Всемогущая

Глава 1

Третий час ночи. Я лежу на спине и ненавижу весь мир. Просто смотрю в потолок, ощущая, как внутри разливается знакомая, липкая пустота. Спина будто вросла в этот видавший виды диван; я чувствую себя частью старой пыльной мебели. Каждая секунда бессонницы тянется бесконечно, оставляя за собой только глухое бессилие.

А над головой — бум-бум-бум-бум. Басы продавливают бетонную плиту; перепонки вибрируют в такт чужому веселью. Этот звук не просто раздражает — он вбивает меня глубже в матрас. Сверху кто-то смеётся. Победно. По-хозяйски. Будто он один здесь живой, а все остальные — просто декорации, серые тени, лишенные права на тишину.

— Спасибо за дон, ребята! Вы лучшие!

Слова сливаются, но интонацию я узнаю сразу. Эта пьяная, легкомысленная радость человека, которому плевать, кто находится под ним. Человека, который дышит полной грудью, пока я пытаюсь вспомнить, как это — просто вдохнуть без кома в горле.

Он не знает, что такое головная боль, от которой хочется выть. Не знает, каково это — лежать в темноте и считать удары собственного сердца, потому что заснуть невозможно: слишком громко кричат мысли о том, кем я была и кем стала.

— Мне нельзя убивать людей, — шепчу я как мантру.

В этом звуке нет морали. Только глухая, изматывающая усталость того, кто слишком сильно хочет просто исчезнуть.

Шестая ночь. Шестая грёбаная ночь, когда какой-то клоун в домашних штанах решает, что весь дом обязан участвовать в его стриме. Сжимаю кулаки под одеялом; магия отзывается мгновенно — знакомая до оскомины дрожь в кончиках пальцев. Тёплая, пульсирующая. Она всегда там, на самом краю, ждёт одного желания.

Один звук — и не будет ни басов, ни смеха, ни этого дурацкого «спасибо за дон». Могу вырубить звук в его голове. Заставить уснуть стоя и видеть кошмары до самого утра. Превратить компьютер в груду металлолома и с наслаждением смотреть, как он будет пытаться стримить с телефона. Я могу всё. Но не хочу.

Мой дар — не подарок. Это бомба замедленного действия, которая выжигает изнутри. Я просто смертельно устала быть той, кто всё чинит, исправляет и тянет на себе. Если сейчас щёлкну пальцами — что изменится? Тишина вернётся, но я всё равно не усну. Пустота внутри не лечится отсутствием шума за стеной.

Сажусь на диване. Свешиваю ноги; ступни ледяные, даже носки не надела, и этот холод кажется единственным честным ощущением за день. Потолок дрожит от басов. В груди разрастается такая тоска, что хочется сжаться в комок и просто перестать существовать. И дело не в магии. А в том, что меня никто не видит. Совсем. Я здесь как прозрачное стекло: сквозь меня смотрят, но не замечают.

Встаю. Натягиваю джинсы с пола — пыльные, заношенные, но сейчас плевать. Нахожу кеды на ощупь, не включая свет; смотреть на свою жизнь при электричестве слишком больно. Толстовка пахнет чужим порошком; эта мелочь вдруг бьёт наотмашь — даже запах на мне не мой. Всё здесь чужое. Каждый сантиметр города, каждый вдох воздуха кричит о том, что я здесь лишняя.

Выхожу в подъезд, шаркая кедами. Лампочка на лестнице моргает — то ли умирает, то ли издевается над моим состоянием. Пахнет прелым ковром и кислым борщом из тридцать второй квартиры — запахи обыденности, к которой я так и не приспособилась. Пол холодный; студёный воздух пробивает подошву, поднимаясь к коленям и вытесняя остатки тепла.

Поднимаюсь на один пролёт. Останавливаюсь перед дверью. На ней — жёлтая наклейка: «Осторожно, злая собака». Собаки нет. Проверяла в первую ночь: магия показала пустую квартиру и одинокого парня перед тремя мониторами. Ни собак, ни кошек, никого, кто бы его ждал или любил. Только он и его отражение в тёмном экране после завершения стрима. Тогда мне стало почти жалко его — два одиночества в одном бетонном склепе.

Сейчас — нет. Сейчас мне плевать на его пустоту, потому что моя стала слишком тяжёлой, чтобы нести её одной.

Смотрю на дурацкую наклейку и чувствую, как в груди закипает злая энергия. Та самая ярость, которая приходит, когда доходишь до предела. Мне больше не нужна просто тишина. Хочется, чтобы кто-то наконец заметил, что я существую. Даже если для этого придётся стать кошмаром наяву.

Медленно поднимаю руку. Пальцы всё ещё дрожат, но теперь не от холода, а от предвкушения столкновения. Не собираюсь использовать заклинания — это было бы слишком просто и безопасно. Хочу почувствовать этот конфликт кожей; услышать живой голос, который не предназначен для тысяч людей в чате, а обращён лично ко мне.

Давлю на кнопку звонка. Долго. Не отпускаю, чувствуя, как пластик вжимается в подушечку пальца. Потом ещё раз. И ещё. Хочу, чтобы этот звук пробил его пузырь самоуверенности; чтобы он почувствовал то же раздражение, которое сжигало меня всю неделю.

Голос за дверью матерится. Шаркает тапками. Щёлкает замок. Дверь распахивается с резким звуком; в лицо ударяет запах энергетика и перегретого пластика.

Он стоит на пороге — взлохмаченный, в домашних штанах с каким-то нелепым принтом и расстёгнутой рубашке на голое тело. В руке — почти пустая банка энергетика. Глаза блестят, под ними глубокие тени, но он улыбается. Эта лёгкость пугает: будто ему только что подарили новую игрушку, и эта игрушка — я.

Он не спешит говорить. Медленно, с нарочитым удовольствием осматривает меня с ног до головы — от растрёпанных волос до сжатых в кулаки ледяных пальцев. В этом нет ни капли смущения за то, что он разбудил весь дом. Только ленивое любопытство. Он делает глоток, причмокивает и облокачивается плечом о косяк, перекрывая выход.

— Оу, — тянет он хриплым от ночного ора голосом. — Кажется, ко мне забрела какая-то потеряшка. Ты из какой сказки сбежала, солнце? Или это новый тренд в ТикТоке — приходить к соседям в три часа ночи в таком виде, чтобы собрать донаты на жалость?

Он усмехается, и этот оскал не имеет ничего общего с дружелюбием. Это уверенность человека, который привык быть центром внимания, пока остальные остаются фоновым шумом.

Внутри меня что-то опасно вибрирует. В кончиках пальцев вспыхивает знакомый жар; магия отзывается на его высокомерие, требуя ударить в ответ.

— Если пришла жаловаться на звук, то сразу спойлер: мне плевать. Мой чат в восторге, донаты летят, значит — шоу продолжается. Так что давай, вываливай претензию максимально кратко, а то у меня там катка горит и тиммейты — полные нубы.

В горле пересыхает. Это не страх — просто физическое истощение от необходимости объяснять очевидное человеку, который живет в вакууме. Хочется либо ударить его по этой самодовольной физиономии, либо просто упасть на холодный пол и больше никогда не вставать.

— Слушай... — голос звучит хрипло, надломленно, будто я не говорила несколько лет. Смотрю ему прямо в глаза; в моем взгляде нет никакой «потеряшки», которой он меня назвал. Только выжженная пустота.

— Может... просто выключишь музыку? Я настолько устала, что...

...что даже злиться на тебя нет сил.

Плечи непроизвольно опускаются. Весь боевой настрой, с которым я поднималась по лестнице, исчезает в одно мгновение. Теперь передо мной не просто шумный сосед, а живое воплощение всего, что я ненавижу в этом мире: наглая, пустая уверенность в собственной значимости.

Смотрю на его расстёгнутую рубашку, на банку энергетика и вдруг осознаю, насколько мы оба сейчас жалки в этом пустом подъезде. Он со своим виртуальным королевством и я со своим настоящим миром, который меня выплюнул.

— Я просто хочу спать, — добавляю шёпотом. — Пожалуйста. Просто... выключи это.

Я стою перед ним в старых джинсах и чужой толстовке, с ледяными пальцами и выжженным сердцем, и прошу милости у человека, который считает жалость «трендом из ТикТока».

Внутри магия недовольно ворочается; требует справедливости, требует стереть эту ухмылку с его лица одним движением руки. Но я подавляю импульс. Потому что если я сейчас использую силу, я снова стану той, кто «всё может исправить». А мне хочется быть просто человеком. Человеком, которого услышат.

Он скрещивает руки на груди. Разглядывает меня — бледную, с красными глазами, в мятой толстовке — с таким удовольствием, словно я какой-то забавный уродец.

— Ой-ой, посмотрите, какая у нас тут уставшая принцесса. Бедняжечка, целый день бумажки перекладывала?

Он смеётся. Коротко. Сухо. Этот смех бьёт под дых, оставляя после себя противное чувство липкой грязи.

— Слушай, твои проблемы со сном — не моя забота. Я тут стрим веду, у меня контент. А ты хочешь, чтобы я дропнул всё ради твоего тихого часа? Смирись, солнце. В этом доме другие правила.

Он отступает на шаг в квартиру; даже не думает убавлять громкость. Пол под кедами мелко дрожит. Бас такой мощный, что вибрация проходит сквозь подошву, въедается в кости; всё тело начинает гудеть в такт этой музыке. В висках пульсирует тяжёлая, свинцовая боль.

Магия покалывает пальцы. Сильнее, чем до этого. Она больше не ждёт — она рвётся наружу, требуя разнести этот фасад из бетона и самоуверенности в щепки. Ярость подпитывает её, превращая привычное тепло в обжигающий жар.

— То есть нормального языка ты не понимаешь? — мой голос больше не дрожит. Он становится холодным, как лёд в Этерии; и в этом холоде просыпается что-то, чего я сама от себя не ожидала.

Парень замирает. Дверь не закрывает, но и навстречу не делает ни шага. Брови медленно ползут вверх; в глазах вспыхивает опасный огонёк — так смотрят на кого-то, кого можно безнаказанно раздавить. Он делает ещё один глоток энергетика, нарочито громко сглатывает и снова переводит взгляд на мои сжатые пальцы.

— «Нормальный язык»? — переспрашивает с видом, будто я заговорила на мёртвом диалекте. — Слушай, милая, нормальный язык — это когда ты просишь вежливо, а я решаю, стоит ли вообще тратить на тебя время. А сейчас ты пытаешься играть в «строгую девочку», но выглядишь так, будто тебя только что выплюнул старый пылесос.

Внутри что-то окончательно лопается. Без взрыва — просто тихий щелчок предохранителя. Вся тоска, чувство чужеродности и бессилия внезапно сжимаются в одну точку. Мне больше не хочется быть «хорошей». Или «невидимкой». Смотрю на него и понимаю: он не просто шумный сосед. Он — воплощение того самого высокомерия, с которым я боролась всю жизнь. И сейчас мне до смерти хочется разбить этот образ к чертовой матери.

Он вдруг подаётся вперёд, вторгаясь в моё пространство так резко, что я невольно задерживаю дыхание. Пахнет химическим цитрусом и перегретым железом системного блока. Голос становится тише, в нём сквозит неприкрытый яд.

— Решила тут за главного побыть? Серьёзно? — он усмехается, глядя прямо в глаза. — Твой максимум — это написать жалобу в ТСЖ или поплакать в подушку под мои басы. Так что давай, попробуй ещё раз. Сделай так, чтобы мне стало интересно. А то пока твой перформанс — это просто скучный кринж.

Он начинает медленно закрывать дверь, даже не глядя на меня, будто я — всего лишь досадная помеха, которую можно вычеркнуть из реальности одним движением руки.

Внутри что-то окончательно обрывается. Больше нет ни усталости, ни тоски. Только ледяная ярость.

Смотрю ему в глаза и резко упираюсь ногой в дверь, мешая её закрыть; чувствую, как металл сопротивляется натиску.

— Ты не понял, кому перешёл дорогу, малыш.

Щёлкаю пальцами. Звук тихий — сухой щелчок, почти ничего. Но мир за его спиной гаснет мгновенно. Всё. Мониторы, неоновые ленты, гудящий системный блок — всё, что было его тронным залом, умирает на месте. Тишина падает такая резкая и тяжёлая, что закладывает уши. В висках оглушительно шумит кровь.

В квартире теперь темно. Только тусклый жёлтый свет из подъезда выхватывает его лицо. Рот открыт. Глаза вытаращены. Он выглядит так, будто у него только что вырвали сердце вместе с проводами.

— Стрим окончен.

Разворачиваюсь, чтобы уйти. В груди разливается странное, почти забытое чувство силы.

Сначала наступает абсолютная, вакуумная тишина. Кажется, в его мозгу происходит короткое замыкание: он пытается сопоставить реальность с тем, что только что произошло. А потом из темноты доносится звук — резкий, яростный выдох.

— Что за... — он не договаривает.

В следующее мгновение я не успеваю даже среагировать. Его рука вцепляется в плечо, дёргая назад с такой силой, что я вскрикиваю. Он не действует осторожно — буквально зашвыривает меня обратно в проём двери, перекрывая единственный путь к отступлению.

Я ударяюсь спиной о косяк; физический удар выбивает весь триумф. Его дыхание совсем рядом, обжигает кожу; в нём больше нет лени или насмешки. Только концентрированный гнев, от которого воздух вокруг начинает искрить.

— Ты что, бл**, сделала? — голос больше не звучит насмешливо. Он вибрирует, переходя в низкий, опасный рык. — Ты хоть понимаешь, что натворила, мелкая дрянь?!

Я замираю, прижатая к стене. Триумф испаряется, сменяясь острым, почти забытым ужасом. В Этерии всё было иначе: магия была законом, инструментом. Но здесь, в тесном подъезде с запахом энергетика, я сталкиваюсь с чем-то куда более непредсказуемым — с неконтролируемой человеческой агрессией.

Пальцы до боли сжимают плечо. Он сейчас не просто сосед — он тот, у кого в одно мгновение отобрали всё, что было дорого. Смотрю в его глаза: любопытство исчезло. Осталась только тьма и желание уничтожить того, кто посмел коснуться его «святыни».

Пытаюсь вдохнуть, но воздуха не хватает — он слишком близко, занимает всё пространство, вытесняя меня из реальности. Магия внутри снова начинает пульсировать, но теперь это не уверенный поток силы, а хаотичные разряды. Она пытается защитить меня, отбросить его прочь, но тело предательски дрожит.

Я хотела, чтобы меня заметили? Что ж, теперь он видит меня. Видит слишком отчетливо. И это внимание оказывается куда страшнее всей той серой пустоты, в которой я жила последние недели.

Он отпускает меня так же резко, как и схватил, и делает шаг назад в темноту. Слышу, как он лихорадочно, почти с паникой щелкает кнопкой включения компьютера. Щелчок. Тишина. Снова щелчок. Ничего.

— У меня там финал турнира! Пятьдесят тысяч зрителей! — он разворачивается; в полумраке его глаза кажутся черными провалами. — Если это какой-то твой дебильный пранк или ты вырубила рубильник в подъезде... клянусь, я превращу твою жизнь в такой же ад, какой эта ночь стала для меня.

Он снова нависает всей массой, пытаясь задавить присутствием. В взгляде теперь не просто высокомерие, а ослепляющая ярость. Но где-то за этим гневом проскальзывает секундное замешательство. Он ведь видел: я не двигалась. Не трогала провода. Просто щёлкнула пальцами — и его мир рухнул.

— Как ты это сделала? — спрашивает тише; в голосе просыпается опасное, хищное любопытство. Так смотрят на странный вирус или на зверя, который внезапно обернулся и оскалился. — Говори. Сейчас же.

Пальцы снова сжимают плечо. Больно. Резко. Ногти впиваются в ткань толстовки и кожу под ней — ещё немного, и останутся синяки, которые будут напоминать об этом вечере всю следующую неделю.

И вдруг... эта боль срабатывает как переключатель. Усталость, душившая меня последнее время, отступает, оставляя после себя звенящую пустоту. Внутри становится ясно и пугающе холодно.

— Донаты — ничто, — говорю я. Голос звучит спокойно, медленно, почти гипнотически. Эта уверенность обволакивает, создавая невидимый щит между мной и его яростью. — Человеческое отношение — вот что важно.

Медленно перевожу взгляд на его руку, всё ещё сжимающую плечо, а затем смотрю ему в лицо. Теперь я не смотрю снизу вверх — я смотрю сквозь него, видя всю его беспомощность перед силой, которую он не может ни понять, ни контролировать.

— Одним щелчком я могу сделать так, что твои подписчики не увидят ни одного стрима. Никогда. Твоя карьера может закончиться прямо сейчас, в этой темноте подъезда.

Делаю едва заметный вдох. Взгляд становится жестким.

— И думаю... тебе пора извиниться.

Он замирает. На одну короткую, сладкую секунду в его глазах мелькает страх. Настоящий. Животный. Тот самый, который невозможно сыграть на камеру. Вижу, как он хочет отступить; тело инстинктивно подаётся назад, но гордость оказывается сильнее. Он заталкивает этот страх глубоко внутрь, под слои своей привычной маски.

Медленно отпускает моё плечо. Отступает на шаг. Запрокидывает голову и издаёт громкий, театральный смех. Фальшивый. Я слышу эту фальшь даже сквозь изнурение — она звучит как треснувшее стекло.

— Ого, у нас тут проснулась моралистка! «Человеческое отношение»... Ты сейчас серьёзно? Это что, цитата из какого-то зашкварного паблика по психологии?

Он делает шаг в сторону, обходя меня по кругу, словно изучает странный механизм, который внезапно сбоит. Смех затихает, но на губах остаётся кривая ухмылка — теперь она кажется мне не пугающей, а почти жалкой.

— Слушай, ходячий ты наш спецэффект, — снова этот ядовитый, растянутый тон, но теперь в нём чувствуется напряжение. — Думаешь, если напугала меня на секунду фокусом с электричеством, то я сейчас упаду на колени и буду умолять о прощении? Что ты себе вообразила? Что ты теперь здесь главная, потому что умеешь играть в «выключатель»?

Он внезапно останавливается прямо передо мной. Слишком близко. Не касается, но я чувствую жар его тела — он не греет, а обжигает. Он наклоняется к моему уху, понижая голос до шёпота; по коже пробегает мороз, а сердце делает один тяжёлый, глухой удар.

— Извиняться? Это для слабаков. Для тех, кто боится последствий. А мне плевать на твои угрозы. Если действительно можешь что-то сломать — ломай. Но помни: когда начинаешь войну с кем-то вроде меня, будь готова к тому, что я выжгу всё вокруг тебя просто чтобы посмотреть, как ты будешь выживать в пепле.

Стою неподвижно, чувствуя дыхание на щеке. В этот момент мне становится почти смешно. Он угрожает мне «пеплом», не понимая, что я сама — пепел всего своего прошлого мира. Что я уже выжила в пустоте, которая была куда страшнее любого его гнева.

Он отстраняется и смотрит на меня с пугающим азартом.

— Так что засунь свою мораль куда-нибудь подальше. Хотела тишины? Получай. Теперь в моей квартире гробовая тишина. Довольна? А теперь проваливай к себе, пока я не решил выяснить, как именно работает твой «щелчок» и где у тебя кнопка выключения.

Он заканчивает фразу и замирает, глядя на меня победно, будто выиграл важный матч. Медленно выдыхаю; внутри окончательно утихает паника, оставляя место странному, почти азартному спокойствию.

— А если я докажу, что всесильна?

Парень замирает. Лицо на мгновение становится непроницаемым, но в глазах вспыхивает жадность игрока, увидевшего на столе ставку, превышающую всё его состояние. Складывает руки на груди. Ухмылка возвращается, но теперь она другая — в ней нет прежнего пренебрежения, только холодный, аналитический интерес.

— «Всесильна»? — он пробует слово на вкус, растягивая гласные. — Ого. Мы перешли от «человеческого отношения» к комплексам бога? Быстро меняем тему.

Делает полшага вперёд, сокращая расстояние до минимума; чувствую его горячее дыхание на лбу. Смотрит сверху вниз — теперь в этом взгляде прямой, неприкрытый вызов.

— Ладно, допустим. Допустим, ты не просто умеешь вырубать свет в доме с гнилой проводкой. Докажи. Прямо сейчас. Сделай что-нибудь такое, что невозможно списать на статику или удачное совпадение. Покажи свой великий скилл. Или признай, что ты в полном тильте и пытаешься самоутвердиться за мой счёт.

Я не отступаю. Даже не моргаю, глядя прямо в эти чёрные глаза.

— Надоел твой сленг, — произношу тихо, но твёрдо. — Сейчас ты будешь говорить как нормальный человек.

Поднимаю руку. Он не успевает отшатнуться. Даже не пытается — заворожённый или слишком уверенный в своём превосходстве. Касаюсь пальцем его лба, чуть выше переносицы. Кожа горячая, влажная от энергетиков и бессонницы.

Маленький магический импульс. Тёплый. Почти нежный. Будто кто-то мягко выдохнул ему в лицо, смывая всё лишнее.

Зрачки расширяются мгновенно, поглощая радужку; тело пробивает дрожь — от плеч до самых кончиков пальцев. Вижу, как судорожно дёргаются руки по швам. Он открывает рот, чтобы снова засмеяться или укусить меня своим ядом, и застывает.

Слова застревают в горле. Он хмурится — теперь не зло, а сосредоточенно, будто пытается поймать ускользающую мысль. Смотрю на него, не отрываясь. Лицо меняется на глазах: уходит вечное напряжение с челюсти, он перестаёт сжимать зубы. Расслабляются плечи, опускаются руки.

Парень делает глубокий вдох — первый по-настоящему спокойный вдох за весь этот бесконечный вечер.

В наступившей тишине становится слышно, как в глубине квартиры тихонько потрескивает остывающий системный блок. Сосед выглядит так, будто его выдернули из эпицентра хаоса и внезапно забросили в стерильный белый зал.

Моргает. Один раз. Другой. Взгляд, который ещё секунду назад был колючим, становится... чистым. Почти прозрачным. Снова открывает рот; я внутренне сжимаюсь, ожидая новой порции сарказма, но он просто молчит.

— Что за... — начинает он, и голос звучит совершенно иначе. Исчезла нарочитая хрипотца и издевательский надрыв. Теперь он говорит спокойно, ровно, почти мягко. — Что ты сейчас сделала?

Поднимает руку и касается того места на лбу, где был мой палец. Движения стали плавными, лишёнными дёрганой энергии стримера-перфекциониста. Смотрит на меня — теперь в глазах нет ни вызова, ни злости. Только недоумение и странная, пугающая ясность.

— Я... я чувствую себя так, будто из моей головы выкачали весь этот шум, — произносит он тихо, почти про себя. — Впервые за несколько лет я слышу... тишину. Настоящую тишину.

Делает шаг назад — не чтобы прогнать меня, а чтобы осознать происходящее. Смотрит на свои руки, потом снова на меня. Впервые без привычной усмешки. Без маски. Он просто смотрит с искренним, живым интересом.

У меня внутри что-то сжимается. И это не магия. Что-то другое, давно забытое, тёплое и болезненное одновременно. Улыбаюсь — устало и почти невесомо.

— Удивила?

Парень молчит. Пауза затягивается. Он продолжает изучать моё лицо, и в его взгляде больше нет того высокомерия, которым он привык прикрываться. Сейчас он выглядит... уязвимым. Слишком открытым для этого мира и для меня. Медленно качает головой; в этом движении нет отрицания — только молчаливое признание поражения.

— Удивила, — тихо говорит он. И слово звучит странно, потому что в нём нет ни капли сарказма. — Ты не просто удивила. Ты... ты только что взломала мою систему защиты одним касанием.

Делает короткий, почти неосознанный вдох и слегка прищуривается. В глазах возвращается тот самый острый интеллект, который он так тщательно прятал за маской зумерского цинизма и токсичности. Он больше не ведет себя как капризный стример; сейчас передо мной стоит взрослый человек, способный анализировать происходящее с холодным рассудком.

— Это не гипноз и не воздействие на нейромедиаторы, — произносит он задумчиво, словно анализирует сложный код. — Ощущение слишком... органическое. Словно ты просто убрала помехи из радиоэфира.

Делает полшага ко мне; на этот раз в движении нет ни капли угрозы. Только какое-то лихорадочное любопытство.

— Кто ты такая на самом деле? — спрашивает он. — И почему до этого момента позволяла мне вести себя как последнему подонку?

— Не важно, — отвечаю я. Внутри шевельнулось сожаление: я не должна была так явно демонстрировать силу, но теперь уже ничего не попишешь. Слишком много открыла.

Он улыбается. Заинтересованно. Без того издевательства, которое обычно сквозит в каждой его интонации.

— Теперь мне действительно любопытно. Каков предел твоих возможностей?

Смотрю на него. На парня, который ещё пять минут назад был наглым троллем, а сейчас стоит передо мной — растерянный, тихий и... даже симпатичный в этой своей уязвимости.

— Нет предела, — говорю я уверенно. — Хочешь денег? Могу заполнить твой банковский счёт так, чтобы хватило на три жизни вперёд. Хочешь подписчиков? Организуем.