Общество летучих мышей

© Мамон А., текст, 2026

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2026

Глава I

Мы с тобою так странно близки,

И каждый из нас одинок[1].

На Всехсвятском кладбище, склонившись над свежей могилой, стояли книгопродавщица и вор-карманник. Агата Львовна не стала проявлять излишнюю скорбь и марать перчатки. Осип тоже скоро перестал бросать горсти земли одну за другой, провожая свою благодетельницу, и удалился. Ажурный парасоль с оборками в руках девушки отбрасывал причудливые узорчатые тени, тянувшиеся вслед за усопшей глубоко под землю. Следуя за ними взглядом, Агата Львовна наблюдала, как могильщик каждым энергичным движением лопаты хоронил ее прежнюю жизнь.

Для сантиментов было слишком жарко. Прошлой владелице книжной лавки приспичило умереть именно в начале сентября, когда закрытое траурное платье ощущалось подобно тесному кокону. Посему ее преемница не стала соблюдать церемонию до конца и, положив букет в новое ложе старой знакомой, поспешила покинуть обитель духов. Эту даму волновали дела более приземленные, чем скорбь.

– Осип! Нам пора.

Юноша ее не слышал. Покинув на время свою спутницу, он гулял среди добротных деревянных крестов, аккуратных надгробий, скамеек и деревьев, робко читая искусно высеченные имена и даты и подсчитывая в уме, сколько было этим людям, когда Ося только родился.

Здесь, окруженный мертвыми, он чувствовал себя еще более потерянным и чужим, чем в приюте для сирот. Ему казалось, что вот-вот из-под земли вырвутся костлявые пальцы и утянут за собой туда, где ему, кровопийце, и место. Деревья, все еще одетые в листву, пытались спрятать в своей тени, но свет солнца, отражаясь от пяти куполов с крестами, все равно вливался в глаза жидким золотом и выжигал нутро. Звон колоколов был подобен ржавому лезвию: такой же острый и отравляющий кровь. Наконец сквозь него прорвался недовольный голос Агаты. Стало спокойно. Она вновь пришла, чтобы вырвать его из кошмара.

– Sapristi![2] Нашел место для променада! Чего ты тут копаешься?

– Да думаю, это же кладбище для богатых. Наверняка они много побрякушек с собой унесли.

– Вот уж нашел о чем беспокоиться. Не хватало, чтобы ты тут, как собака, рыться начал. Зови извозчика. Нас, должно быть, уже ждут.

– Неужели все? Так быстро оплакала? Поражаюсь, как ты не убила старушку раньше.

– Она учила меня говорить по-французски, жаль, что не успела обучить тебя изъясняться хотя бы на родном.

– Как ты груба! С чего бы это? Неужели Агата Львовна все же тоскует по подруге? Даже перчатки черные напялила в такую жару. – Осип игриво взял ее под локоть. Про себя Агата решила, что в этот день он был похож на расстроенное пианино чуть больше, чем обычно. Такой же громкий и раздражающий. Взять бы и выкинуть к чертям собачьим.

– Не суй свой нос куда не надо. Лучше займись делом.

В открытой коляске мало того, что трясло, так еще и обдувало горячим сухим воздухом. Бессмертные едва ли могли погибнуть из-за подобных мелочей, но обостренные нечистым духом чувства делали поездку по городу в солнечный день подобной прогулке по огненной геенне. Колеса и копыта задорно стучали по мощеной дороге, напоминая звон новых монет. Витражи купеческих домов переливались всеми цветами. Сквозь запах пыли просачивались ароматы специй и духов, повсюду слышались разные голоса и языки. Осип наслаждался тем, что может лицезреть великолепие города с высоты коляски. Встреча с Агатой несколько лет назад превратила мечты маленького сироты в амбиции еще не состоявшегося буржуа, но тем не менее не исправила некоторые его наклонности и пагубные привычки.

– А в завещании какие имена написаны?

– Такие же, как и в паспортах. – Поддельными документами они были обязаны покойной Клавдии Никифоровне, собственно, как и новой фамилии и даже отчеству, что она дала им в честь своего давно ушедшего на тот свет брата.

– А какое у тебя было до паспорта?

– Агата, я всегда была Агатой. – Ей было плохо и без его вездесущего любопытства, кислого, как перебродившее вино: из-за всех этих траурных приготовлений она дурно питалась последние два дня, а теперь еще тело подбрасывало на каждой кочке, пока на ухо жужжал Осип. Всего несколько бумаг отделяли ее от приближения к высшему свету Ростова. А после можно и спокойно провести вечер у себя в комнате за чтением книги.

– Ой, да будет тебе блекотать[3].

– Следи за языком!

– Приехали. Двадцать копеек. – Прокуренные зубы извозчика издевательски блеснули, купаясь в золотых лучах.

– Как двадцать? Желтая бляха – десять.

– Сударь, да какой же это, по-вашему-с, желтый? Ну темный, может, молочный, не спорю, должно быть, на солнце потемнел. У меня зубы желтее, чем эта бляха, ей-богу.

– Обманули дурака на четыре кулака. – Стоило Осипу оплошать, как голос Агаты стал на порядок веселее. – Будешь распускать нюни – такие, как он, так и продолжат смеяться над тобой, Ося.

Агата намеренно произнесла его неполное имя, которым называла лишь в моменты неудач. Да еще как… С нажимом, будто прижигала рану. Ее нравоучения чаще всего ощущались именно так. Чертовски больно, но отрезвляюще. Да, ему действительно следовало уточнить цену сразу. Молодому человеку ничего не оставалось, кроме как заплатить полную стоимость, однако извозчик получил больше, чем ожидал. Рядом с башмаком упала маленькая зеленая булава каштана – Осипа тут же осенило. Когда обманувший его мужчина поехал дальше, колючий шарик полетел вдогонку и попал аккурат в темечко обидчика.

– Ну и придурок, господи прости.

Агата открыла дверь с золотистой ручкой в форме льва и уже собиралась войти, но обернулась и внимательно оглядела своего спутника. Вся затея строилась на том, что они были похожи: оба кучерявые, черноглазые и высокие. Это вполне соответствовало надписи в поддельных документах о степени их родства. В остальном же они являлись полными противоположностями. Осип любил поговорить, но по большей части – ни о чем, Агата же, наоборот, иной раз казалась диковатой, зато неплохо разбиралась в вопросах продажи книг и во всем, что было связано с документами.

– Сделай лицо, будто ты образованный молодой человек. – Осип втянул щеки и выгнул одну бровь. – Болван, я серьезно. По завещанию книжный магазин получаешь ты. Кто вообще может тебе что-то доверить?

– Агата, это вопрос бумаг, а не доверия. Если написано, что мое, то мое. Дворяне сколько лет так живут, и ничего.

– Только попробуй ляпнуть что-то подобное при нотариусе.

Наконец она отступила, позволяя ему галантно придержать дверь. Агата подумала, что если он продолжит держаться подобным образом, то, может, все у них и получится. Названые брат и сестра быстро поднялись по лестнице, прошли узенький коридор и остановились у кабинета с дорого выглядящей табличкой. Нотариус открыл дверь, стоило им только подойти. «Ну что за необычайное чутье на деньги!» Агата улыбнулась и протянула руку для поцелуя, про себя радуясь, что никогда не выходит на улицу без перчаток. Нотариус с жиденькими усами, одетый в коротковатый пиджак и еле сходившийся на животе жилет, пригласил их за стол. Осип был рад, что сел не напротив этого тучного мужчины. Казалось, еще чуть-чуть, и круглая, обтянутая тканью пуговка выскочит и вонзится в глаз…

– Значит, вы по поводу завещания покойной Клавдии Никифоровны Фаворовой?

– Именно так-с. – Агата легко наступила на ногу сидящему рядом, чтобы слишком не усердствовал, кивая. Сейчас был его момент. Осип не мог попасть впросак. Впервые ему предстояло назвать свое ненастоящее отчество гордо, а не посмеиваясь в трактире с другом ранних лет. – Осип Львович.

– Приятно познакомиться. С Агатой Львовной я уже имел удовольствие общаться… Значит-с, так. С завещанием все ясно, однако ж ваши документы… вызывают вопросы. Не могли бы вы показать их вновь для сверки.

– Конечно… – Осип повернулся к спутнице, ожидая, что та вытащит особенно ценные для них обоих бумаги, но вместо этого она лишь быстро перебила его:

– Конечно, нет. Они остались дома. Мы не стали их брать за ненадобностью. Вы же уже видели их.

– Даже не знаю, Агата Львовна… – Рука Агаты, из-под которой еле-еле виднелась купюра, проплыла по глади стола. – И правда, зачем снова перепроверять. Выписка готова. – Загребущая ладонь легла сверху. С натянутой улыбкой Агата выдернула свою и тут же засобиралась, подхватив документ.

– Приятно иметь с вами дело. До свидания.

– Надеюсь, скорого.

Ответ они уже не услышали, унося ноги как можно скорее. Ступеньки сменялись одна за другой, приближая заветную дверь. Все удалось. Осип решил, что этим вечером пойдет развеяться, что бы ни сказала на это Агата. Назад отправились пешком. То, чего они боялись больше всего, закончилось не так затратно, как могло бы, но девушка, конечно, раскошеливаться во второй раз за день на коляску не стала.

Поразительное везение на этом не закончилось: Осип по пути то случайно сталкивался с мужчинами, в карманах пиджаков которых удачно оказывались деньги, то поднимал оброненные женщинами пакеты, попутно прихватывая браслеты и бусы, у которых оказывались чересчур хлипкие застежки, – в общем, день удался, Осип набрал и бумаги, и металла и возвращался так, словно взял Аустерлиц. Агата, занятая своими большими надеждами, не обращала внимания на него и была застигнута врасплох трамвайным звонком. Казалось, за эти годы все уже привыкли к грохочущим железным коробкам: упитанный рыжий кот с блестящей шерстью вальяжно обошел вздрогнувшую от испуга особу и ухом не повел. Осип лишь покатился со смеху, глядя на Агату.

– Это ж «крейсер»! Чего бояться? Ей-богу, только с тобой в колясках по городу разъезжаю. Трамвай же удобнее!

Щеки девушки налились кровью то ли от смущения, то ли от стыда. Но скорее от злости.

– Эта вещь тебе нравится только оттого, что туда помещается больше народу. Хвастайся, скольких сегодня зевак обобрал?

– Да откуда ты…

– Я живу дольше тебя. И зрение у меня лучше, чем у этих бедолаг.

– То-то с тебя вечно сыпется.

– Смотри, как бы в итоге не стрясли с тебя. Теперь мы с тобой Агата и Осип Фаворовы, владельцы книжного магазина и комнат сверху. Я очень долго ждала этого момента. Смотри, как бы бессмертие не обратилось в бесконечную муку.

– Бубнишь, как старуха. Ай! Да понял я, все, мне в ту сторону, до вечера…

Глава II

Буду весел я до гроба,

Удалая голова[4].

Осип не злился на свою названую старшую сестру. Как можно? Она спасла его жизнь, которая должна была закончиться одним промозглым февральским днем среди слякоти и крови. Даже носила кольцо, которое он ей однажды преподнес в годовщину своей смерти. Себе он купил такое же – в пару с ней. Этим вечером перстень, как обычно, блестел на его руке, в которой трепетал веер игральных карт.

В трактире «Волк» в Никольском переулке ламп было мало – экономили на электричестве. Они здесь были и не к месту. Марево табачного дыма разделяло столы белесыми ширмами, пропитывая своим запахом одежду посетителей, будто ставя на них клеймо. В этом таинственном полумраке червовый валет ждал свою даму, и вот они уже сливались в танце, поднимаясь вместе с клубами дыма все выше и выше, туда, где Осип никогда не был. Здесь же и пиковая, которой пугают детей, что лишь дева в вечном трауре, встречающаяся к несчастьям и горестям. Крести, подобные тем, что блестят на куполах, под которыми ему не приносить клятвы, бубны – деньги, текущие красной рекой, питающей чернозем. Туз в рукаве да шестерки и ни одной дамы – вот и все, чем располагал молодой человек в этот вечер, но и этого было вполне достаточно. Его друг детства Сенька думал так же.

– Чего улыбаешься, Осип? Али дамку козырную надыбал?

– Все-то тебе дамы да дамы, Сенька, надо бы быть посерьезнее.

– Не все такие везучие, как ты. Старшая сестра неожиданно объявилась, приютила, обогрела. Взять в толк не могу, отчего ты все еще с нами якшаешься. Мог бы у своей Агаты Львовны денег свистнуть. – Арсений знал его чуть ли не лучше, чем самого себя. Он помнил, что в детстве у Осипа волосы были светлее, что родинок было меньше, что почти незаметная рытвинка под бровью – от ветрянки, а также что никаких родственников у него не было, имя дали ему в детском доме, а вся его любвеобильность – издержки воспитания. Осип с самого детства был очень красив и даже мил, пока не открывал рот. Громкий, улыбчивый, он питался любовью воспитательниц и зачастую избегал наказания, хотя почти всегда был зачинщиком всяких шалостей, драк и краж. Тот, кто сидел сейчас напротив, не был прежним Осей, и Арсений никак не мог взять в толк, что именно произошло и отчего было так необходимо что-то скрывать от друга, с которым прежде делился всем вплоть до последней крошки.

– Перестань. Я уже говорил, что никогда денег у нее не возьму.

– Ой-ой-ой, да ты размяк. У классных дам в приюте брал, у девушек на базаре – тоже, а у Агаты Львовны – ни-ни.

– К чему мне обижать свою благодетельницу, когда у меня такой невезучий друг. Вот тебе на погоны.

– Специально держал шестерки, чтобы надуть меня! Какая же ты шельма, Осип Львович!

– Ты даже не представляешь.

Шестерки он специально не собирал. Первую никак не мог выкинуть, а вторая была предпоследней картой в колоде. Осип вообще никогда не понимал людей, которые запоминают все выбывшие карты, придерживаются какой-то стратегии… Какой смысл играть, если знаешь, каков будет исход? В этой жизни у него не было в планах ничего, кроме веселья. Говорят, что удача снисходительна к таким, как он, и молодой человек отчаянно верил в это.

Послышался треск. Вот незадача! Рядом с печью уже были сложены обломки приговоренных в очередном бою стульев, а завсегдатаям все мало – вновь решили пустить в расход целые. То, что начали двое, обычно охватывает и всех остальных. Многие сами бросаются в омут с головой, других подхватывает опасное течение. Бьется стекло, трещит дерево, разлитая выпивка впитывается в пол вместе с кровью. Во время своей недолгой смертной жизни Осип тоже любил драться.

Агата называла это плебейскими привычками, но ее стерильно чистый мир богатства никогда бы не смог сравниться с пьянящей смесью хмеля и металла в воздухе, когда стены еле сдерживают человеческий вихрь ярости и веселья одновременно. Когда сплетается светлое и темное, смех и крики. Здесь никто не заметит, как один не очень высокий молодой человек, зажав своей жертве рот, вцепится в шею и будет наслаждаться самым пряным рубиновым вином, которое только может предложить трактир. Потом он юрко нырнет в месиво рук и ног, на ходу вытирая рукавом порозовевшие губы, отвесит кому-то пару случайных тумаков и, с красными от духоты и удовольствия щеками, упадет в объятия прохладной ночи.

Вдвойне приятнее наслаждаться последними теплыми вечерами, когда рядом такой же раскрасневшийся, слегка потрепанный друг. Сенька, выскочивший из трактира вслед за приятелем, даже не представлял, что именно они празднуют, но разделял с Осипом тот редкий момент, когда неожиданно воздух начинает пахнуть небывало сладко, а дома и деревья вокруг окрашиваются в оранжево-розовые цвета догорающего заката. Было так хорошо, что Осип не мог понять, отчего другу еще засветло не терпелось оказаться в унылой комнате, которую приходилось делить с такими же не знавшими денег людьми.

– Каждый вечер она вывешивает белье на ночь. – На балконе, огороженном хлипкой фанерой и остатками чьей-то крыши, стояла девушка. Вот забава, такая же рыжая, как Сенька.

– А ты смотришь на белье ее мужа… Ай! – Осип отпрыгнул в сторону: тычок локтем пришелся ему прямо под ребра.

– Нет у нее мужа. Это панталоны ее бабушки.

– Какова красота!

Рука Осипа привычно потянулась к дикому винограду, обвивавшему похудевший косой забор из дырявых дощечек. Его лоза закручивалась, подобно кудрям молодого человека, а плоды были столь же темны, как его глаза. Рот наполнился кисловатой сладостью.

– Тьфу! – Маленькие косточки полетели вниз. Сенька же был слишком занят своей нимфой у бельевой веревки. Его губы слегка приоткрылись, и этого было достаточно, чтобы Осип смог закинуть приятелю в рот пару мелких виноградин.

– Осип! Ты совсем сдурел? – взвыл Сенька.

Прекрасная дева в поношенном, но чистом платье наконец обратила свой взор вниз. Вот только за ее спиной уже стояла грозная хозяйка панталон.

– Дашка, ну чего ты копаешься? – Проследив за взглядом внучки, она прямо-таки подпрыгнула от злости. – Ах вы, шалопаи негодные! Кто вам разрешал чужой виноград есть? Вы из какого двора? А ну-ка пошли вон! Я найду на вас управу…

Старушка подхватила корыто – бывалые воришки почувствовали: дело дрянь. В следующее мгновение разгневанный громовержец низверг еле остывшую воду наземь. Сенька успел забежать в подъезд, Осип же, смеясь, перемахнул через забор и выглянул из-за него.

– На Богатяновской открылася пивная! – затянула торчавшая над виноградом голова.

– Там собиралась вся компания… – подхватил в темноте подъезда Сенька.

– Черти окаянные! Да вы замолчите сегодня или нет?!

– Куда изволите? – Извозчик оказался именно там, где нужно. Запамятовав неприятное дневное путешествие, Осип вновь не обратил внимания на цвет бляхи. В разгоряченном состоянии его мог дурачить кто угодно, а он и рад развлекать плутов, среди которых был не самым последним человеком.

– На Бардачную!

Бардачная, она же Черняевская, она же Восточная, представляла собой цветник, не вянущий ни промозглой осенью, ни морозной зимой. Улица так и манила запахами масел и духов, доносящимися из приоткрытых окон, на подоконниках которых кое-где сидели мечтающие нимфы. Осип, несмотря на растущие доходы, всегда был вхож лишь в один дом со средними расценками. И из всего обилия благоухающих цветов он выбирал чаще всего один и тот же.

– Добрый вечер, Евдокия.

– Добрый, Ося.

Как всегда, он аккуратно взял ее под локоть, как светскую даму, и повел вверх по лестнице, которая, казалось, все сужалась и сужалась, – в комнату, где бывал практически каждую неделю. В этот раз их неспешное восхождение прервал мужчина, которого Осип видел впервые. Слишком хорошо одетый для публичного дома со смешными расценками, слишком быстро покидавший обитель жриц Афродиты, он завладел вниманием юноши, но ненадолго.

Стоило двери закрыться, как Осип приподнял холодной с улицы рукой подбородок девушки и поцеловал ее в губы. В первую встречу Евдокия со страху отскочила и чуть не покатилась с лестницы – из того небольшого количества клиентов, что она имела, только этот вел себя подобным образом. Ее глаза прикрывались, огни ламп с приглушенным светом меркли и сливались, когда его поцелуи спускались ниже и острые зубы вонзались в мягкую плоть, срывая с уст громкий вздох.

– Ося, зачем ты каждый раз так скоро уходишь, если платишь за всю ночь? – Этот вопрос звучал так часто, что он перестал отвечать. Просто как-то тоскливо смотрел в ее глаза, в которых его отражение походило лишь на призрак мальчишки, что в первый раз переступил порог этой комнаты. Потом он всякий раз отворачивался и больше не глядел на нее, пока не уйдет.

– Доброй ночи, Евдокия.

Стоило ему исчезнуть в темноте коридора, как Евдокия зарывалась лицом в подушки, чтобы никто не слышал горького плача. Осип был таким красивым, добрым и нежным, что мысль о его неминуемой утрате причиняла больше боли, чем неотесанные мужчины, которые не смогли позволить себе публичные дома получше. Она знала, она чувствовала – скоро наступит день, после которого он не вернется, и последний нежный лепесток ее души сгниет, разлагаясь среди всеотравляющих жестокости и разврата.

Осип же, к сожалению или счастью, не ощущал ничего, покидая последнее место, где его знали еще до смерти, где сам он помнил все вплоть до количества ступенек, высокого порога и цвета балдахина над кроватью. Он шел пешком, вдыхая свежий воздух, с каждым днем наполняющийся запахами осени, и думал, как вернется в магазин, прошмыгнет мимо высоких деревянных стеллажей, цокая башмаками по плитке, напоминающей шахматную доску, погладит кошку Мэрилин и спросит у Агаты, как она отужинала.

Фонари погасли. Теперь в ночи светились лишь полумесяц, нависший над городом угрожающе острым, холодным серпом, и глаза Агаты, переливающиеся, словно только что отчеканенные монеты. Подобно остальным хищникам, вампиры предпочитали охотиться в темное время суток. В ночной прохладе наслаждаться приемом пищи было гораздо приятнее, а скрывать маленькие преступления – легче. Тем не менее для представительниц женской нечисти имели место определенные препятствия. Вид юной девушки без сопровождения в это время наводил мужчин на некоторые мысли, а иногда и побуждал к действию. Все это было в высшей степени омерзительно, поэтому обычно Агата и Осип ужинали вместе, как и подобает странной, не совсем полноценной семье. Этим же вечером поганец променял охоту с ней на увеселения и откровенно разозлил названую сестру. Про себя пожелав ему проиграть в карты все, что он нагреб сегодня на улице, она еще раз окинула взглядом переулок и прислушалась: совсем рядом раздавалось чье-то мерное сердцебиение, заставляющее ее поджилки трястись в предвкушении. Почти сразу же последовало разочарование: в воздухе витал кислый запах перегара.

– Доброго времени суток, любезнейшая из дам, сколько, ик, стоит нынче, ик, за ночь? – Наученная горьким опытом, она хотела пройти мимо. Страха не было. Один слабый мужик в угаре едва ли мог ей навредить, Агата лишь желала избежать столкновения. Пьяница, вероятно, не особо хотел оставаться в добром здравии. Прежде чем девушка успела сделать несколько шагов, ее локоть сжали и потянули на себя. В лицо ударило хмельным смрадом. – Ишь какие мы важные, я, может, тоже не пальцем деланный.

Агата закатила глаза от раздражения: день так хорошо начинался, а вместо пира в честь победы ее ждал протухший ужин из богадельни. Делать было нечего, к тому же кто она такая, чтобы переходить дорогу госпоже Судьбе?

В этот раз Агата начала снимать испачканную одежду трясущимися от гнева руками, едва переступив порог. Она определенно не была одной из тех, кто боялся замарать платье, но ее воротило от въедливого запаха обреченности и нищеты, которым была пропитана сегодняшняя жертва. Даже отыгравшись на его запястье, владелица книжного магазина не могла успокоиться. За достаточно долгую жизнь ей довелось перетерпеть много унижения, и теперь ее вряд ли мог оскорбить вшивый забулдыга. Звонкое цоканье каблучков о плитку слегка подбодрило ее. Теперь этот сверкающий пол принадлежал ей наряду со всеми книжными шкафами и их содержимым, настольной лампой, комнатами сверху. Это все было ее, и скоро весь Ростов будет знать об этом, если уже не знает. Набрав ванну, она начала остервенело тереть кожу мочалкой, пытаясь избавиться от ощущения грязи, когда дверь скрипнула.

– Черт тебя подери, Осип! Сколько раз я говорила не заходить в ванную, если свет включен?! – Молодой человек, едва успевший увернуться от летящей в него мочалки, вытер пену со лба. – Везет же мне сегодня на бродяг. Проиграл все, что можно, и пришел просить на карманные расходы?

– Я живу как карта ляжет, ты живешь как свет прикажет. Еще одно слово, и я не стану говорить хорошую новость.

– Еще одно слово, и я вылезу из ванны.

– Агата Львовна, я еще не прожил столько, чтобы заслужить. Нас пригласили на званый вечер завтра в Клуб приказчиков. – Осип весело помахал письмом, которое обнаружил на прилавке, – должно быть, служанка получила от почтальона и оставила там, где хозяева смогут заметить до ее возвращения с утра, и стал наблюдать, как ее ресницы со сверхъестественной скоростью хлопают от удивления. Сами члены клуба ее не очень интересовали, но вот купцы, которые за входную плату часто отдыхали на их вечерах… Совсем другое дело. С такими людьми дружбу водить полезно.

– А ну-ка неси письмо сюда! – Агата отвернулась к окну, ожидая, пока Осип усядется на плитке, прислонясь спиной к ванне, и протянет вверх руку с корреспонденцией. В такие моменты он действительно напоминал ей пригретую собаку. Пальцы коснулись плотной дорогой бумаги. По мере чтения накопленное за день напряжение растворялось в паре, поднимающемся к потолку.

– Я молодец?

Агата взяла письмо в левую руку, чтобы еще раз насладиться каждым словом столь любезного приглашения на вечер с купцами в честь возвращения одного из них из Франции, а правую – спустила вниз, играя с кудрями Осипа и невесомо выводя спирали на его коже своими острыми ногтями. Молодой вампир, блаженно прикрыв глаза, вдыхал запах мыла и поглаживал печатку с агатом.