памяти ныла внизу живота. Я узнала этот крик, этого малыша.
Свекровь вернулась к прилавку злее обычного. Ей не удалось разжиться подачками лорда, поэтому досталось мне вдвойне.
Ворча, она несколько раз ткнула меня в живот клюкой и потребовала, чтобы я поторапливалась, а не считала ворон.
Я молча подхватила тяжелую тележку, перекинула через плечо мешок и пошла к дому. Мысли путались, возвращаясь к зеленым глазам, к детскому плачу, к тому странному ощущению, будто ребенок — часть меня.
Свекровь всю дорогу бранилась, жалуясь на неудачный день и на неблагодарных покупателей, на то, что я — ее наказание за несуществующие грехи. Мне было все равно.
Я докатила тележку до нашего небольшого старого дома на отшибе. Пока свекровь пошла греть кости у печи, я отнесла товар в кладовую, аккуратно развесила пучки трав, занесла корзины, подбросила дров, поставила вариться кашу и протерла полы от следов грязи с ботинок свекрови. Снимать обувь при входе в дом ей было лень, ведь за ней убирали.
Когда каша сварилась, я разлила ее по деревянным плошкам. Ей побольше, себе поменьше. Старуха экономила на всем, в том числе на зерне, которое было даже не второго сорта. Оттого еда получалась безвкусной, вязкой, глотать приходилось через силу. Впрочем, свекровь тайком подсыпала в свою миску щепотку драгоценного сахара и бросила горсть сушеных ягод. Она всегда так делала и думала, что я не замечаю.
Мне было все равно, сейчас перед глазами стоял маленький мальчик, его взгляд, плач, руки, сжимающие край одеяла. Откуда взялось это безумное чувство родства?
Может, свекровь права, и я действительно тронулась умом?
Сначала память стала подводить, теперь вот это…
Я с трудом дождалась, когда свекровь доскребет ложкой остатки. Я вышла на легкий морозец, помыла плошки в ледяной воде и держала руки в ней, пока не покраснели. Я умылась несколько раз, пытаясь очнуться от наваждения, но нет. С каждой секундой во мне росла ничем не оправданная уверенность. Где-то там, в особняке на холме мой ребенок!
Сумасшедшая, а ведь я даже не рожала. Разве такое забудешь?
Вернувшись в дом, я тихо проскользнула к лестнице и поднялась наверх, под самый конек крыши. Там, среди старых сундуков и поломанных корзин, лежал набитый сеном мешок, который служил мне постелью. Я осторожно опустилась на него, стараясь не думать ни о холоде, ни о боли в теле, ни о том, что в памяти снова зияла пустота.
Я села на край своей узкой импровизированной кровати и долго смотрела в маленькое мутное зеркальце, висевшее на стене. Из него на меня глядела усталая девушка с растрепанными волосами. Ничего особенного, красивого во внешности — разве что глаза. Большие и зеленые. Как у мальчика.
Я накрыла рот рукой, испугавшись, что на самом деле схожу с ума.
Может быть, я так устала от одиночества и мрака, что выдумываю всякое? С другой стороны, мне всегда говорили, что глаза у меня редкого цвета, особенного. Что у моих родителей были такие же.
Я попыталась вспомнить, от кого я это слышала?
Приют. Теплая рука на плече. Ласковый голос настоятельницы: «У твоей мамы были такие же…» Она сказала что-то еще, но слова ускользнули, словно их никогда и не было.
Поздно вечером, когда в доме уже погас свет и свекровь, казалось, улеглась спать, во дворе скрипнула калитка. Я лежала на своем мешке, но сон все равно не шел, и потому я тихо подползла к щели между досками, откуда было видно часть кухни внизу.
В дом вошла цветочница, кутаясь в платок. Свекровь тут же поднялась.
— Никак долг пришла вернуть, пока муженек не видит? — прищурилась она.
— Да, собрала вот, — цветочница протянула ей увесистый кошель. — Спасибо, что выручила. Хоть и под процент.
Свекровь ловко спрятала кошель в складках юбки.
— Я добрая душа, сама знаешь. Вон, невестку свою непутевую кормлю, в долг даю нуждающимся, в храме помогаю.
— За невестку ты меня извини, — вздохнула цветочница. — Думала, наговариваешь на нее. Нормальная девка, работящая, даром что память от горя потеряла, да такое бывает на свете. Но сегодня она как про ребенка сказала, так я и поняла. Сумасшедшая она.
Я вздрогнула и невольно прижалась щекой к холодной доске, чтобы лучше слышать.
Свекровь насторожилась.
— Это про какого ребеночка-то?
— Да вот, стоит что-то, стоит, а как скажет: «ребенок это мой, у лорда на руках». Так я и обомлела. Ты гляди за ней, как бы не учудила чего. Камнями за такое забить могут, как будешь жить без помощницы?
Свекровь заметно подобралась, выпрямилась, даже перестала напоминать старуху. Голос ее стал сухим и деловым.
— Послежу, уж я послежу. Спасибо, дорогая.
Свекровь проводила цветочницу до самой калитки, а потом вернулась в дом, тщательно заперла дверь и постояла, прислушиваясь к тишине. Похоже, хотела убедиться, что я уже сплю.
Я замерла, стараясь дышать как можно тише.
Немного постояв, свекровь направилась к сундуку, что прятала под кроватью.
Этот сундук она открывала редко. Ключ всегда висел у нее на шее, на потертом шнурке, и даже днем она не снимала его, будто боялась, что кто-то сунется без спросу.
Свекровь вынула ключ из-под ворота и, присев на корточки, будто колени у нее вовсе и не болели, отперла замок. Крышка скрипнула, и она быстро сунула внутрь руки, перебирая мешки и свертки, пока не достала несколько нужных. Она поспешно разложила их на столе, выудила понемногу листьев из каждого, а потом начала перетирать их в ладонях, смешивая между собой в глиняную миску.
По дому потянулся запах. Я узнала его. Лечебный отвар, которым она частенько поила меня, чтобы поддержать хрупкое здоровье.
Глава 2
Я забралась на свой мешок, подтянула к подбородку тонкое лоскутное одеяло и долго лежала, прислушиваясь к сопению свекрови. Она что-то приговаривала, шептала, ворчала без остановки. В итоге я провалилась в чуткий беспокойный сон.
Мне снилась весна. Теплая, светлая, с запахом молодой травы и влажной земли. Я шла по холму в легком сарафане, и ветер путался в волосах, а вокруг цвели травы, раскачиваясь под солнцем. Внизу раскинулась знакомая деревенька, а чуть в стороне стояло белоснежное здание приюта. Там всегда пахло хлебом и мылом, и по утрам нас будили колокольчиком.
Во сне было спокойно, легко, будто все плохое осталось где-то далеко. Я стояла, смотрела вниз и вдруг почувствовала, как в животе что-то мягко шевельнулось, словно кто-то осторожно толкнулся изнутри.
От неожиданности я резко проснулась, хватая ртом холодный воздух. Сердце колотилось, а странное ощущение еще несколько мгновений жило внутри, прежде чем раствориться, оставив после себя легкую ноющую тяжесть.
Такое чувство приходило и раньше. То ли воспоминание, то ли сон, то ли что-то еще, чему я не находила объяснения.
— Спускайся, ягодка моя, — донесся снизу голос свекрови.
Услышала, небось, что я проснулась. Наверняка сидела и дожидалась. Я похлопала глазами, приходя в себя. Судя по лучам солнца, пробивающимся сквозь щели, уже середина утра. Обычно мне не удавалось поспать дольше рассвета. Если я не вставала сама с первыми петухами, то меня будил удар клюки по спине.
А сегодня мне ни с того ни с сего дали выспаться. Прекрасное чувство, только за что такой праздник? И голос свекрови был какой-то уж непривычно ласковый, сладкий. Стало совсем не по себе.
— Иду, матушка! — крикнула я в ответ, быстро поднимаясь.
Я наспех оделась, заплела волосы, закрепила их узлом на затылке и спустилась вниз. На столе уже стоял завтрак, а свекровь суетилась у печи, наливая в кружку горячий отвар.
— Покушай, дорогая, устала ты. Всю ночь плакала по сыночку моему. Скучаешь, чай, по мужу.
Я только вздохнула. Лица своего мужа я почти не помнила, как ни старалась. Женаты мы были всего ничего, ушел сразу после свадьбы, погиб на войне, как герой. Только и его она не часто вспоминала, ночами не плакала, на могилу не ходила.
Так что вряд ли мне за добрую память мужа стол накрыли. Точно задумала чего.
— Не голодна я, спасибо, матушка, — попыталась возразить я, но мне настойчиво указали на табурет.
— Ешь, ешь… всю жизнь с животом мучаешься. А здоровье-то оно одно.
Я с неохотой опустилась за стол.
— А вы, матушка?
— А я поела уже. Ешь, ешь. Сил набирайся, ягодка.
Внутреннее чутье подсказывало, что здесь что-то не так. Вчера клюкой под ребра била, а сегодня ягодкой называет.
Я взяла ложку и стала есть под пристальным надзором. Она буквально в рот заглядывала. Каша сегодня была гуще обычного, и вкус у нее казался странным, непривычно сладким.
Свекровь никогда не жаловала мне сахар, берегла его, а тут не поскупилась. Сладость будто прикрывала что-то еще, едва заметную горечь, которая оставалась на языке после каждой ложки.
Я запила кашу отваром. Он был таким, как всегда. Насыщенно травяным, после него щипало кончик языка и немного немели губы. Свекровь поила меня им частенько, приговаривая, что это для меня полезно.
Я быстро доела, допила кружку и поднялась из-за стола.
— Спасибо, матушка, — сказала я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — На двор схожу и на рынок собираться будем.
Свекровь лишь кивнула, вид у нее был довольный.
— Плошку за собой помой!
Я взяла грязную посуду и вышла во двор. Пока мыла, заметила, что остатки каши в моей плошке отличались от тех, что были в ее. Я присмотрелась, принюхалась. И точно.
Мне стало совсем не по себе. Уж чтобы мне еду отдельно варили, такого за всю жизнь я не припомню. Да и зачем? Значит, не обмануло чутье. С умыслом все сделано.
Помыв плошки, я побежала в нужник. Я закрылась там, глубоко вздохнула, зажмурилась и сунула два пальца в рот, очищая желудок.
Странно, но мне сразу стало как-то легче.
Я вернулась к колодцу, наскоро вымыла руки, прополоскала рот, избавляясь от остатка горечи, и пошла с чистой посудой в дом.
Свекровь метнула на меня короткий взгляд, холодный и колючий, будто никакой утренней ласки и не было.
— Долго ходишь, — буркнула она. — Работы, что ли, мало? На рынке уж наше место заняли, небось.
Ни «ягодки», ни заботы в голосе не осталось. Передо мной снова стояла та самая старая, вечно недовольная женщина, которая еще вчера колотила меня клюкой за любую провинность.
Я молча прошла к печи, ощущая, как внутри медленно оседает тяжелое чувство несправедливости. В голове будто постепенно прояснялось. Я решила на всякий случай ничего не говорить, опустить глаза, как обычно, да делать, что говорят.
Я принялась собирать тележку на рынок, складывая мешочки с травами и пучки кореньев, проверяя, все ли на месте. Руки работали привычно, сами по себе, а мысли становились все яснее.
Свекровь сперва молчала, только тяжело вздыхала за спиной, а потом, как обычно, начала торопить.
— Шевелись давай, солнце уже поднялось, а ты все копаешься. Думаешь, народ тебя ждать будет?
Я подтянула ремни, взялась за ручки тележки и пошла к воротам. Свекровь заковыляла следом, не переставая ворчать, что все приходится делать самой, что помощницы хуже не найти, что с такой работой далеко не уедешь.
Вскоре от утренней доброты не осталось и следа. В спину летели привычные упреки, жалобы, тяжелые вздохи. Только внутри теперь что-то неприятно ворочалось, не давая привычно опустить голову и пропустить все мимо ушей.
Это было несправедливо.
— Если бы не я, ты б на улице жила с бездомными псами! — бросила свекровь, тяжело перешагивая через лужу.
— А может, лучше с псами? — вырвалось у меня само собой.
— Чего? Сказала чего? — не расслышала она.
— Чихнула, матушка, чихнула, — спохватилась я.
— Ты мне не болей! Корми тебя, грей, лечи…
К счастью, впереди уже показалась рыночная площадь. Наш привычный ящик, на котором мы раскладывали товар, оказался свободен. Я поставила тележку, начала вытаскивать мешочки, расставлять связки трав, прижимая их камнями, чтобы не унесло ветром.
Холодный ветер гулял по пустой площади, поднимая пыль и гоняя обрывки соломы.
Свекровь поежилась.
— Посижу у старьевщика. Нечего мне кости морозить, и так народу нет.
И, не дожидаясь ответа, она заковыляла в сторону лавки.
Когда она ушла, мне вдруг стало легче дышать, словно с плеч сняли тяжелый груз. Я медленно выпрямилась и огляделась. Площадь и правда пустовала, редкие прохожие спешили по своим делам, не задерживаясь.
И почему я живу в этом полупустынном месте? Почему не ушла от свекрови? Неужели в приюте, где я выросла, не нашлось бы для меня работы, пусть даже поломойкой?